Пепел и грех

Ликующие крики едва не сбили нового палача с ног. Менд отшатнулся назад и вдруг увидел, как из тела отца начинает вытекать вязкая черная смола, постепенно становясь одним из грехов Алой Девы. Сын встретился взглядом с мертвыми глазами Тоса Винума, моргнул, и в следующее мгновение перед глазами оказался архисанктум Солерус.

– Однако для меня все равно остается загадкой, почему я до сих пор при деле. Я пробыл подле отца достаточно времени, чтобы знать, что изменников и их родственников либо казнят, либо изгоняют, – Менд подошел к витражу и взглянул на простиравшуюся внизу многолюдную Левантию.

Чудовищно огромный Великий собор Скорбящего бросал тень на множество теснящихся жилищ бедняцкого Дома Ночи, на роскошные дома лордов и леди Гербов Дома Службы, на мастерские и кузни Дома Дыма, на эклессии и часовни Дома Благости – вся столица будто бы находилась во власти этого громадного сооружения. Стекла задребезжали от глубокого, наполненного печалью звона.

– Ах, если бы не возведенный благодаря чуду мизерикордии Великий собор Скорбящего, страшно представить, в кого бы мы обратились. Серый Саван не щадит никого, мой дорогой Менд, а потому истово молитесь, дабы Двуединый колокол не умолк. – Солерус занял место рядом с пыточным мастером и, указывая на Левантию левой рукой, облаченной в черную перчатку, продолжил: – Братство Погребения милосердно приняло вас в свои ряды по причинам, известным лишь понтификару Мортосу. Усердно трудитесь на благо веры и закона, и тогда вам откроется ответ. Взгляните, – служитель указал на Дом Ночи, где беднейшие сервусы[15] ежедневно боролись за свои жизни. – Мой дорогой Менд, вы можете управлять толпой. Своими трудами вы избавляете Левантию от грешников.

– Возможно, вот только грехи все равно плодятся и насыщаются страхом и ужасом, которыми их кормит Мучитель. Смерть и ужас – знатные лакомства, архисанктум. Уж надеюсь, что ваши ищейки скоро настигнут убийцу. Скоро никакие казни не смогут удержать сервусов. Атрония Люцерния во всем призналась, но опасаюсь, что таких дев на заклание осталось немного. – Менд скрестил руки на груди и наклонил голову, глядя на архисанктума.

– Старания братьев ордена Тихой Благости – не ваша забота, мой дорогой Менд. Мы отыщем это чудовище и тогда передадим его в ваши руки. А сейчас отправляйтесь домой. Казнь назначена на завтрашний полдень. Покажите толпе пляску висельника. Накормите ее до отвала и помните – благость превыше греха, – архисанктум приложил указательный и средний пальцы к закрытым глазам и провел ими вниз до подбородка. Менд машинально повторил двуперстие.

– Благость превыше греха. Всего хорошего, архисанктум, – пыточный мастер подал руку служителю на прощание, но тот коротко кивнул и вернулся за стол. – Трудитесь усердно, – мрачно улыбнувшись, Менд покинул комнату.

Сын палача вышел из собора Братства Погребения на закате, когда тусклые рубиновые лучи прорезали утробу серых туч и окрасили падающий пепел багрянцем. Закат предвещал закрытие подгнивших ставен и тяжелых дубовых ворот. С узких, воняющих грязью и дерьмом улочек спешила убраться ободранная, голодная, шумная и сварливая толпа: лоточники и рабочие, торговцы и покупатели, сервусы из ближайших деревень и продавцы оберегов от грехов, леди и их слуги, каменщики и подмастерья.

Алый плащ заката опускался теперь на других обитателей города, которые выбирались из своих утлых домишек или из-под куч мусора: шлюхи и шельмы, нищие и перекупщики, воры и головорезы, гуляки и темные дельцы. Они не боялись темноты и рыщущих по улицам грехов. Дневной хоровод заканчивал очередной свой круг, и начинался хоровод ночи. Ночь была опаснее, но чем-то привлекательнее.

Несмотря на увещевания и мнимые заботы эклессиаров Скорбящего, на улицах все еще сидели те, кого не коснулась божья милость. Они протягивали покрытые пеплом руки и стенали о милосердии. Слабые умирали, становились сосудами для греха, сильнейшие же выживали и вырастали во всем великолепии огромной Левантии.

Менд глубже натянул капюшон, чтобы скрыть палаческий знак, и тут же отскочил от телеги, что на полном ходу пронеслась через улочку, увернулся от ремня возницы и врезался в древнюю старуху. По спине камнями забарабанили привычные проклятия.

Какой-то нищий с перекошенным, изъеденным чирьями лицом, дернул Менда за тунику.

– Во имя Скорбящего, добрый господин, пару медных виктимов, прошу. – Он трясся и брызгал слюной. Менд отсчитал пять медяков и склонился над нищим. Тот, увидев выжженные на лбу линии, попытался отползти к стене дома. Менд не позволил. Крепко ухватив нищего за руку, он вложил монеты меж тонких пальцев и сотворил двуперстие.

– На краюху хлеба за Атронию Люцернию. Приходи завтра к полудню на площадь Лиходеев, помолись за ее душу. Помолись за то, чтобы грех не покинул ее тело. – Нищий не ответил, лишь еще больше сжался в комок.

Сын палача поднялся и направился к просвету между нависавшими друг над другом лачугами. У кренящегося набок дома стоял красномордый торговец в отороченной мехом шапке, а подле него примостился деревянный лоток с овощами. По грязи бодро вышагивал босоногий паренек и таращился на фасады городских построек, не замечая лотка. Он споткнулся, нога задела доску лотка, и вот тот рассыпался, овощи полетели на землю. Без разговоров торгаш развернул зеваку на себя и ударил кулаком в лицо. Паренек повалился, но торговец не остановился. Бил долго, до крови, не обращая внимания на вой и крики. Менд покачал головой и прошел мимо.

Через несколько минут улочка оборвалась, и перед Мендом открылась площадь – широкое пространство, заставленное сотнями грязных лавок и лотков. Хотел бы сын палача затесаться среди этих людей, да только на площади любой, завидевший рослую фигуру в багряной тунике, спешил убраться от нее поскорее. Взгляд Менда упал на широкий помост, на котором были установлены балки: три вертикально и две поперечно. Завтра ему предстоит вздернуть на нем очередную жертву закона.

Взгляд оторвался от виселицы и устремился вверх, к собору Лиходеев, где эклессиары возносили молитвы за упокой душ отъявленнейших мерзавцев, дабы их грехи не вышли на улицы Левантии после казней. Кровавые лучи расщеплялись на острых черных башнях собора. По телу пыточного мастера пробежала дрожь при виде стрельчатых, возносящихся к небу шпилей, мощных колонн, огромных контрфорсов и мрачных карнизов, украшенных множеством чудовищ и бестий, скалящих в ухмылке зубы. Собор Лиходеев собрал все известные людскому роду грехи, дабы сервусы, узрев детей Алой Девы, склонялись к добродетели. Большие ниши под навесами крыши глядели на него, будто уродливые глаза Госпожи Грехов. Где-то ее слуга прямо сейчас готовил очередное злодеяние против спокойствия и мирной жизни горожан.

– Когда тебя поймают, я на твоем примере покажу жителям Левантии, как жестоко бывает божественное правосудие, – прошипел Менд и свернул к Дому Дыма, району, где находился фамильный дом столичных палачей.

Менд скрипел половицами. Вечные сквозняки гуляли по комнатам еще в пору, когда дом достался деду Менда вместе с должностью палача. До ушей донесся грохот хлопнувшей в глубине двери, а по крыше снова заскребло ветвями старое дерево. Наконец он добрался до комнаты отца: не очень просторного, но теплого помещения в центре дома. Здесь все еще витал запах Тоса Винума – едва ощутимый, привычный, понемногу сгорающий в огне большого камина. Через единственное окно на пыльные доски пола просачивался серый лунный свет. Менд запалил свечу и сел на кровать. Где-то в дневнике отца должна была быть заметка о тех, с кем ему предстоит встретиться нынче ночью. Отец всегда делал важные для себя записи в этом увесистом, оплетенном кожей томе. «Труд всей моей жизни», – не раз слышал Менд слова отца. Пальцы водили по шершавой пожелтевшей бумаге, пока глаз не зацепился за нужные слова.

«Святая эклессия издала специальный эдикт, призванный уберечь от нечистоты. Теперь только эклессиары, врачеватели и палачи могут прикасаться к мертвым. Обмывать тела зовут сестер скорби, а до кладбищ мертвецов перевозят гробовщики. Любой другой человек без особого ярлыка эклессии за прикосновение к трупу подлежит казни через отсечение рук и повешение».

Тос Винум недолюбливал эклессию и вряд ли подобные запреты могли его пугать. Лишний мешочек золотых ведисов всегда был отличным подспорьем. Ведь семью нужно было кормить. Наверняка за столько лет у бывшего столичного палача отыскались проверенные люди, правда, были ли они из ордена Серебряного Солнца?

Ниже мелким почерком была выведена приписка: «Старая эклессия на кладбище Дома Ночи. Мертвец зорко следит за свечой даже в посмертии. Поджидает благодетель. Тело его – средоточие золота. Нужно вести разговор осторожно. Солнце немилосердно опаляет».

Менд нахмурился. Отец опасался этих людей, но у сына выбора не было. Думая о Тосе Винуме, Менд ощутил растерянность и пустоту в груди. Придется справляться самому. Спрятав дневник, юноша спустился по старым крошащимся каменным ступеням в холодный подвал, где на покрытом побуревшими пятнами столе его дожидался Дирус Синяя Морда – мертвый егерь, которого он вздернул не далее как два дня назад. На тонкой бледной шее явственно проступал черный след от веревки.

– Хорошо, что ты всего лишь браконьерствовал. Покупатели тел не любят, когда товар им доставляют порченным. Сейчас бы Ориса сюда, но он напортачит, – приговаривал пыточный мастер.

Голова преступника нырнула в заготовленный заранее мешок. За головой последовал и весь Дирус. Через мгновение Менд уже затягивал узел и взваливал мрачный груз на спину. Заперев за собой дверь и убедившись, что за ним никто не следит, он пустился в путь, сопровождаемый лишь ветром и хлопьями пепла.

За домом узкая улица поднималась на холм и вскоре переходила в поросшую вереском тропинку. Даже раньше, когда этот район не был заброшен, здесь ходили нечасто. Теперь же остовы покинутых домов, еще не рухнувшие под гнетом времени или запустения, отгоняли любопытного прохожего вернее злых псов. На вершине холма, меж плоских камней, выступающих из земли, будто кости, компанию Менду и его мертвому спутнику составляла лишь жесткая трава, резкий ветер и далекие звуки ночной городской жизни. Отсюда открывался вид на неприветливый погост. Обостренное восприятие ощущало впереди, между надгробных камней, струйки дыма. Их призрачные пальцы поднимались из едва тлеющих багровым светом провалов. Именно поэтому понтификар и запретил хоронить мертвых на этом холме. Погост постепенно уходил под землю. Впереди, в самой середке обиталища покойников, одиноким клыком торчала угловатая эклессия, угольно-черная, отчетливо видная даже в темноте.

Менд торопился, не хотел, чтобы кто-нибудь увидел его здесь вместе со страшным грузом. Покрытые надписями и полустертыми рельефами надгробия, казалось, приходили в движение в обманчивой темноте. Уродливые чудовища и каменные змеи свивались на каменных обрамлениях могильных плит, отпугивая смельчаков, которым вздумалось бы нарушить покой мертвых. Голые, еще не оправившиеся после суровой зимы деревья возносили к небу свои кривые ветви. Вот перед Мендом выступило вперед квадратное основание эклессии. В подвальном оконце мерцал огонек, издалека неотличимый от холодного свечения лесных гнилушек. Пришлось напрячь зрение, чтобы понять: это действительно пламя свечи. Значит, его ждут. Вопрос в том, кто именно?

Менд оставил мешок с трупом за треснутой стеной здания и подошел к перекошенной гнилой двери. Снял с пояса отцовский топор и постучал. Никто не отозвался. В щелях между просевшими досками замаячил свет, и дверь отворилась. На пороге стоял могучий, ростом с Менда, человек в серой рясе, который держал в руке факел. Широкий, похожий на блюдце глаз изучающе смотрел на Менда. Вместо другого глаза в свете факела мерцал шар из цветного стекла.

– Что нужно доброму человеку в опустевшей обители Скорбящего? Полуночный час предназначен для отдохновения души и тела, – голос его оказался на удивление мягким. Человек поднял факел повыше и высветил цеховой знак на лбу Менда. – Ах, вижу, что ко мне пожаловал отпрыск топора и веревки. Однако я не вижу уговоренной платы.

– За углом, – отрывисто бросил юноша и приволок мешок. Развязав узел, он продемонстрировал содержимое крепышу.

– За вами никто не следил?

– Когда добрый люд видит палача с большим мешком, они предпочитают опускать глаза и никогда не вспоминать о том, что видели, – глухо проговорил Менд. Незнакомец удовлетворенно кивнул и дал знак следовать за ним. Менд перекинул труп через плечо и, не выпуская топор из руки, прошел под свод эклессии. Дохнуло пылью, свинцом и разложением. Спутник Менда прошел между рядами разломанных скамей и свернул в боковой неф[16]. Остановился у арки, где начинался спуск в катакомбы.

– Нет нужды в оружии, мой друг. Я здесь совершенно один. Уберите орудие палаческого промысла и представимся, как и подобает ведущим серьезные дела людям, – он протянул мускулистую руку. Сладкий привкус на кончике языка говорил, что этот человек не лжет, но Менд все равно сомневался. Однако протянутая рука сбила его с толку. – Нихилус Дераль.

– С чего бы лорду Гербов здороваться с заплечных дел мастером? Не боитесь, что на вас падет проклятие? – усмехнулся Менд, но руку пожал.

– Меня не волнуют предрассудки и суеверия, мастер Менд. Меня волнует результат, которого я достигаю.

– Если уж вы действительно лорд Гербов, где же перчатка благости на вашей правой руке? – спросил юноша, прищуриваясь.

– Не пристало сервусам видеть своего господина за неприглядной работой, – ответил Нихилус и, сверкнув глазом, ступил на первую ступеньку, ведущую вниз.

Менд только хмыкнул. «Любой проходимец может представиться лордом Гербов, да вот только ни колокольчиков, ни перчатки при тебе нет, Нихилус. А ведь белую ткань запрещается носить всем, кроме святых воинов, эклессиаров и аристократов. Сервусы могут помышлять о белом цвете только в праздники», – подумал сын палача, однако вслух спросил лишь:

– Чего же вы хотите достигнуть, лорд Дераль?

– Я продемонстрирую это внизу, в погребальных залах. Идемте, – Нихилус сделал приглашающий жест и ступил во тьму.

Менд последовал за лордом в темный проход. Влажные, покрытые грибком стены источали гнилостный запах. Эхо шагов заглатывала обитающая здесь тьма. Спустя несколько ударов сердца факел Нихилуса высветил пожелтевшие от времени кости. Крошащиеся черепа глумливо ухмылялись из украшенных святыми символами ниш. Алые отблески падали на равнодушных каменных воинов, которые возлежали поверх крышек саркофагов.

– Прискорбно, что такие благородные мужи обратились в прах. Прискорбно, что души их будут созерцать действо, которое сейчас будет происходить. – Лорд указал на саркофаги, что окружали подпирающие потолок колонны.

– Что вы собираетесь делать? Что сейчас будет происходить? – Менд начинал терять терпение. Возможность узнать об отце начинали перевешивать опасения. Проклятый лорд темнил. Был ли он тем, за кого себя выдавал?

– Всему свое время. Уж кому как не пыточному мастеру важно терпение, – откликнулся Нихилус. – Еще пара десятков ступенек, и окажемся на месте.

– Терпение играет с мастером злую шутку, когда время поджимает, и сейчас именно такой случай, лорд Дераль. – Менд напрягся, рука крепче сжала рукоять топора. В любой момент он ожидал, что из-за темных углов на него набросятся люди Нихилуса. Миновав погребальный зал, они спустились еще ниже, в маленькую молельню. Лорд подошел к покрытому грязными багровыми пятнами алтарю и провел рукой по шершавому камню. На спешно сколоченном деревянном столе были разложены наточенные инструменты: пилы, топорики и ножи.

– Кладите тело сюда. Осторожнее. – Нихилус установил факел в проржавевшее кольцо на стене и помог Менду уложить труп на алтарь. – Как хорошо, что ваш отец позаботился о том, чтобы в подвале было холодно. Отличный образец. Крепкий, сбитый. Любопытно, – он провел толстыми пальцами по бледной коже трупа, и губы тронула слабая улыбка. – Вы же знаете, что грехи человеческие при смерти покидают тело?

– Да уж знаю, на казнях служители Скорбящего об этом соловьями распевают. Что уж там, я это своими глазами видел, – проворчал Менд.

– Далеко не все грехи покидают тело, мастер Менд, лишь особо мерзкие, особо темные остаются внутри и медленно разрушают тело, чтобы выбраться наружу и свободно разгуливать по бренной земле в поисках нового, слабого духом человека, дабы продолжать творить злодеяния, подчинив его волю. – Стеклянный глаз переливался в огненных отблесках.

– Мне нет дела до эклессиаров и их трепа. У меня своих грехов довольно.

– Я надеюсь, что мы с вами продолжим сотрудничать, ибо извлечение грехов из тела – весьма непростой процесс, а уважаемые служители Скорбящего, – Нихилус издевательски изобразил двуперстие, – вряд ли позволят мне откапывать тела.

– Зависит от того, что вы мне расскажете. За что отца приговорили к казни? Кто это сделал? Я слышал голос обвинителя, но не узнал его. Расскажите, что знаете, и покончим с этим. – Ястребиный взгляд Менда, казалось, нисколько не смутил лорда. Он ответил ему рассеянным взглядом, в котором читалось… сочувствие?

– Я был в тот день в соборе Погребения. Неудивительно, что вы не узнали голоса обвинителя. Лорд Нитус Эшераль редко посещает столицу. – В глазах Менда загорелся недобрый огонек. Нихилус вскинул руку, призывая юношу к спокойствию. – Прошу, дослушайте до конца, а выводы будете делать позднее. Большую часть времени он командует одним из святых легионов на плато Заката. Он могущественный круциарий[17] и патриарх своего Герба, которому подвластны двенадцать сигилов[18]. – Лорд Дераль взял в руки пилу и примерился к ноге трупа.

– Отец всегда был верен Понтификуму и Мортосу! Что он сделал? – голос Менда заполнял маленькую молельню.

– Помог сбежать одной юной еретичке. Из тех, кто не хотят служить понтификару Мортосу и предпочитают использовать силы мизерикордии ради своего блага.

– Где эта девка?! – взревел Менд и обрушил топор на стену. В воздух взвилась каменная крошка и пыль. Нихилус заслонил собой труп.

– Прошу, обуздайте себя, мастер Менд. Я лично следил за транспортировкой этой юной особы. Ее зовут Аристея. Мы с гильдейскими мастерами отправили ее в компании еще одного беглеца прочь из столицы, когда прошлое лето еще было молодо. Однако хорошенько все обдумайте, мастер Менд. Не советовал бы вам лишать жизни умелого командира, – покачал головой Нихилус.

– Оставьте свои советы при себе, лорд Дераль. Этого разговора не было. Прощайте. – Менд развернулся и исчез в темной пасти катакомб. Вслед ему несся звук распиливаемой плоти.

Глава 2

Аристея

Бегущая подобно потоку

Увядающая луна заглядывает сквозь прохудившуюся крышу, роняя бледные серебристые лучи, которые падают на раскрошившийся алтарь. Витражи щерятся разбитыми стеклами, а по колоннам трансепта [19]вьются лозы, облепленные светлячками. Некогда богатую мозаику на каменном полу теперь скрывает мох. Неясные тени клубятся в углах боковых нефов, перешептываясь о делах давно минувших лет. Все указывает на то, что эта одинокая эклессия давным-давно заброшена, если бы не едва заметные огоньки свечей в дальней капелле. Над полуобнаженной девушкой склонился низкий мужчина в вышитой звериным узором тунике и плаще. В тонких пальцах зажаты узкие стальные иглы. Рядом примостилась медная чаша, в которой дожидался нужного мгновения вязкий кроваво-красный раствор. Незнакомец готовился к нанесению второго символа на спине девы.

– И пойдет праведник на врага бога. Уста его будут устами Скорбящего. Колокол его погребальным звоном низвергнет врагов веры. Руки его зачерпнут милость из глубины души. Благость превыше греха.

Глубокий голос мужчины уносился к расписанному потолку. Святые со стертыми лицами безразлично взирали на чужаков. Иглы опустились в чашу, окрасились красным и приступили к ритмичному танцу на спине девушки. Перед каждым новым уколом мужчина делал в воздухе стежок, будто захватывал эфемерную нить. По бледной коже яркими ручейками потекла кровь. Дева стоически терпела, лишь изредка подрагивали светлые кудри. Вскоре рядом с уже нанесенным символом появился другой, а чаша опустела.

– Можешь облачаться, Аристея. Второй сигил нанесен. Мне нужно промыть инструменты, – пробасил мужчина. Нанесение символа отбирало много сил. Слишком ценен был порошок, из которого делался раствор. Всегда необходимо было быть сосредоточенным, иначе вместо благословения он мог обречь девушку на проклятие, зачерпнув черные помыслы Алой Девы.

– Да, доминус[20] Валеад, – кротко произнесла девушка. Валеад отер выступивший на лбу пот, собрал инструменты в холщовую сумку и удалился. Колокольчики из белоснежного металла мерно покачивались в такт его шагам. Аристея надела рубаху, а поверх нее стеганую куртку. Поморщилась от боли, когда ткань коснулась свежих ран.

– Свечи – свидетельницы многих тайн. Пора засыпать. – Девушка задула трепещущие огоньки и осталась наедине с лунным светом и таинственными звуками. Где-то раздался плеск, будто в воду упало что-то тяжелое, где-то ночь огласил злобный рык, а где-то беспокойная птица выводила тревожные трели. Аристея взглянула на выбитое в камне лицо Латерния-Путника, святого, исходившего все добродетельные пути, и отвела взгляд, не в силах смотреть на статую. Затем направилась к алтарю, где были разложены их скудные пожитки.

Очистив небольшой участок пола, она разложила на каменных плитах заготовленный ранее хворост. Мох послужил отличной растопкой. Несколько отточенных движений, и в воздух взвилась тонкая струйка дыма. Искра, и вот пламя уже робко лижет мох, а среди руин эклессии зарождается тепло.

Аристея плотнее запахнула стеганую куртку и уселась ближе к разгорающемуся костру. Весна в этом году не была щедра на тепло, приходилось разводить огонь, каждый раз опасаясь, что их заметят и схватят. Через несколько минут вернулся Валеад и присоединился к ней. Его узкое лицо было бледнее обычного, а руки тряслись.

– Ты хорошо перенесла нанесение сигила, Аристея. – Он снял плащ и накинул его на плечи девушки. Та благодарно кивнула. – Гораздо лучше, чем в первый раз.

– Я не знаю почему, доминус, но с каждым новым уколом я чувствовала, будто меня касаются чьи-то пальцы. Теплые, нежные прикосновения, – она подняла зеленые глаза к далекой алебастровой луне. Боль понемногу отступала, а костер, наконец, разгорелся.

– Такова природа мизерикордии, девочка. Скорбящий чувствует твою боль и стремится дать тебе силы справиться с ней. Сигил Хаверум придаст тебе стойкости для предстоящих дел. – Валеад посмотрел на свою подопечную единственным глазом и тепло улыбнулся. – Порошка из фленитита[21] должно хватить на десять оставшихся сигилов.

– Доминус, но откуда вы знаете дюжину сигилов? Только главам Гербов дозволено наносить их все. Остальные лорды и леди довольствуются одним, – сказала Аристея и пристально посмотрела на своего учителя. Тот хитро улыбнулся и присел рядом.

– Я бы не отказался быть патриархом Герба, Аристея, но, увы, я всего лишь беглый круциарий, как и ты. Таинству сигилов меня научили другие беглецы. Если бы не это знание, я бы не вытащил тебя из Пурпурных Покоев.

– Не напоминайте мне про узилище, доминус, – девушка опустила голову. – Вы не сидели там несколько месяцев среди кристаллов, которые причиняют носителям мизерикордии нестерпимую боль. Вас там не было, – голос Аристеи сделался жестким.

– Прости, девочка. Не хотел бередить старые раны.

– О, муки Пурпурных Покоев покажутся сладким сном, если нас найдут силентиары[22]. Даже наших общих сил не хватит, чтобы избавиться хотя бы от одной этой твари. Я слышала, что мизерикордия бессильна против них. – Аристея протянула руки к костру.

– Я не буду тешить тебя пустыми надеждами, что есть способ одолеть их, но в этот проклятый край они сунутся в последнюю очередь. Голодные топи могут поглотить даже силентиара. – Валеад поднялся и снял с пояса один из колокольчиков. – Но хватит о мрачных силах, которые нам противостоят, лучше попробуем узнать, как ты контролируешь плетение мизерикордии.

– Вы выглядите нездоровым, доминус. Отдохните. Я вижу, что отвар забрал большую часть сил, – Аристея обеспокоенно смотрела на своего учителя, и внутри зарождались первые ростки страха. Что, если Валеад не доведет обещанное дело до конца? Она снова останется одна. Снова будет скитаться по землям Понтификума, пока ее не отыщут охотники за мизерикордией.

– Я привычен к действию эликсира Греховного Сна. Дело в ней, – Валеад извлек из сумки иглу. Сталь блеснула в свете костра. – Сигил не берется из ниоткуда. Даже порошок фленитита не дает возможности управлять мизерикордией. Только верно составив узор, соединив нити плетения с твоей душой, можно напитать сигил силой. Но это… – Валеад поморщился, попытался унять дрожь в руках. – Это пройдет. Лучше бы тебе обуздать плетение и научиться хорошенько управлять нитями, девочка, чтобы мои старания не пропали даром.