Между Пеплом и Инеем

Глава 1. Два берега под одним льдом

У самого края Седого Разлома санный обоз сбавил ход, и железо полозьев запело по насту так тонко, будто под снегом натягивалась ледяная струна. Варя Лосева откинула край плотного суконного капюшона, прижалась плечом к холодной стенке фургона и перехватила поудобнее кожаный ремень сумки. Внизу, за каменным парапетом серпантина, провал ущелья тонул в сером февральском тумане, из которого поднимался не речной шум, а глухой, сырой гул: где-то там, в глубине расщелины, старая плотина держала на себе половину зимы.

Напротив неё, сгорбившись над окованным жестью ящиком с инструментами, сидел Тёма Окунев и уже в четвёртый раз протирал шерстяной варежкой стёкла круглых очков. Щёки у него порозовели от сквозняка, но кончик носа оставался белым, как мел.

«Опять рукав не затянул, Тёма», негромко сказала Варя, кивая на его правое запястье, откуда выглядывала полоска вышитого серебряной нитью рабочего контура. «Нам ещё до развода не хватало поймать откат от встречного ветра. Двинешь рукой неловко, и спустишь заряд прямо в рессору».

Тёма торопливо дёрнул манжету, захлопнул крышку ящика и виновато усмехнулся: «Не сдвину, Варь. Я ещё на последнем привале балластный стержень в соль воткнул. Ты лучше скажи, правда, что кряжевские уже третьи сутки на той стороне костры жгут прямо на гребне? У нас в мастерских болтали, будто они даже в мороз ходят без контурных шинелей, на одном перекале греются».

«Брехня», отрезала Варя, хотя сама поймала себя на том, что пальцы её левой руки непроизвольно сжались на груди, нащупывая под воротом кителя жёсткий холодок медной цепочки. «Закон смещения одинаков по оба берега. Будешь греться собственной кровью без сброса, к утру на носилках вынесут с сухими жилами. Просто у них меньше дисциплины и больше спеси».

С передней скамьи обернулся Всеволод Корсаков. Он ехал спиной к лошадям, но и в тряском фургоне сидел прямо, будто на смотровом плацу в Велеграде. Синее офицерское сукно на его плечах не смялось ни на палец, светлые волосы были зачёсаны гладко, и только серые глаза смотрели поверх голов курсантов чуть устало, как у человека, который давно знает цену чужой суете.

«Про спесь ты верно заметила, Лосева», произнёс Сева ровно, не повышая голоса, однако в тесном фургоне стихли даже шёпоты на задней лавке. «У горцев три года не было ни нормального литья, ни серебряного припоя. Когда перемирие закончится, их разгон захлебнётся за две недели осады. Наше дело здесь простое: выправить несущие затворы, снять нагрузку с северной пяты и не подпускать никого из восточной башни к старым чертежам».

Он задержал взгляд на Варе на полсекунды дольше положенного, и двое старшекурсников у двери тут же переглянулись. Варя отвела глаза к мутному слюдяному окошку. С первого курса в училище привыкли считать, что покровительство младшего Корсакова должно служить ей щитом: без него фамилию Лосевой давно бы смешали с грязью за тот ноябрь у Красного Брода. Она помнила об этом. Помнила каждый раз, когда кто-нибудь из благородных юнкеров «случайно» задевал её локтем в столовой или когда майор Веденеева проверяла её тетради дважды, ища ошибку в расчёте. И всё же от этого тихого, собственнического тепла в голосе Севы у неё всякий раз сводило лопатки.

Обоз выехал на каменный мост перед воротами форта «Шлюз», и воздух вдруг переменился: пахнуло мокрым известняком, угольным дымом и пресной водой, схваченной льдом. Сама плотина открылась разом, во всю ширину ущелья. Она не казалась ни красивой, ни величественной, как на акварелях в велеградском зале славы: огромная, потемневшая от веков каменная стена перегораживала каньон от скалы до скалы, иссечённая трещинами, железными скобами и свежими заплатами из серого цемента. С северной стороны над ней вздымалась приземистая башня Свода с узкими бойницами, а по правому, восточному краю, за широким плацем, темнела угловатая громада Восточной Башни, из труб которой валил густой бурый дым.

Роту высадили на Верхнем Плацу. Снег здесь утоптали до твёрдой грязной корки, а по краю каменного парапета уже тянулась натянутая канатная лента, делившая площадь ровно пополам. На той, восточной стороне, возле коновязи и длинных дощатых навесов, возились люди в промасленных кожаных куртках без эполет и знаков различия. Кто-то катил по доскам медные баллоны, кто-то хохотал так громко, что эхо отскакивало от отвесной скалы, а двое парней прямо посреди мороза тащили на руках длинное, обтянутое пропитанной тканью крыло учебного планера.

«Рота, равнение на правое крыло!» раздался сухой, как треск ломающегося наста, голос майора Агнии Веденеевой.

Веденеева стояла на крыльце Северной Башни без полушубка, в одном суконном мундире, и даже на ледяном ветру не морщилась. Седые пряди выбились у неё из-под меховой шапки, на правой щеке темнела старая синеватая полоса изморози: память о первой кампании под Заречьем. Кадеты вытянулись в две шеренги так быстро, что скрипнула кожа ремней.

«Вы пришли не на курорт, господа кадеты», сказала майор, обходя строй медленным шагом. «Плотина держит четыре миллиона кубов воды. Если к весеннему паводку верхние шлюзы заклинит от сдвига плит, вода пойдёт через гребень на оба берега. По этой причине Совет постановил допустить к ремонту сводный отряд Кряжа. Повторяю приказ командующего: никаких разговоров сверх технической надобности. Никаких споров о прежних боях. Входить в общую частоту с магами противоположной стороны запрещено. Нарушивший устав в тот же час отправляется под трибунал как изменник».

Она остановилась перед второй шеренгой, прямо напротив Вари, и чуть прищурилась: «Лосева, Окунев и корнет Корсаков. Сдадите вещевые мешки дневальному и немедленно на осмотр разводного пролёта. Горцы уже сняли кожухи с центрального замка без нашего допуска. Проверьте нагрузку на опорах».

«Есть, госпожа майор», чётко откликнулась Варя, не дрогнув ни одним мускулом лица. Даже когда за спиной кто-то еле слышно хмыкнул, она не обернулась.

Тёма зашептал ей на ходу, пока они переступали тяжёлые кованые пороги разводного моста: «Слышала? Без нашего допуска полезли! У них, небось, даже нормальных кварцевых щупов нет, меряют всё на глаз да по звону кувалды».

«Меньше болтай, Тёма», оборвала его Варя, доставая из внутреннего кармана шинели свой серебряно-кварцевый камертон. Полированный стержень лёг в ладонь привычным, холодным весом. Она чуть тронула контур на рукаве, собирая внимание, и от камня под ногами в пальцы сразу пошла тонкая дрожь: плотина жила, тянула, скрипела под тяжестью льда, будто старый корабль на зимней стоянке.

На середине широкого пролёта, у чугунной решётки над самой пропастью водосброса, действительно копошились трое из Кряжа. С одного края стоял рослый, широкоплечий парень с обветренным добродушным лицом, державший на весу тяжёлый гаечный рычаг так легко, будто это была хворостинка. Рядом на корточках сидела рыжая девчонка в кожаной повязке поверх короткой стрижки; на поясе у неё торчали сразу два медных камертона с тёмными обсидиановыми вставками, а на скуле чернело свежее пятно печной сажи. А третий нависал прямо над открытым колодцем лебёдки, свесив туда зажжённый переносной фонарь на цепи.

«Эй, там, у лебёдки», окликнул его Сева с таким спокойным, хозяйским превосходством, от которого у Вари свело зубы. «Допуск на вскрытие центрального кожуха подписывается в обеих комендатурах. Закройте люк и отойдите на три шага от цепи».

Парень у колодца поднял голову неторопливо. Высокий, сухопарый, с тёмными растрёпанными волосами, выбившимися из-под сбитой на затылок шапки. Куртка его была пропалена в двух местах у правого бока и грубо залатана светлой кожей, зато глаза оказались неожиданно светлыми, почти янтарными на фоне обветренной смуглой кожи, и в них тут же вспыхнула насмешливая искра.

«Три шага, благородие?» протянул он, поднимаясь и вытирая вымазанные сажей ладони о край куртки. На его левой кисти, прямо по сгибу, белел жёсткий, стянутый рубец старого ожога. «А если я четыре отойду, плотина сама себя на болтах удержит? У вас там на башне чернила замёрзли, пока допуск несли, а здесь на третьей шестерне вал скрутило. Если его не поджать до темноты, завтра по весне ваши синие сапоги уплывут в долину раньше канонерки».

Здоровяк с гаечным ключом фыркнул в кулак, а рыжая девчонка вскочила с корточек с таким видом, будто готова была с разбегу толкнуть Севу в проём.

«Воронова, молчи», бросил ей высокий, даже не обернувшись. Его взгляд скользнул мимо Севы прямо на Варю, которая уже подошла к самому краю колодца и навела на ржавую шестерню свой кварцевый стержень. «А вот у барышни с линейкой, гляди-ка, глаза на месте. Ну что, умница, сколько тонн на зубе висит?»

Варя не удостоила его ответом сразу. Она опустилась на одно колено на холодный настил, прижала ладонь к чугунному кожуху и чуть тронула контур Стяжения, выпуская крошечный пробный импульс. Холод скользнул по пальцам к запястью, забрав тепло из крови; Варя выдохнула белое облачко пара и почти сразу услышала внутренний, сухой отзвук металла. Трещина шла не по самой шестерне, как кричал горец, а глубже, в коренной бронзовой втулке, которую уже кто-то пытался прогреть открытым пламенем, отчего металл пошёл мелкой сеткой.

«Вы грели втулку Разгоном», сказала Варя резко, поднимаясь и отряхивая колени шинели. «При таком перепаде температур на сыром чугуне любая раковина раскрывается вдвое. Если бы вы провернули рычаг ещё на пол-оборота, зуб бы сорвало вместе с тормозным пальцем. И тогда внизу сейчас выбило бы первый затвор».

Усмешка на лице парня мгновенно погасла. Он нагнулся к колодцу, сам посветил фонарём на корень втулки и чуть сдвинул брови. Пальцы его правой руки машинально закрутили между фалангами маленькую медную гайку, будто это помогало думать быстрее.

«Мы не грели её сегодня», отозвался он уже без всякой издёвки, тише и жёстче. «Когда я снял кожух час назад, копоть уже была под крышкой. Старая. Или чужая».

«Хватит басни травить, Соболев», встряла рыжая Воронова, делая шаг вперёд и глядя на Варю так, будто та лично подожгла её дом. «Может, их синие инженеры ещё вчера сюда сунулись, чтобы потом на наш берег свалить поломку. Нашли кого слушать!»

«За своим языком следи, горская», резко шагнул вперёд Сева, положив руку на рукоять ножен камертона. «Ещё одно слово про наш гарнизон, и я лично передам рапорт твоему сотнику».

Воздух между двумя группами затрещал от глухого напряжения. Спина Вари напряглась; она видела, как побледнел и попятился за её плечо Тёма, как широкоплечий парень перехватил свой тяжёлый ключ поудобнее. Вот она, вся хвалёная дипломатия перемирия: шесть подростков на одном узком мосту и спичка над пороховым погребом.

«Сева, стой», сказала Варя сухо. Она сделала шаг вперёд, вплотную к Соболеву, так что между ними не оставалось и вытянутой руки, и резко указала носком сапога на край смотровой крышки. «Смотри на срез шпильки. Срублено недавно, свежий металл блестит без патины. Кто бы это ни трогал, кожух вскрывали ещё вчера ночью. Составь акт, как велит устав, и не устраивай цирк на ветру».

Соболев смотрел на неё сверху вниз с неожиданной, цепкой внимательностью. Воротник его куртки пах дымом берёзовых поленьев, морозным железом и горелой медью. Когда ветер рванул вверх из ущелья, край вариного шарфа сполз с воротника шинели, обнажив тонкую медную цепочку у самой яремной впадины.

Соболев мгновенно заметил блеск чужого металла. Взгляд его светлых глаз сузился, уголок рта дёрнулся в странной, недоверчивой усмешке: «А ты гляди-ка, отличница. Медь носишь? У ваших же в Велеграде за медь на шее, говорят, с курса выметают, как за кряжевскую заразу».

Варя рывком запахнула воротник и, не сдержавшись, ударила кончиком своего кварцевого камертона по краю чугунной рамы, сбрасывая остаток заряда Стяжения. Она сделала это лишь для того, чтобы осадить его и закрыть разговор, но в ту же секунду Соболев машинально перехватил тяжёлую крышку люка рукой в тонкой перчатке с медной обмоткой.

Между серебряным наконечником её инструмента и медью на его ладони проскочила сухая, почти невидимая сине-алая нить. Не удар и не ожог, а внезапный глухой звон, отозвавшийся у Вари прямо под левой ключицей, словно кто-то ударил в тонкую стеклянную чашу внутри груди.

Она вздрогнула и отдёрнула руку первой. Соболев замер с открытым ртом на долю секунды, резко сжал кулак и тряхнул кистью, будто обжёгся крапивой. Ни Тёма, ни Сева в порыве ссоры ничего не заметили, только рыжая Воронова подозрительно прищурилась, глядя, как Кир прячет руку в карман.

«Не смей подходить к нашему контуру, горец», выговорила Варя сквозь зубы, чувствуя, как сердце бьётся неровно и часто, хотя холодный ветер должен был остудить кровь. «Окунев, забирай замеры. Мы уходим».

«Иду, Варь, иду», засуетился Тёма, поспешно закрывая латунный короб.

Уже уходя с моста к Северной Башне под пристальным молчаливым взглядом Севы, Варя ни разу не обернулась. Но между лопаток у неё всё ещё саднило от странного чужого тепла, будто сквозь зимнее сукно шинели она на мгновение коснулась раскалённой дверцы печи.

Вечером, после короткого ужина из перловой каши и солёной говядины в холодной сводчатой столовой, ей не повезло вдвойне. На вечернем построении майор Веденеева зачитала наряды, и Сева, стоявший у штабного стола с листком докладов, даже не посмотрел в сторону Вари, когда майор выкрикнула её фамилию.

«Лосева, в ночной обход нижних дренажных затворов с полуночи до двух. Проверишь давление на третьем и четвёртом кессонах, отчитаешься о сырости на стенах. Заодно подумаешь, стоит ли на мосту вступать в препирательства без рапорта».

Девушки из первого взвода сдержанно хихикнули в воротники, когда строй распустили. Варя молча взяла на вахте тяжёлый масляный фонарь, запасной балластный стержень и спустилась по скользкой винтовой лестнице в каменное брюхо Плотины.

Здесь, на глубине тридцати саженей под плацем, война казалась ещё тише и страшнее. Вода гудела за толщей кладки глухо и тяжело, точно огромный зверь ворочался за каменной дверью. Из стыков сочилась ледяная капель, превращая узкий настил в чёрное зеркало. Варя шла осторожно, проверяя ладонью каждый вентиль, записывая показатели в клеёнчатую тетрадку. Второй кессон был сух. Третий дышал сырым туманом, но стрелка манометра держалась в зелёной зоне.

А когда она подошла к массивной железной двери четвёртого кессона, то остановилась так резко, что качнулся язык пламени в стекле фонаря.

С той стороны толстого, обитого сталью проёма доносился тихий, отчётливый, вибрирующий звук. Кто-то в полной темноте пробовал металл глухим, медным камертоном Разгона, и эта низкая тягучая нота отозвалась у Вари на шее под кителем таким явным, живым дрожанием отцовского стержня, что она на миг забыла, как дышать.

Глава 2. Запах гари и медной стружки

В Восточной Башне никогда не бывало тихо, и именно по этому шуму Кир Соболев безошибочно узнавал, что дышит свободным воздухом, а не казённой плесенью Свода.

Стоило переступить порог казармы, как на него навалился густой дух соснового дёгтя, жареной картошки с луком, пропотевшей овчины и раскалённой канифоли, которой техники паяли контактные нити на перчатках. На длинных сосновых нарах у окна двое младших курсантов спорили о том, сколько пудов пороха выдержит носовая балка планера в пикировании, а у чугунной печки Данила Хват вертел на железном пруте чёрный чугунок, приговаривая что-то себе под нос с видом главного повара полка.

«Наконец-то, командир», крикнул Даня, заметив Кира в дверях, и широко ухмыльнулся во всё веснушчатое лицо. «Я уж думал, ты там у синих на мосту в почётный караул прирос. Яна вон полчаса зубами скрипела, чуть твою запасную паяльную лампу в печку не швырнула».

«Не ври, Хват», отозвалась Яна Воронова с соседней табуретки. Она сидела, закинув ногу на ногу, и острым шилом чистила пазы своего второго камертона. Рыжие короткие вихры сбились на лоб, а в тёмных глазах всё ещё тлело утреннее бешенство. «Если бы не та синяя фифа со своей линейкой, мы бы уже сняли прокладку и знали, какая сволочь там втулку подпалила. Видел, как она нос задрала? Наверняка сама из генеральских дочек».

«Из дочек дезертира она», коротко ответил Кир, снимая промёрзшую куртку и бросая её на перекладину над печкой. «И нечего на неё бросаться в три прыжка, Яна. Девка глазастая, срез шпильки заметила раньше, чем их белобрысый корнет рот открыл. А вот почему наша левая рука до сих пор ноет от её палки, это другой вопрос».

Он сунул правую ладонь в карман за медной гайкой и только тут поймал настороженный взгляд Яны: она не забыла ту вспышку на мосту. Кир не успел ничего добавить, потому что дверь из каморки командира приоткрылась, и на пороге появился дневальный с коротким кивком: сотник Власов зовёт Соболева одного.

Кабинет Демьяна Власова в Восточной Башне напоминал не штаб, а медвежью берлогу: на голых каменных стенах висели карты Седого Разлома, обтянутые ремнями свёрнутые крылья запасного парашюта, а на узком столе рядом с жестяной кружкой дымилась толстая восковая свеча. Сам сотник, кряжистый сорокалетний горец с седыми висками и глубокой вмятиной над правой бровью от старого осколка, даже не поднял глаз от потрёпанного журнала, когда Кир вошёл и закрыл за собой дверь.

«Слышал, вы на разводном уже успели с синими полаяться», произнёс Власов хрипло, откладывая карандаш. «Зря. Мне здесь шум раньше времени не нужен. На той стороне сегодня высадилась Лосева Василиса, дочь того самого Андрея Лосева, что командовал вторым инженерным участком у Красного Брода».

Кир насторожился, чувствуя, как холодок подбирается к пояснице: «И что с того? Свои же его и заклеймили предателем».

«Люди болтают одно, архивы хранят другое», отрезал Власов, поднимая на Кира тяжёлые, немигающие глаза. «За два месяца до гибели Лосев перебирал главные замки здесь, на Плотине. Есть сведения, что он забрал с собой аварийную таблицу-шифр от перепускных колец, без которой наш сапёрный отряд не сможет вовремя открыть нижние створы, когда весной тронется лёд. Девчонка везде таскает на шее отцовскую медь. Наверняка в той же ладанке или в дорожном коробе спрятаны и записи. Твоя задача простая, Соболев: приглядись к ней на общих нарядах, найди повод подобраться к её вещам и сними оттиск шифра до новолуния».

Кир застыл. Пальцы в кармане сжали медную гайку так, что грань впилась в подушечку большого пальца.

«Я техник и разгонщик, товарищ сотник, а не щипач по чужим сундукам», сказал он тихо, но твёрдо. «Отправьте разведчика из штабной сотни».

Власов чуть подался вперёд через стол, и свет свечи высветил под его воротником сухую, глянцевую корку старого перекала на ключице: цену многих лет войны.

«Штабные на виду, их белобрысый Корсаков в тот же день вычислит. А ты молодой, наглый, с тобой на технических работах сталкиваться ей придётся каждый день. И вот ещё что, Кирилл: сегодня из Трёх Очагов пришла почтовая сводка. Если к утру не начнёшь дело, мне придётся вернуть в передовой штурмовой взвод под Отрог двоих из твоей группы, чтобы закрыть прореху в нарядах. Скажем, Воронову и Хвата. Там сейчас жарко, снегу по колено, а отбивать разгон приходится живым телом. Думай сам, что тебе чище: чужую тетрадку глянуть или друзей в мясорубку проводить».

В горле у Кира пересохло. Он знал, что Власов не шутит: в прошлом ноябре сотник точно так же перевёл двух спорщиков на высоту, откуда вернулся только один, да и то на волокуше без ног.

«Понял», выдавил Кир, отворачивая взгляд к карте. «Не трогайте Даню с Яной. Я сам посмотрю, что у неё под замком».

Выйдя из каморки, он не вернулся к печке, где Даня звал его делить кашу. Вместо этого Кир забрал со стойки кожаный футляр с инструментами и спустился в крытый ангар у восточной опоры, где стояли три разобранных планера Кряжа. В высоком холодном сарае пахло льняным маслом, сырой резиной и древесной стружкой. Через полчаса туда всё-таки приплёлся Даня с двумя мисками завёрнутой в тряпку горячей картошки.

«Ты чего как волк в угол забился?» спросил Даня, протягивая деревянную ложку и присаживаясь прямо на ящик с тросами под крылом «Стрижа». «Старик сильно взгрел из-за моста?»

«Не из-за моста», буркнул Кир, принимая миску, хотя аппетита не было вовсе. Он погладил кончиками пальцев гладкий край деревянного лонжерона «Стрижа», старой машины, которую они с Даней вдвоём перебирали всю осень. «Велит на ту сторону приглядываться. Говорит, перемирие это гнилое, как прошлогодний настил».

Даня вздохнул, жуя хлеб, и посмотрел на обтянутое серым полотном крыло: «Так и дураку ясно, что гнилое. Знаешь, Кир, мне иногда снится, будто весной здесь всё растает, и мы с тобой на этом «Стриже» махнём через реку не бомбы кидать, а просто глянуть, как у них там люди живут. У меня ж дядька до войны в Нижнем Посаде мельником служил, говорил, там пироги с черникой пекут с целую сковороду. Неужто у них все такие, как этот вылизанный корнет?»

«Все не все, а по ночам лучше глаз не смыкать», усмехнулся Кир невесело. «Слушай, Хват, прикрой меня на поверке, ладно? Скажешь дежурному, я пошёл с фонарём проверять нижний дренажный колодец под четвёртым быком. Если у синих на вахте сегодня та Лосева, гляну, куда она сунется на обход».

«Осторожнее там», посерьёзнел Даня. «Яна видела, как на мосту между вами искра стрельнула. Она ревнует, дура, да и за тебя боится. Говорит, ты после прошлогоднего полигона всё равно на край лезешь, лишь бы доказать, что не сгорел».

«Я не сгорел», коротко отрезал Кир и встал.

Около полуночи он выскользнул в нижний боковой штрек по каменной лесенке, знакомой по утреннему осмотру. Фонарь он зажигать не стал сразу, шёл на ощупь вдоль сырой кладки, привыкший к темноте подземных рудников под Тремя Очагами. На глубине пахло ржавой водой и холодным известняком. Когда до четвёртой железной переборки оставалось шагов тридцать, Кир достал свой медный камертон и легонько тронул вилочкой каменную стену.

Разгонщик редко пользуется слухом, как синие: те привыкли выстукивать плотность льда. Но Кира ещё брат научил определять по звуку пустоту за кладкой. Первая нота ушла в камень ровно. Вторая вдруг дрогнула, зазвенела выше, чище, будто за железной дверью кто-то ответил на той же волне, только с обратным знаком холода.

Кир замер, прижимая палец к вилке камертона, чтобы заглушить звон. Через три удара сердца тяжёлая дверь четвёртого кессона с той стороны резко распахнулась, и в глаза ему ударил яркий желтоватый свет масляного фонаря.

«Стой на месте», выдохнула Варя Лосева, мгновенно вскидывая левую руку с зажатым кварцевым стержнем. У неё над воротником поблескивала та же цепочка, и на фоне каменной сырости лицо её казалось бледным, как мел, только в глазах горела упрямая злость. «Что ты забыл в северной секции дренажа, Соболев? Здесь наш обход!»

«Твоя правда, барышня, только труба эта общая, и клапан срывает по всему нижнему поясу», ответил Кир, поднимая пустые ладони на уровень плеч и шаг за шагом входя в свет фонаря, чтобы разглядеть, не носит ли она при себе кожаного тубуса или тетради. «Опусти свою стекляшку, а то заморозишь воздух, и мы оба тут к стене примёрзнем».

«Я задала вопрос», отрезала Варя, не опуская руки. «Вы и здесь решили без допуска вскрывать втулки?»

«Слушай, у тебя кроме устава в голове хоть что-нибудь помещается?» взорвался Кир, делая ещё шаг вперёд. «Днём на втулке кто-то свежую шпильку срезал! Я спустился проверить, не лез ли кто в четвертый колодец снизу. А ты чего тут одна торчишь? Твой важный жених наверх пить чай пошёл и тебя в подвал сослал?»

«Он мне не жених!» вспыхнула Варя так резко, что от её рукава потянуло ледяным сквозняком. «И тебя не касается, почему я здесь!»

Именно в эту секунду над их головами, где-то в толще проходной трубы под сводом, раздался сухой железный щелчок, похожий на выстрел лопнувшей рессоры.

Оба инстинктивно задрали головы. Массивная бронзовая задвижка верхнего перепуска сорвалась с сорванной резьбы, и через широкий проём в потолке с оглушительным, утробным рёвом хлынула чёрная ледяная вода из сбросной трубы.

Первая волна сбила фонарь из руки Вари; стекло разлетелось вдребезги, огонёк погас, и в полутьме остался только мутный зеленоватый блеск аварийной фосфорной метки над задраенной внешней дверью, через которую минуту назад вошла Варя. Вода за секунду дошла до щиколоток, обжигая так, что перехватило дыхание. Напор бил с такой силой, что тяжёлая стальная переборка за спиной Вари захлопнулась с лязгом, и запорный клин с внешней стороны упал в паз намертво!

«Дверь!» крикнула Варя, бросаясь назад, но поток швырнул её прямо на скользкую стену. Вода уже стояла по колено, ледяная каша затягивала полы шинели вниз.

Кир прыгнул следом, вслепую схватил её за шиворот и дёрнул из-под самой струи. Он прижал её спиной к сухому углу за выступом опоры и всем телом навалился на стальную дверь, пробуя сдвинуть засов изнутри. Бесполезно: перекос рамы и наружный штырь держали её наглухо. А с обратной стороны, со второго хода, куда вёл его собственный лаз, железная решётка перепуска уже оказалась накрыта обрушившимся сверху клином льда и камней!