Роан подхватил её под живот, заставил приподняться над креслом и ускорился. Анора вскрикнула, снова ударила его и выгнулась, когда удовольствие захватило её. Он не остановился, пока собственная разрядка не прошла через тело, заставив его прижаться к ней и на несколько мгновений забыть о горящей спине. Но ненависть от этого не уменьшилась.
Анора выпрямилась и поправила платье. На её щеках оставался румянец, волосы растрепались, однако голос уже был привычно ровным.
— Приведи себя в порядок. И можешь идти. Пока.
Когда Роан вышел, на лестнице уже погасили свет. До своей комнаты он дошёл, опираясь о стену и у двери услышал, что Дан кашляет за перегородкой. Ему не хотелось, чтобы тот проснулся, начал расспрашивать, насколько больно было в этот раз, и жаловаться, как тяжело было ему самому вчера. Поэтому он оставил лампу погашенной и на ощупь нашёл чистое полотно. Рубаха прилипла к спине, видимо, крови сегодня было больше. Он смочил её водой и подождал, пока ткань можно будет отвести без резкого рывка. По тому, как болела спина, Роан уже знал: скоро прибавился ещё один шрам.
***
К обеду на следующий день Роан закончил с воротами и пришёл есть, пока на кухне ещё разливали похлёбку. На дальнем конце общего стола сидел мальчишка дроу, сын одной из женщин дроу, работавших в прачечной. Он дождался, когда кухарка отвернётся, завернул булочку в салфетку и сунул за пазуху. Роан видел, как тот после этого взялся за ложку и принялся хлебать похлёбку с таким усердием, что кухарка обернулась, посмотрела на пустую тарелку и положила туда ещё одну булочку.
— Эту съешь сейчас. Мать за своей вечером сама придёт.
Мальчишка покраснел и спросил, можно ли ему оставить обе. Кухарка сказала, что тогда придётся оставить и похлёбку, потому что на пустой желудок булочки есть незачем. Он помедлил и взялся за ту, что лежала на тарелке. Пока Роан смотрел, как он ест, придерживая локтем свёрток за пазухой, ему вспомнилась груша, которую он однажды целый день носил в кармане.
Ему было двенадцать, а Аделии десять. Она пожаловалась ему, что за обедом ей всегда достаются твёрдые груши и, пока дождёшься, чтобы они поспели, кто-нибудь уносит их в кухню для пирога. Наутро, когда садовник перебирал снятые с дерева плоды, Роан попросил одну и выбрал на ощупь самую мягкую. Он мог отдать её Аделии, когда она вышла из дома с Мареной, но девочки спорили, кому первой кататься на качелях, и ему захотелось дождаться, пока она останется одна. К вечеру груша успела помяться, а на светлом боку появилось пятно, которое никак нельзя было выдать за след от ветки.
Аделия нашла его сама за кухней, где он сидел на низкой стенке и пытался решить, съесть грушу или выбросить, пока её никто не увидел. Она забралась рядом и спросила, почему он вчера ушёл, не дослушав, что Марена сделала с её тетрадью. Роан сказал, что его позвали, и вынул грушу. Ему сразу захотелось спрятать её обратно. Пятно оказалось с той стороны, которой он повернул плод к Аделии, и она успела увидеть, что он собирался ей дать.
— Утром она была целая. Я могу завтра принести другую, садовник ещё не все снял.
Аделия откусила с целого бока и протянула грушу ему. Сказала, чтобы он тоже ел, пока она рассказывает, иначе ей придётся всё повторять, когда он опять куда-нибудь уйдёт. Роан откусил там, где она оставила ему место, а потом держал грушу между ними, пока Аделия рассказывала про тетрадь. Марена нарисовала на последней странице лошадь и уверяла, что это вовсе не её рисунок, хотя больше никто в доме не рисовал лошадям по пять ног. Аделия сердилась на сестру и тут же начинала смеяться, стоило ей дойти до того, как они пересчитывали ноги, чтобы позвать мать и показать ей доказательство.
Роан в тот вечер чуть не пропустил ужин. Ему нравилось сидеть, прижавшись плечом к Аделии, и слушать, как она сбивается на подробностях, которые ей самой казались смешными. Он уже несколько месяцев выискивал поводы заговорить с ней, а когда она сама пришла за кухню, даже не сразу поверил, что её никто за ним не послал. На следующий день он снова сел на стенку, на этот раз с пустыми карманами, и остался там до ужина. Аделия появилась с тетрадью. Роан отодвинулся, чтобы ей хватило места, и она опять села к нему плечом к плечу.
На кухне Варденов мальчишка допил похлёбку и убежал, всё так же придерживая свёрток. Похлёбка у Роана успела остыть, хотя он пришёл на кухню голодным и собирался взять добавку. Он доел и отнёс миску кухарке. В последние годы он редко позволял себе вспоминать Аделию днём. На работе обычно нужно было думать о том, куда ступаешь и кто стоит рядом, а за едой хватало одного чужого слова, чтобы тебя позвали. Теперь он вышел во двор и ещё помнил, как Аделия, досказав про тетрадь, вытерла липкие пальцы о юбку и попросила никому не говорить, потому что ей уже на этой неделе запретили пачкать платья.
У караульной его нашёл управляющий. Он держал папку, которую обычно сам относил в кабинет госпожи Аноры, и спросил, можно ли уже пользоваться большими воротами. Роан сказал, что можно, но до вечера лучше придерживать правую створку, пока мастер не закрепит петлю окончательно. Управляющий на этот раз выслушал его до конца и велел передать караулу, чтобы так и делали. Потом попросил отнести папку госпоже Варден, раз Роан всё равно идёт к дому.
В кабинете у Аноры был гость. Роан остановился у приоткрытой двери, откуда слышал, как она спрашивает, кто теперь разбирает дела в доме Сарель. Он успел удивиться слову «теперь», прежде чем незнакомый мужчина объяснил, что Вейру Сарель уже похоронили. Анора уточнила, вернулась ли младшая дочь в Лаверн, и мужчина ответил, что видел её карету на дороге. О старшей он ничего не сказал.
Анора спросила, кому теперь писать по поводу проезда, но гость предложил сперва узнать, на кого оформлены земли. Тут она заметила Роана в дверях и велела оставить папку. Он вошёл, положил её на стол и вышел, пока они снова обсуждали дорогу. Когда-то он думал, что, услышав о смерти Вейры, почувствует облегчение, но сейчас его прежние мучения казались баловством, а вспоминать об Аделии было больно и бессмысленно. Она замужем, и у неё наверняка множество дроу для утех в постели. За дверью ещё разговаривали, и он мог бы задержаться, но там уже перешли к тому, сколько времени обозы тратят на объезд.
Глава 3
Письмо Аноры Варден принесли утром, когда Аделия собиралась позвать Тессу и решить, сколько комнат оставить открытыми до зимы. Дроу с дорожной сумкой ждал в дверях, пока она прочитает, кому оно адресовано. «Госпоже Аделии Эймар, хозяйке дома Сарель». Под её именем ещё оставалось место, и Аделия машинально поискала глазами имя матери, хотя гонец уже объяснил, что госпожа Варден просила передать письмо ей лично. Она велела накормить его и отпустить, потому что ответа сейчас всё равно дать не могла.
Анора начала с соболезнований, а потом попросила открыть проезд по старой дороге через посёлок Ольховец. Она писала, что её обозы тратят на объезд по Тальнику почти полдня, а возчики, если разрешить им ездить коротким путём, будут покупать в посёлке еду и корм для лошадей. Дом Варден возьмёт на себя ремонт дороги и при необходимости пришлёт своих людей чинить её после весенней распутицы. Из письма выходило, что Аделии оставалось назначить день, когда можно пускать первые обозы, и с этого дня у жителей появится новый заработок, а у неё станет одним расходом меньше.
— Тесса, ты что-нибудь знаешь про дорогу через Ольховец? — спросила Аделия, когда экономка пришла к ней. — Госпожа Варден пишет так, словно осталось решить, когда начать оплачивать ремонт.
Тесса служила в доме столько, сколько Аделия себя помнила. У неё была тёмно-серая кожа и светлые, почти бесцветные глаза, которые с возрастом стали слезиться на ветру. Когда-то Аделия ходила за ней по всему дому и выпрашивала ключ от чулана, где хранились старые игрушки. Теперь пожилая дроу ждала, пока она позволит ей подойти к столу. Аделия подвинула для неё стул и развернула письмо, чтобы та могла разглядеть подпись.
— Она опять просит проезда, госпожа? Вот ведь никак не угомонится. Я думала, после прошлого раза уж не напишет.
— Она и прежде обращалась к матери? Здесь ни слова о том, что они уже об этом говорили.
— Несколько раз за последние годы. Госпожа всякий раз велела передать, что проезда не будет, — Тесса провела ладонью по колену и поправилась. — Госпожа Вейра, я хотела сказать. Последнее письмо она попросила убрать к остальным и даже отвечать на него не стала.
Аделия спросила, объясняла ли мать причину. Тесса покачала головой и посмотрела на пустое кресло за письменным столом. У неё на глазах выступили слёзы, но она всё-таки принялась объяснять, в каком шкафу Вейра держала прошения, пока Аделия не попросила её сперва посидеть немного. Тесса осталась на стуле и призналась, что утром снова велела принести к завтраку варенье, которое любила госпожа Вейра. На кухне поставили банку на поднос, и никто не осмелился спросить, кому её теперь подавать, потому что сама Аделия его терпеть не могла за приторность.
Старые письма нашлись в шкафу под счетами за прошлый год. Тесса принесла их вместе со свёрнутым планом посёлка и сказала, что госпожа держала их рядом. Аделия разложила прошения по датам. В первом Анора просила пропускать два обоза в неделю, во втором уже хотела пользоваться дорогой всякий раз, когда понадобится. Обещание чинить дорогу за свой счёт появилось ещё тогда. В сегодняшнем письме почти ничего нового не было, разве что Анора теперь подробно объясняла, сколько заработают лавочники, если у них станут останавливаться варденские возчики.
На плане дорога шла от въезда мимо колодца и дальше между дворами, из которых жители выходили прямо на улицу. Аделия знала эту улицу. Если там ставили у колодца телегу, чтобы набрать воды, встречной повозке уже приходилось ждать, пока её уберут. В детстве она любила ездить туда с матерью в ярмарочные дни, когда у лавок даже пешим бывало тесно. Обозу на такой улице пришлось бы стоять всякий раз, когда кто-нибудь открывает ворота или гонит скот со двора. На том же листе были обозначены опоры поселкового оберега. Обе стояли по сторонам въезда, так что короткий путь Аноры целиком проходил под куполом.
Аделия отыскала среди бумаг записи о защите и поняла, почему мать держала план рядом с прошениями. Оберег пропускал обозы Сарелей. Чтобы через него проезжали варденские повозки, пришлось бы включить чужой дом в защиту, и купол от этого ослабел бы. Если кто-нибудь вздумает напасть на посёлок, ему легче будет пробить оберег у въезда, а дальше улица выведет его к первым домам. Анора обещала отсыпать колеи и починить мостки у колодца. О том, на каких условиях её обозы попадут под купол, она не написала ни строчки.
Аделия попросила Тессу отправить в Варден гонца и узнать, когда хозяйка сможет её принять. Экономка удивилась, что ей понадобилась встреча, если Вейра обходилась письмами, но Аделия слышала от тех, кто имел дело с Анорой, как та умеет возвращаться к разговору после отказа. Стоило оставить в ответе хоть какую-нибудь оговорку, и Анора через неделю присылала письмо с новым условием, словно ждала, что собеседница устанет возражать. Аделии хотелось сказать ей всё в глаза, пока та ещё не успела решить, что с новой хозяйкой Сарелей можно торговаться месяцами.
В назначенный день карету остановили у широкого крыльца дома Варден. Молодой дроу с синевато-серой кожей поставил подножку и проводил Аделию в гостиную, где Анора уже ждала её у стола с картой. На той были отмечены река, переправа и обе дороги, так что хозяйка могла показать разницу, даже не объясняя, за что предлагает платить. Аделия сняла перчатки и села. Она собиралась начать с благодарности за письмо, однако Анора первая обратилась к ней и спросила, сколько времени заняла дорога, а услышав ответ, заметила, что с гружёными повозками всё гораздо хуже.
— Если возчики выезжают с рассветом, они ещё успевают на переправу, — сказала она. — Стоит задержаться во дворе, и последним приходится ждать до вечера. Я бы предпочла платить вашим людям за дорогу, чем держать лошадей у реки.
— Я посмотрела, где вы хотите проезжать. Ворота посёлка стоят под защитой Сарелей, и я не буду включать в неё другой дом.
Анора убрала руку с карты и спросила, почему Аделия начала с оберега, если можно сперва договориться о числе повозок. Допустим, по одному обозу дважды в неделю, и пусть возчики проезжают рано, пока у колодца ещё никого нет. Аделия объяснила, что от времени проезда правила защиты не меняются. Оберег пропустит обоз Варденов, только если этот дом включат в защиту.
— Ваша мать тоже любила отвечать так, словно вопрос уже закрыт, — недовольно сказала Анора. — Я надеялась, что вы разумнее и хотя бы захотите узнать, что я могу вам предложить.
— Я прочла ваши письма к матери. Вы предлагали и плату за проезд, и ремонт дороги, но защита посёлка останется такой, как была при ней. Я приехала сказать вам это лично, госпожа Варден.
Анора поджала губы, и её пальцы на краю карты согнули бумагу. Она спросила, окончательное ли это решение, уже обращаясь к Аделии по фамилии, хотя до сих пор называла её просто имени. Аделия сказала, что окончательное. Анора сложила карту и велела проводить гостью к карете. До крыльца Аделия шла с облегчением. Ей всё ещё бывало трудно отказывать старшим хозяйкам, которые знали её девочкой и иногда в разговоре ждали, что она оглянется на мать.
У кареты ей уже открыли дверцу, когда со стороны конюшен мужской голос сказал, чтобы повозку больше не ставили на уклоне, если у неё опять ослабло колесо. Аделия резко остановилась. Показалось, что она узнала голос, и даже рассердилась на себя. В последние дни стоило увидеть знакомую мужскую спину в доме Сарель, чтобы подумать о Роане, а во дворе Варденов было полно дроу, которых она никогда прежде не встречала. Она поставила ногу на подножку и уже хотела взяться за дверцу, когда кто-то у конюшен выкрикнул:
— Роан, придержи повозку! Я сейчас подложу клин.
Она обернулась и увидела дроу, державшего повозку за задний борт, пока конюх с серо-лиловой кожей подкладывал клин под колесо. Роан стоял к ней вполоборота и смотрел вниз, ожидая, когда конюх уберёт руки. Рукава рубахи у него были закатаны, и солнце ложилось на угольно-чёрную кожу предплечий. Аделия помнила, как любила смотреть на его руки при дневном свете, и ей понадобилось несколько мгновений, чтобы отнять ногу от подножки. Кучер всё ещё держал дверцу, ожидая, что она сядет.
Роан перехватил борт, и Аделия увидела, как натянулась рубаха у него между плечами. После разговора с Мареной она уже начинала привыкать к мысли, что может так и не найти его, а сейчас он стоял в нескольких шагах от неё, и она удивлялась, как много в нём успело измениться. Юношей он уже был высоким и сильным, а теперь ей пришлось бы запрокинуть голову, чтобы заглянуть ему в глаза. Он стал шире в плечах и держал повозку на уклоне так уверенно, что конюх без опаски подставил ладонь под колесо, поправляя клин. Кипельно-белые волосы были собраны в низкий хвост. В юности он часто ходил с распущенными волосами, и Аделия любила пропускать их сквозь пальцы, когда они оставались вдвоём и он мог сидеть рядом сколько захочет.
Ей захотелось подойти и обнять его так сильно, что она сделала шаг прежде, чем увидела ошейник. Он был хорошо заметен над воротом рубахи, когда Роан наклонился проверить, как лёг клин. Аделия остановилась. Ей следовало дождаться, пока он закончит и сможет с ней заговорить, но смотреть на него с другого конца двора после девяти лет разлуки оказалось мучительно. Она не смогла удержать себя и позвала его.
Роан повернул голову. Аделия увидела его фиолетовые глаза и улыбнулась, потому что на это мгновение ей показалось, что теперь он тоже обрадуется. Он узнал бы её по голосу, как она только что узнала его. Роан прищурился и снова повернулся к повозке, а конюху сказал, чтобы тот проверил колесо с другой стороны. Аделия ждала, что он ещё раз посмотрит на неё, пока не поняла, что он собирается закончить работу и уйти.
Она подошла ближе, когда конюх отошёл к навесу. Роан выпрямился, и Аделия на миг растерялась оттого, что теперь он стоял совсем рядом. В карете она могла бы придумать десяток слов для этой встречи, а здесь ей хотелось спросить, как он живёт и почему не смотрит на неё, и обе вещи было невозможно сказать при открытых дверях конюшни.
— Роан, я никак не ожидала встретить тебя здесь. До последнего думала, что обозналась.
— Я здесь служу, госпожа. Если вам нужна помощь с каретой, я позову конюха.
Он стоял перед ней с опущенными глазами и говорил так, как в этом дворе наверняка говорил с любой гостьей Аноры. Улыбка у Аделии сошла, пока она пыталась понять, отчего он даже не спросил, как она здесь оказалась. Может быть, успел мельком взглянуть и увидел траурное платье, а её саму за столько лет совсем забыл. Ей захотелось поверить хотя бы в это, потому что тогда она ещё могла назвать себя и всё исправить.
— Ты меня не узнал? Это я, Аделия.
— Я узнал вас, госпожа Эймар, — Роан отступил от повозки, освобождая ей дорогу. — Ваш экипаж ждёт у крыльца.
Она до сих пор не слышала от него этой фамилии. В день свадьбы ей пришлось привыкать к ней в окружении людей, которые знали, что она отныне жена Эдгара, а здесь Роан произнёс её так буднично, что Аделия несколько мгновений стояла перед ним и не знала, что ответить. Ей хотелось сказать, что она не забыла его, но он уже предложил позвать конюха, и она боялась, что на каждое её слово он будет отвечать так же безукоризненно. Она поблагодарила его и пошла к карете.
Кучер снова открыл дверцу. Аделия взялась за её край, и он подвинулся, чтобы помочь ей сесть. Ещё шаг, и она уедет. Потом дома будет думать, что можно было сказать Роану, как можно было спросить о нём у Аноры и почему она даже не попыталась. Аделия отпустила дверцу и попросила кучера подождать. Ей нужно было вернуться в дом.
Дроу, проводивший её в первый раз, встретил Аделию на крыльце. Она попросила передать госпоже Варден, что ей нужно поговорить с ней ещё раз, наедине. Он ушёл, а Аделия осталась в прихожей и поняла, что так и не придумала, какую цену готова назвать. Она знала, сколько обычно платят за дроу с хорошим даром, но ни одна из известных ей сумм сейчас не казалась такой, на которой стоило бы останавливаться. Пока она ждала, из гостиной вынесли карту, и ей пришлось отойти, чтобы дать слуге пройти.
Анора приняла её в той же комнате. Она поднялась навстречу, и Аделия заметила в её глазах такую явную радость, что на мгновение ей стало неловко. Похоже, госпожа Варден успела решить, что гостья передумала ещё до того, как села в карету. Аделия осталась стоять. Если бы она снова уселась за стол, у Аноры было бы время заговорить о дороге, а ей самой пришлось бы ждать, пока хозяйка закончит.
— Я увидела во дворе дроу Роана, — сказала Аделия. — Я хотела бы его у вас купить.
У Аноры сразу изменился взгляд. Она смотрела колюче и так внимательно, что Аделия пожалела, что начала прямо с имени. Ещё недавно она не хотела задерживаться в этом доме ни на минуту. Теперь вернулась с крыльца и стояла перед женщиной, которой только что отказала, дожидаясь, пока та решит, стоит ли отвечать.
— Он служил у моей матери, когда я ещё жила в Сареле. Он разбирается в защите, а мне нужен дроу с таким даром.
— Мне он тоже нужен, госпожа Эймар. Он не продаётся.
Аделия сглотнула. Вейра когда-то могла распорядиться, чтобы Роан сопровождал её, и оставалось спуститься к выходу, зная, что он будет ждать. Теперь она даже не могла попросить его задержаться во дворе, если Анора позовёт его в дом. В этой комнате у неё были только деньги и возможность предложить их ещё раз.
— Назовите свою цену, — сказала она. — Я понимаю, что за дроу с таким даром придётся заплатить дороже.
Анора не спросила, сколько она готова дать. Она повторила, что Роан не продаётся, и осталась стоять у стола, пока Аделия благодарила её за то, что она согласилась принять её снова. По дороге к выходу Аделия обнаружила, что всё ещё прикидывает, какую сумму стоило предложить сразу, хотя хозяйка уже дважды сказала ей, что цены не будет.
У конюшен Роана больше не было. Повозка стояла на ровном месте, а дроу с серо-лиловой кожей вёл лошадь под навес. Аделия замедлила шаг и посмотрела в сторону ворот. Ей хотелось увидеть Роана ещё хотя бы раз, теперь уже без надежды, что он улыбнётся или подойдёт. Кучер ждал её у открытой дверцы, и на этот раз она села.
Когда карета тронулась, Аделия ещё видела место, где Роан стоял у колеса, пока его не заслонила стена. Дома она напишет Марене, что нашла его.
Глава 4
Из конюшни Роан видел, как карета Аделии выехала со двора. Она долго не садилась, всё смотрела по сторонам, и ему на миг показалось, что она ищет его. Можно было выйти из-за перегородки, пока кучер ждал у дверцы, и дать ей себя увидеть. Он остался там, где стоял, а когда карета скрылась за воротами, пожалел, что даже этого не сделал.
В первый раз она уже взялась за дверцу и вдруг вернулась в дом. Роан тогда ещё стоял у повозки и думал, что отдал бы многое за возможность услышать, о чём она заговорит с Анорой. Вдруг Аделия попросит продать его? Мысль была до того дурацкая, что он взялся помогать Дану, хотя тот и без него мог отвести лошадь под навес. Госпожа Эймар наверняка что-нибудь забыла или вспомнила ещё одно дело к хозяйке. У неё были земли, обозы и люди, о которых следовало заботиться, а он был дроу, служившим когда-то в доме её матери. Какого чёрта он уже успел вообразить себе, что из всех своих дел она выберет именно его?
Пока Аделия была в доме, он успел подумать даже о том, что оставил бы здесь всё, кроме ножа, и ушёл бы с ней пешком, в той рубахе, в которой работал. Вот уж за что можно было себя презирать. Девять лет прошло, а ему стоило только увидеть её улыбку, чтобы снова начать ждать от неё чего-то хорошего. И ведь ждать он уже разучился. За пять лет у Аноры было немало случаев, когда Роан желал ей сдохнуть, но даже в такие дни он представлял себе самое большее неделю без вызова наверх. А тут чуть не поверил, что может выйти за эти ворота и больше никогда не услышать голоса Аделии.
Он рад был увидеть её ещё до того, как успел подумать об Эдгаре Эймар. Она шла к нему через двор с такой улыбкой, что он чуть не улыбнулся ей в ответ. Девушку, с которой расстался, он помнил до смешного хорошо, а потому все эти годы представлял её ещё восемнадцатилетней. Теперь у неё под тёмными бровями были те же серо-голубые глаза, и всё-таки ему хотелось смотреть, пока не запомнит, какой она стала. Каштановые волосы она убрала от висков, а чёрное платье, наверное, надела в память о Вейре. В восемнадцать Аделия умела одним взглядом рассмешить его в самую неподходящую минуту, и он до сих пор не знал, как ей это удавалось. Сегодня она показалась ему ещё красивее, и на несколько мгновений он забыл, зачем столько лет старался о ней не думать.
Он вспомнил об этом, когда она назвала себя. Как же ему захотелось ответить ей по имени, как в те вечера, когда им удавалось остаться вдвоём. Она уже перестала улыбаться, но ещё ждала его ответа, и Роан назвал её госпожой Эймар. Он ведь мог обойтись без фамилии, а выбрал её нарочно. В ту секунду ему хотелось, чтобы хоть раз больно стало и ей.
— У вас в Сареле так заведено? Госпожа сама к конюшне идёт, если старого слугу увидит? — Дан показался с той стороны перегородки, где висела сбруя. Он ухмылялся и держал под мышкой седло, которое давно мог бы убрать, если бы Роан не стоял на проходе.
— Я у них долго служил. С самого детства. Вот она меня и узнала, — сказал Роан и отошёл от входа.
«У вас в Сареле», сказал Дан. Роан так давно не слышал, чтобы кто-то говорил о Сареле как о месте, к которому он ещё имел отношение, что едва не поправил Дана. А потом подумал, что тот стоял с другой стороны двора и всё равно заметил, кто к кому подошёл. По этой причине дроу, пожалуй, мог ухмыляться сколько ему угодно.
Дан собирался снова впрячь лошадь в повозку, но Роан ещё у колеса заметил, что оно ходит ходуном, и велел оставить её до починки. Управляющий ждал повозку к вечеру. Дан предложил сам отнести ему чеку, которую вынул из ступицы, и объяснить, почему её пора менять. В другой день Роан пустил бы его, а сейчас пошёл сам. Хотелось, чтобы на него накричали из-за колеса и пришлось думать, где достать новое к завтрашнему утру, а не об Аделии. Управляющий, как назло, был занят счетами и, едва взглянув на чеку, велел взять другую у мастера.