Пепел и грех

Аристея поднялась и приняла белый колокольчик. Несмотря на небольшой размер, он был довольно тяжел.

– Доминус, а почему бы не делать колокольчики из более легких металлов?

– Увы, Аристея, только когитион[23] способен извлекать из себя сопоставимый с мизерикордией звук. Только круциарии могут слышать, как они звучат, и в этом наше преимущество. Учти, что на тебе их будет несколько, так что нужно привыкнуть к их весу. Теперь закрой глаза и сосредоточься на первом сигиле. Клеа – жизнь. Медленно подними руку с колокольчиком и веди ее вправо, затем влево. – Девушка подчинилась. – Теперь псалом сердцу твоему.

– Единая кровь, источник жизни. Бегущая подобно потоку. Приводящая в движение члены наши. Откликнись на мой зов, – ученица зашептала слова молитвы. Первый сигил отделился от спины, рассыпался на десятки невесомых нитей и устремился через разбитые витражи наружу. Тихий, едва различимый звук проник в старую эклессию. Его могли слышать только Аристея и Валеад. Журчание ручья, шелест древесных крон, дыхание ветра и пение птиц – все слилось в едином звуке, который издавал колокольчик. Через мгновение его заменил другой звук: ритмичный, пульсирующий, будто стук сердца.

– Теперь отсеки все лишнее, Аристея. Ничто не должно помешать тебе в поиске жизни. Сколько сердец бьется вокруг этой эклессии? – Валеад наблюдал за ученицей. Брови ее поднимались и опускались, губы напряглись. Она силилась исполнить поручение доминуса. Прошло несколько минут, и Аристея открыла глаза. Колокольчик замер в руке.

– Дюжина, доминус. Дюжина сердец бьется рядом с нашим убежищем. Две цапли, семь жаб, выдра и две черепахи, – девушка выдохнула и вернула колокольчик Валеаду. Тот повторил движение ученицы и через несколько секунд сказал:

– Ты забыла о маленьком тритоне, который свернулся под порогом этой обители. – Доминус вернул колокольчик на пояс и хлопнул девушку по плечу. – Недурно, девочка, недурно.

– Столько звуков, столько образов. Я… Ах! – Аристея схватилась за голову и чуть не упала, однако ее вовремя поддержал Валеад. Учитель опустил ученицу на мягкий мох.

– Сигил Клеа вернулся. Приучи разум гасить яркую вспышку, которую он вызывает. Рвение похвально, девочка, но оно может обернуться против тебя. Мизерикордия управляется истовым желанием соединить душевные силы с молитвенной формулой. Одно не должно перевешивать другое, – учитель покачал головой. – Нам нужно отдохнуть. Завтра мы отправляемся в Падаль. Нам нужны припасы. Одной солониной сыт не будешь. – Валеад усмехнулся в бороду и помог Аристее устроиться на подстилке. – Добрых снов, девочка. Ты отлично справляешься.

– Я что-то слышу, доминус, – негромко произнесла Аристея. Сумрачная чаща шелестела на тысячу ладов. В стылом воздухе пролетали алые листья болотных деревьев. Девушка поправила капюшон плаща и оглянулась. Ей казалось, что пара деревьев слева теперь была на несколько шагов ближе к узкой тропинке, которую они избрали для путешествия. Небольшие лошадки путников тревожно фыркали.

– Будто тихие, едва уловимые шаги? – откликнулся ехавший впереди Валеад.

– Именно, – девушка сглотнула. В городе она всегда знала, чего ожидать от его обитателей, но здесь, среди коварных топей, уверенность улетучивалась. Даже присутствие наставника не спасало.

– Тебе нечего страшиться, девочка. Это крадущиеся древа. Они безобидны.

– Никогда о них не слышала.

– Мир огромен, девочка, и скрывает множество чудес. Крадущиеся древа всегда ищут источник воды. Если он иссякает, они вытягивают корни из земли и отправляются туда, где их снова будет питать родник. – Валеад обернулся и ободряюще улыбнулся. – Мы прибудем в Падаль через несколько часов, а потому, Аристея, я прошу тебя: ни одного упоминания о мизерикордии и колокольчиках. Мы – странствующие лекари, которые пытаются помочь несчастным душам, – наставник посерьезнел.

– Да, доминус, но… – девушка на мгновение осеклась. – Если мази, припарки и отвары не в силах помочь бедным людям, почему я не могу попросить у вас колокольчики и вдохнуть в несчастных жизнь? Для чего вы учите меня, если я не могу использовать эту силу? – голос Аристеи слишком громко звучал в густом лесу. Валеад вздохнул и крепче сжал поводья.

– Потому что, дочь Ицилии, – с нажимом сказал Валеад. – Эклессия ищет нас, Аристея, а если эклессия хочет что-то найти, она найдет. Уж я-то знаю не понаслышке. Скольких еретиков я отыскал для понтификара Мортоса, сколько раз те, кто только открыли в себе мизерикордию, отправлялись за мной в казематы братства Погребения, – голос Валеада дрожал. Ненависть, тлеющая глубоко внутри, была готова выплеснуться наружу. – Ни один не вышел обратно в угоду тому чудовищу, что зовется понтификаром Мортосом.

– Тогда почему люди служат ему? Почему круциарии позволяют помыкать собой? Почему позволяют казнить невинных? Мизерикордия ведь всесильна! – Аристея нагнала учителя. Глубокая печаль затаилась в уголках глаз. Казалось, она была готова разрыдаться.

– Железная длань и длань дающая. Отврати глаза народа от врага внутреннего и милостиво бросай объедки руками эклессиаров. Посмотри мне в глаза, Аристея! – Валеад схватил девушку за руку и притянул к себе. Лошади почти касались друг друга гривами. Нечасто ученица слышала гнев в голосе наставника. Сердце застучало чаще, страх сковал тело. – Нет ничего всесильного! Я тоже думал, что мизерикордия способна на все, и благодаря этим убеждениям я лишился глаза. Меня ищут псы эклессии, и теперь я всего лишь беглец, который пытается спасти дерзкую девчонку, которая думает, что на свете существует нечто всесильное! Мизерикордия не сильнее силентиаров, и уж тем более не сильнее понтификара Мортоса. Если ты будешь думать, что мизерикордия способна на все, ты очень скоро погибнешь. И дело будет не в том, что ты плохо или хорошо освоила ее, нет-нет! Тебя погубит самонадеянность и гордыня. – Видя, что по щекам девушки заструились слезы, Валеад смягчился. – Никогда не надейся на силу извне, всегда ищи силу внутри себя, девочка. Прошу, не повторяй моей ошибки. – Аристея не ответила ничего. Лишь позволила наставнику снова ехать впереди. Рыдания все еще сотрясали хрупкую фигуру, но девушка понимала, что Валеад прав.

День медленно близился к завершению. Кроны могучих деревьев закрывали небосвод, погружая болото в алый тревожный полумрак. С севера задувал холодный ветер, заставляя ветви двигаться, будто деревья были живыми.

Валеад снова оглянулся. Со времени последнего разговора утром девушка не проронила ни слова. Она опустила голову и полностью ушла в свои мысли. Когда Валеад снял с пояса колокольчики, мелодичный звук привлек внимание Аристеи. Она встрепенулась и вопросительно взглянула на наставника.

– Ты очнулась, девочка? Хвала Скорбящему, я думал, ты так и будешь считать волоски в лошадиной гриве, – усмехнулся Валеад. Девушка скорчила гримасу и запустила в доминуса сорванным с ветки орехом. Промахнулась.

– Мы приближаемся? Не хочу провести еще одну ночь без сна в этом ужасном месте, – поежилась Аристея. В голосе сквозила усталость. Валеад поднял колокольчики и качнул рукой. Зашептал псалом. Нити сигила Клеа устремились сквозь мрачную чащу на поиски жизни. Через мгновение Валеад выдохнул и обернулся к ученице.

– До Падали не более часа пути. Людей не больше пары дюжин. – Колокольчики отправились в сумку. Валеад плотно замотал их тряпьем. – Это последний раз, когда я использую мизерикордию до того, как мы отправимся обратно. Мы должны кое с кем встретиться в этой богом забытой деревушке, и, признаться, я не уверен в нем.

– Кто нас там ждет, доминус? Если вы ему не доверяете, может, вообще не стоит с ним встречаться? Пополним запасы и отправимся на восток, в Джарсос. У вас же там есть друзья? – обеспокоенно спросила Аристея. В глазах девушки вновь заметался страх.

– Боюсь, Соркас Святоша и его длинный язык нам нужны. Он втерся в доверие к эклессии и может сказать, что известно лорду Эшералю и кого из силентиаров послали за нами. – Валеад снял с пояса кинжал и протянул девушке. Аристея приняла оружие и поспешно спрятала его в широком рукаве. Сталь неприятно холодила кожу. Перед тем как они покинули эклессию, Валеад настоял, чтобы она облачилась в скромное черное платье, дабы не обращать на себя лишнего внимания мужским костюмом. – Соркас – талантливый лжец, но он всегда был падок на деньги. Не могу ручаться, что эклессия не переманила его на свою сторону. Кинжал может тебе понадобиться, но, повторюсь, не вздумай использовать мизерикордию! – повысил голос Валеад. – Если Соркас продался, то охотник быстро найдет нас. Он знает, что я его почую, а потому будет осторожен, не покажется до самого конца. Если нам придется бежать, то будем искать спасения в руинах эклессии. Ты все поняла, девочка?

– Поняла, доминус. И все же, может, отправимся в Джарсос, минуя Падаль? Стоит ли эта встреча риска? Если вас схватят, кто нанесет мне оставшиеся сигилы? Кто поможет? Одна я точно сгину в этих ужасных болотах. – Беспокойство охватило Аристею. Она не могла взять себя в руки с тех пор, как они покинули эклессию.

– Без вестей из столицы я не смогу придумать не обреченный на провал план. Если не знать, что от тебя нужно эклессии и силентиарам, мы будем бродить впотьмах, девочка. Как бы мне ни хотелось избежать встречи с Соркасом, знания об охотниках важнее. Ты выживала в трущобах Левантии, даже не подозревая о своей силе, Аристея. Без меня. Если я умру, не закончив нанесение сигилов, тебе нужно будет добраться до Джарсоса и отыскать Арвида Тысячу Имен. Он помогает беглецам. – Валеад тепло улыбнулся, попытавшись прогнать мрачное настроение. Аристея лишь сильнее опустила голову.

– Зачем вы мне это говорите, доминус? Если будет нужда, мы отправимся в Джарсос вместе. Уж вы-то измыслите что-нибудь хитрое, дабы сбить эклессию со следа, – горячо проговорила девушка. – Сейчас мы мило поболтаем с этим Соркасом, переночуем у одного из сервусов, а утром купим свежих припасов и отправимся обратно, и никакие силентиары за нами не погонятся.

– Я всю дорогу молюсь Скорбящему, чтобы так и было. А теперь помолчи, мы приближаемся. – Копыта лошадей хлюпали в болотной грязи. Миазмы топей раскрывались множеством отвратительных запахов. Едва заметные багровые отблески заходящего солнца почти пропали. Ветер налетел на путников с новой силой, развевая полы дорожных плащей и забирая тепло. Из-за стволов деревьев показалось несколько вытянутых изможденных серых силуэтов. За их спинами виднелись корзины со сгнившими колосьями, порчеными овощами и пропавшим мясом. Четыре руки, выраставшие из деформированных туловищ, сжимали ржавые серпы. Лица чудовищ скрывали вытянутые остроконечные капюшоны, из-под которых доносился жуткий вой.

– Проклятье, мы не успели. Грехи голода пробудились. В галоп, Аристея, в галоп! – Валеад оглянулся, но девушка остановила лошадь и завороженно смотрела на все новые и новые фигуры, выходящие из чащи.

– Там мама! – Девушка вскрикнула, когда лошадь поднялась на дыбы, заржала, скидывая ее в грязь, и бросилась в глубь леса. Аристея поднялась и медленно пошла в сторону чащи. Вытащив кинжал, девушка отбросила его в кусты.

– Не бойся, мамочка, я тебя не обижу. – Аристея медленно шла к деревьям. Силуэты неумолимо приближались, хрипя и стеная на все лады.

– Нет! – Валеад развернул коня и бросился обратно. Кровь стучала в висках, сердце бешено колотилось, стук копыт пытался заглушить вой грехов. Одна из фигур почти коснулась девушки ржавым серпом, но Валеад схватил Аристею и рывком поднял на круп. – Держись! – Конь несся через сумеречный лес, а из-за деревьев выходили все новые и новые грехи. Безмолвными фантомами следовали они за ними. Впереди замерцали голубоватые огни, а Валеад все быстрее и быстрее гнал скакуна. «Благословенное пламя! Грехи через него не пройдут!» – тревожные мысли терзали разум доминуса.

Спустя несколько ударов сердца беглецы выскочили на поляну. В глаза ударил яркий свет луны, ослепив Валеада. Он натянул поводья, останавливая коня, и оглянулся. Окружавшая поляну чаща затихла. Мелодичную песнь цикад прервал грубый голос:

– Эй, вы там, мужик с девкой! Чей-та приперлись к нам в деревеньку? Чей-та молчишь, будто водицы в рот набрал? Пасть раззявливай да говори, кто такие! – В грудь Валеаду уперлось проржавевшее острие. На другом конце копья находился бородатый оборванец, грозно скаливший остатки черных зубов. «Падаль, вот мы и прибыли», – тяжело вздохнул Валеад и приготовился объясниться.

Глава 3

Стальной Лик

Да, ваше ступившее во тьму сиятельство?

– Послушай, Айрус, хватит строить из себя единственного петуха среди кучи куриц. Не скажешь ты, найду другого из легиона лорда Тираля. Три сотни золотых ведисов ты не получишь и за пять лет здешней службы. Так что прекрати воротить нос, будто от старой шлюхи, и скажи, что замышляет его светлость. – В прохудившейся палатке пахло несвежим сеном, застарелым потом и оружейным маслом. За грубо сколоченным столом сидели двое: невысокий человек в клепаном доспехе, капюшоне и стальной маске и воин в потрепанной кирасе.

– Думаешь, что я предам своего господина за желтые кругляши, Стальной Лик? – Мужчина нервно перебирал пальцами по стоявшему рядом шлему. Тот отзывался глухим звуком.

– Я думаю, что зря у тебя вторая рука на рукояти меча лежит, солдатик. Буран за пологом, чтоб он гузно отморозил поганым еретикам, не даст разглядеть, что тут у нас происходит, будь у дозорного хоть шесть глаз. Так что бросай играть храброго святого воина и подумай головой, – человек в маске перегнулся через стол и указал на гербовый щит, который Айрус прислонил к табурету. На левой половине всходило белое солнце, на правой же – черная луна. – Думаешь, своей добродетелью уравновесишь грешки лорда Тираля? Вот только, друг мой, твои собственные грешки уравновешивать некому, – Стальной Лик развел руками.

– Я слышал, что в стане лорда Эшераля завелся болтун, который слишком много возомнил о себе, но не думал, что он пригласит меня на дружескую беседу, – усмехнулся Айрус, показав гнилые зубы. – Грешки лорда Тираля? Любопытно даже, что это за грешки. Твой господин просто хочет убрать его, потому что наш легион ближе к позициям еретиков, вот и все. Выслуга – дело, конечно, хорошее, но своего командира я не продам.

Злобный северный ветер ворвался в палатку, пригоняя вместе с собой волны снега. Пламя единственного факела заметалось, отбрасывая рваные тени на стенки.

– Уж кому не пристало говорить о грехах, так это грешнику Алой Девы. У тебя ее глаза, – Айрус быстро сотворил двуперстие. – Свезло тебе, что тебя под крылышком патриарх пригрел. Остальных-то эклессия пожгла, я слыхал.

– О, грехов у меня как шлюх во всем Понтификуме, солдатик, а может, даже и больше. Да вот только не обо мне разговор. У тебя же есть дочка в твердыне Альмадор, верно, упрямый ты осел? – Красные глаза за маской сузились, зрачки полыхнули огнем.

– Откуда ты знаешь, мерзавец? – зарычал Айрус. Тихий шелест вынимаемого из ножен меча подсказал Лику, что нужно торопиться.

– Мне или Эшералю твоя Хелия без надобности, уж поверь. Хотел знать, какие за лордом Тиралем водятся грешки? Если бы он как-нибудь пригласил тебя к себе в шатер, когда только и видно, что факелы дозорных в лагере, то твоему благородному взору ясно предстал твой обожаемый лорд Тираль в чем он из утробы мамки вылез и девчушка, когда худенькая, когда вполне себе пухленькая. О, кувыркается он с ними знатно, да вот одна проблема – назад в город девочки не возвращаются, – мрачно закончил Лик. Айрус ударил кулаком по столу, шлем с лязгом покатился по полу.

– Как ты смеешь обвинять благородного лорда Гербов в таком гнусном деянии, ублюдок? – Воин поднялся, вынимая меч. Тяжелый фальшион[24] грозно блеснул в свете факела. – Поплатишься за это головой!

Айрус ударом ноги отправил стол в полет, надеясь сбить человека в маске с ног. Тот оказался проворнее. Ловко вскочил с шаткого табурета. Зацепив его носком ботинка, тут же метнул в противника. Трухлявое дерево разлетелось на куски от удара о крепкий щит воина. Этого маневра Лику хватило, чтобы выхватить из-за пояса два коротких клинка. Теперь противники стояли напротив друг друга в боевых стойках. В стылый воздух вырывались облачка пара от частого дыхания солдата и человека в маске. Они выжидали, просчитывали возможности и искали лазейки в обороне друг друга.

– Ох, клянусь юбкой святой Гиниты, не хотел я до этого доводить, – прошептал Лик и, развернув клинки, быстрым движением резанул себя по предплечьям. Мечи упали на грязную солому. Крови не было. Вместо нее у ран зависли вязкие, будто из смолы, нити.

– Думаешь напугать меня черным колдовством, мерзавец? Не выйдет! – Айрус перескочил через стол, рубанул фальшионом, но Стальной Лик уже отскочил к стенке палатки. Солдат встал в стойку. На широком лбу выступили липкие капли пота. Зубы в унисон с сердцем начали отстукивать бешеный ритм. Не от холода, но от страха, который медленно обволакивал опытного воина. Он услышал шепот на незнакомом ему языке, а в следующий миг увидел, как вязкие черные нити пропали. Затем перед его глазами будто из ниоткуда начала сплетаться темная фигура: изящная женщина, облаченная в изорванное платье. В воздухе поплыл аромат роз. Кровь застыла в жилах Айруса, когда он услышал голос. Тихий, будто молитва в полночь, нежный, будто первый весенний цветок. Голос той, что была ему близка.

– Айрус, милый, почему ты больше не приходишь в дом удовольствий в Альмадоре? Почему не ласкаешь меня? – Она медленно приближалась к застывшему воину, а Лик стоял, раскинув руки, и едва заметно шевелил пальцами.

– Ситэя, нет, не может быть, это наваждение! – Фальшион снова взвился в воздух, рассекая силуэт. Звонкий смех разнесся по палатке, когда две рассеченные половины вновь образовали единое целое.

– Этой рукой ты задирал мне подол и проникал внутрь, мой грозный воитель. – Вот уже призрачная рука тени лежит на запястье, которое держит клинок. Айрус кричит, пытаясь вырваться, но прошлое не торопится отпускать.

– Что ты за тварь? Отпусти меня, отпусти-и-и! – орал воин, бешено молотя щитом по призрачному лицу, по тонким рукам, по распоротому животу, но все тщетно.

– Я – твой грех. Грех похоти, мой милый Айрус. Прекрасная Ситэя, блудница, продажная девка. Как сладко тебе было заниматься со мной любовью на вонючих перинах. Как улыбался ты, когда вспорол мне живот, чтобы твоя дорогая женушка ничего не узнала. Этой самой рукой, которая и сейчас держит меч, – губы убийцы шевелились под маской, подыскивая нужные слова, которые ранят больнее всего.

Все произошло в мгновение ока. В воздухе зависла кровь, когда оторванная рука Айруса ударилась о полотняную стенку, оставив красное пятно. Воин завыл, отшвырнул щит и бросился прочь из палатки в ужасную бурю, пятная снег кровью. Обернулся, пытаясь найти взглядом невесомую черную фигуру. Не нашел.

Боль захлестнула сознание, когда что-то распороло кирасу и выставило на обозрение серым тучам его внутренности.

– Редеморум[25], – прошептала стоявшая над ним Ситэя.

В следующий миг ее губы тронула печальная улыбка, и грех начал истончаться, распадаясь на отдельные нити, которые подхватил жестокий ветер и унес с собой к далеким горам. Глаза Айруса стекленели, жизнь утекала из тела красными ручейками.

– Редеморум, солдатик, – рядом с умирающим присел на корточки человек в стальной маске. Вязкие нити все еще свисали с ран на руках, постепенно возвращаясь в тело убийцы. – Сраные принципы, солдатик, сраные принципы довели тебя до смерти в снежной пустоши на плато Заката. Ради чего? Ради защиты конченой мрази, а мог бы сейчас проставить подчиненным эля, чтобы те выпили за своего нового командующего – лорда Эшераля. Упрямый ты, солдатик, – Стальной Лик вздохнул и поднялся на ноги, глядя сверху вниз на умирающего. В красных глазах не было ни сожаления, ни упрека, ничего.

– Сд… Сдохнешь, слуга Алой Девы, – простонал Айрус.

– Ох, это уж навряд ли, солдатик. Передавай привет моей госпоже, если свидишься с ней.

Айрус ничего не ответил. Жизнь покинула его тело, а остекленевшие глаза смотрели на удалявшегося человека в стальной маске, которого скрыла от глаз снежная пелена.

* * *

Разгулявшийся на плато Заката буран не мог проникнуть за полог просторного шатра. Стоявшие у входа латники молча кивнули ему и пропустили вперед. Нагрудники воинов покрывала тонкая ледяная корка, и человек в стальной маске мог поклясться, что слышал перестук зубов.

Лик отдернул второй, расшитый золотом и жемчугом, полог и скривился, почуяв запах благовоний. Деревянный настил укрывали дорогие ковры, стенки украшали гобелены, изображающие святых, держащих в руках щит, на котором проступало изображение косы под колоколом. Пламя жаровен, стоявших по углам, освещало окованные серебром и золотом сундуки, отбрасывало багровые отблески на большую резную кровать с балдахином. Над одним из украшенных изящной резьбой столов склонился высокий человек.

Длинные смоляные волосы спадали на отороченный мехом плащ. На черном шелковом сюрко[26] серебряными нитями рядами были вышиты косы. Длинные рукава покрывали буквы, складывающиеся в надпись «Пожнем силу». На белоснежной котте[27] проступал герб. С серебряного, украшенного драгоценными камнями пояса свисал десяток колокольчиков.

– С возвращением, Лик. Ты исполнил мое поручение? – голос мужчины был ровным и холодным, будто свежевыпавший снег. Высокий человек указал на убийцу правой рукой в белой перчатке. На тонком указательном пальце покоился массивный серебряный перстень с ониксом.

Лик замялся и взглянул на безмолвную фигуру, закованную в латы, которая стояла подле лорда. Открытый шлем демонстрировал уродство телохранителя лорда Эшераля: постепенно отслаивающаяся серая кожа и ужасные шрамы выдавали в нем больного серой хворью.

– Оно вроде как и да, а вроде как и нет, лорд Эшераль, – произнес вслух убийца, а сам подумал: «Вот же ж, напридумывали себе правил. Нет бы перчатку и на вторую руку натянуть, чтобы не мерзла, так нет же. Лорды и леди Гербов передают сервусам лишь благодетели. Ну что за чушь!»

– Дай однозначный ответ. Да или нет? – Лорд прошел к шкафу, и на столе оказался серебряный графин вместе с парой искусно сделанных кубков. Телохранитель шагнул следом, звякнув металлическими пластинами. Казалось, каждое движение доставляло этому человеку невыносимую боль, но он каким-то образом держался. Рука в латной перчатке лежала на рукояти широкого клинка.

– Не тяни. Как говорил Блефаро Пороки Порицающий, «нерешительность есть источник отравления души». Верно я говорю, Фелиций?

Воин лишь кивнул. Без языка ему трудно было что-то ответить. Так поступали со всяким больным серой хворью, думая, что его слова могут перенести проклятие на других.

– Я-то с солдатиком встретился, да он, окаянник, не захотел Тираля продавать. Преданным, ублюдок, оказался. Ну, теперь-то досточтимому лорду преданность мертвеца ни к чему. – Лик по обыкновению хотел сплюнуть, но, взглянув на телохранителя, сдержался.

– Весьма прискорбно, что этот солдат проявил такое редкое качество к отпетому мерзавцу. Военные заслуги очень часто застилают глаза подчиненным, и они готовы превозносить своего командира только за кровавые дела, которые он творит, – Эшераль вздохнул и разлил вино по кубкам. – Присаживайся, мой верный Лик. Вино из левантийских погребов доказало свою полезность при разговорах с тобой. Надеюсь, что нынешним вечером твоя светлая, в отличие от души, голова начнет работать уже после первого глотка. Не хочется изводить такой чудесный напиток полностью.

Лик не мог разобрать в голосе лорда и тени эмоции. Только холодная властность, которая пробирала до костей.

– Уж от кубка левантийского я бы не отказался, даже будь у меня в жопе раскаленный прут.

– Уверен, даже если бы я не вступился за тебя перед понтификаром, ты и на очищающем костре не отказался бы от кубка левантийского, – в голосе лорда промелькнула насмешка. – Однако твои деяния доказывают, что среди остальных ты оказался лучшим.

– Само собой, лорд Эшераль, я – лучший среди грешников Алой Девы, потому как последний, – хохотнул убийца. Фелиций издал странный булькающий звук, который должен был служить смехом. – Так над чем моя светлая головушка должна поразмыслить? – Лик сел напротив Эшераля и немедленно схватил кубок. Над человеком в маске тут же нависла грозная фигура телохранителя. Лик и бровью не повел. Так было постоянно, когда они с лордом беседовали по душам. В нос ударил приятный ягодный аромат. Нитус сотворил двуперстие.

– «Словами благими, к Скорбящему обращенными, измените вы жизнь свою к лучшему». Так рек Эорус, Страж Чистоты. Прежде чем мы перейдем к делам, тост, – Эшераль поднял кубок. – За дела праведные, дабы сталь освященная и укрощенная мизерикордия помогли уничтожить еретиков, – кубки соприкоснулись, их звон на мгновение принес в монотонные завывания бурана толику радости.