Между Пеплом и Инеем
«Не выбьешь!» задыхаясь, выкрикнула Варя, глядя в его мокрое лицо в тусклом зелёном отсвете. Вода поднялась до пояса; от нечеловеческого холода у неё уже дрожали губы, но голос звучал чётко. «Задвижку наверху подпилили. Как и шпильку днём! Нас сейчас затопит по самый свод, если не заткнуть пролом в трубе!»
«Заткнуть чем?!» проорал Кир поверх рёва потока, вскидывая обе руки к потолку, откуда хлестал водяной столб. Он сорвал перчатки зубами, сжал медный камертон и ударил Разгоном вверх, пытаясь расплавить и осадить край трубы или раскалить запорный клин на двери.
Жар рванул из его груди жгучей иглой. Вокруг ладоней вспыхнуло оранжевое марево, на секунду осветив тёмный свод. Но сырой каменный склеп и ледяная вода сожрали жар мгновенно: металл двери зашипел паром, однако промёрзший чугун не поддался, а у Кира по предплечью тут же расползлись первые чёрно-багровые полосы перекала. В глазах заплясали алые мушки, нос обдало густым металлическим вкусом крови. Один он не расплавит клин раньше, чем сгорит сам или захлебнётся.
«Назад!» крикнула Варя и, не спрашивая разрешения, шагнула вперёд прямо под ледяную струю, оттеснив его плечом. Она вскинула свой серебряно-кварцевый камертон и ударила Стяжением вверх, прямо в горловину лопнувшей трубы.
Ледяная пробка начала стремительно расти с краёв пролома, схватывая пенный поток белым хрусталём. На секунду рёв стих наполовину, давая им вздохнуть. Но давление в трубе сверху было чудовищным: пробка трещала под напором воды, как тонкое оконное стекло. Варя пошатнулась; даже в полумраке Кир увидел, как её пальцы до самых костяшек посинели от изморози, как мелко затряслось её плечо, когда холод полез по сосудам прямо к сердцу. Ещё десять секунд такой отдачи, и она замерзнет насмерть прямо стоя, а пробка лопнет и накроет их с головой.
«Умрёшь, дура!» рявкнул Кир. Он не стал оттаскивать её, зная, что в такой воде они не продержатся и трёх минут. Надо выбить клин двери, пока её пробка держит напор!
Но его собственный контур уже горел изнутри сухим огнём, перекал душил горло. И тогда, глядя, как Варя из последних сил держит левой рукой ледяной упор, Кир перехватил её правое запястье своей обожжённой левой ладонью, сжимая кожу поверх тонкого сукна рукава.
«Отдай мне холод!» выдохнул он ей прямо в ухо, ставя собственный медный камертон впритык к её серебряному стержню на замке двери. «Не гаси! Сбрось откат в мою сторону!»
Варя повернула к нему искажённое судорогой лицо. За секунду до смерти страх и гордость исчезли без следа; остались только два зрачка, расширенных до черноты, и понимание инженера, который слышит единственный верный расчёт. Она не отдёрнула руку. Вместо этого её пальцы судорожно вцепились в его мокрую куртку, и она отпустила заслонку собственного балласта.
То, что случилось дальше, не походило ни на одну учебную формулу.
Ледяная волна её Стяжения хлынула через сомкнутые запястья в его горящую кровь, и в то же мгновение боль перекала в груди Кира схлопнулась, сменившись невероятной, звенящей лёгкостью. Огонь Разгона не жёг больше собственных вен, он пил её стужу, как сухой мех пьёт кузнечный воздух, и отдавал ей обратно ровное, живое тепло, от которого её посиневшие губы дрогнули и впервые за ночь судорожно вдохнули воздух!
Двойной контур замкнулся с тихим, глубоким звоном, от которого задрожала сама вода вокруг их коленей.
По тонкой коже обоих запястий, будто под прозрачным льдом, пробежало тонкое светящееся плетение: синяя нить, перевитая алой. Замок стальной двери впереди вспыхнул белым жаром и в ту же долю секунды треснул от ледяного сжатия, расколовшись на две ровные половины, точно спелый орех!
Струя воды за спиной прорвала ослабевший ледяной щит, но стальная переборка уже распахнулась под напором волны. Поток вынес их обоих в сухой магистральный коридор, прокатив по каменным плитам, и бросил у самой лестницы наверх.
Откашливаясь, с трудом хватая воздух, Кир перевернулся на бок и посмотрел на левую руку. Под разорванным обшлагом рукава тлела и медленно угасала тонкая вязка из двух переплетённых линий, горячая на ощупь, как свежий шрам. В метре от него на четвереньках сидела Варя; мокрые русые пряди прилипли к её бледной щеке, вода стекала с шинели, а под правым рукавом точно так же гасло сине-алое кружево.
Их взгляды встретились. Прежде чем Кир успел сказать хоть слово, Варя резко, почти в ужасе отпрянула назад на десять шагов, упираясь спиной в лестничные перила.
И в ту самую секунду, когда между ними легло расстояние в десяток шагов, Кира пронзило острой, ледяной судорогой прямо под рёбрами, точно в его собственной груди зашевелился чужой, чудовищно озябший и перепуганный пульс. Он схватился за воротник и согнулся пополам; напротив, у лестницы, Варя точно так же зажала рот ладонью, глядя на него с широко распахнутыми от чистого ужаса глазами.
Сверху, по винтовым ступеням, уже гремели тяжёлые сапоги ночного караула, бежавшего на грохот сорвавшейся воды.
Глава 3. Синий и алый под рукавом
Жёлтый свет штормовых фонарей ударил в коридор за миг до того, как по винтовым ступеням загремели сапоги караула. Варя едва успела отпрянуть к перилам и дёрнуть вниз мокрый обшлаг шинели, пряча правое запястье. Напротив, у сырой ниши, Кир Соболев точно так же метнулся в тень и сжал в кулаке оборванный левый рукав.
Между ними лежало шагов десять, и от этой ширины в груди у Вари ломило так, точно под рёбра загнали тупой ледяной клин. Она прижалась затылком к камню, выпрямила спину и прикусила щёку, чтобы унять стук зубов.
«Ни с места!» гаркнул унтер Свода, сбегая с лестницы с карабином; следом высыпали двое стрелков, а из восточного штрека показался дозорный Кряжа с медным жетоном на ремне.
Из сорванной двери четвёртого кессона всё ещё хлестала вода, заливая плиты по щиколотку. Разбитый фонарь Вари валялся у стены осколками стекла.
«Что здесь рвануло?» рявкнул унтер, переводя взгляд с продрогшей Вари на нахмуренного Кира. «Лосева? И горец?»
«Обрыв верхней перепускной задвижки, господин унтер», отчеканила Варя ровно, пряча дрожь. «При осмотре сорвало резьбу. Дверь захлопнуло гидроударом, клин перекосило. Пришлось сбросить Стяжение в упор на засов, металл лопнул от перепада».
На чисто расколотый надвое засов она старалась не глядеть. Унтер посветил на раму и повернулся к Киру: «А ты что забыл в северной секции?»
«Дренаж общий на весь пояс», сухо буркнул Кир, вытирая правым рукавом нос, чтобы стереть кровь от перекала. «У нас наверху давление скакнуло. Пошёл на треск, а тут волна из-под двери. Еле отскочил в нишу».
Караульные послали стрелка наверх перекрыть клапан, записали показания и развели обоих по башням. На винтовой лестнице первые ступени дались легко от стужи. Но с каждым пролётом, пока между ней и уходящим на восток Киром росла каменная толща, под грудиной натягивалась тугая ломота. Варя шла прямо, не позволяя себе даже согнуться, пока за спиной стучали сапоги конвоя.
Утро в маленьком лазарете Северной Башни встретило запахом карболки, сушёной мяты и сырого сукна на батарее. Ночью Варя не дала сонному фельдшеру тронуть запястье, заявив, что ушиблась о перила, и перевязала руку сама, туго и чисто. Спала она урывками под двумя колючими одеялами: стоило закрыть глаза, как в груди отдавался чужой, сбивчивый стук сердца с той стороны плаца.
К семи она уже сидела на краю койки полностью одетая. Высокий подвёрнутый ворот тёмно-синего шерстяного свитера скрывал стальную цепочку на шее, сверху лежал сухой запасной китель, а под тугим льняным бинтом и плотным обшлагом прятался притихший сине-алый шов. Стоило шевельнуть правой кистью, по коже бежало тёплое покалывание, а под рёбрами не отпускала ноющая пустота.
В дверь постучали дважды, негромко и уверенно, и вошёл Всеволод Корсаков. Выглаженный мундир сидел безупречно, светлые волосы блестели, на пальце тускло отсвечивала серебряная печатка. В руках он нёс кружку с парящим травяным отваром.
«Доброе утро, Варя», сказал он тем ровным полутоном, от которого воздух в комнате становился тесным. «Мне сказали, ты отказалась от ванны и сидишь здесь одна. Пей, пока горячий. Чабрец с хвоей, я просил заварить покрепче».
Он сел на табурет рядом и протянул кружку. Варя кивнула, взяла фаянс левой рукой, пряча правую на коленях. Горький горячий отвар немного заглушил тошноту.
«Я читал рапорт», негромко заговорил Сева, глядя на шрам у её виска. «Разбитый фонарь, сломанный запор и этот горец рядом с тобой. Соболев, кажется. Скажи прямо, Варя: он напал на тебя внизу? Трогал твой контур?»
Внутри свело от холодного раздражения. Сева всегда говорил так, будто заранее решил, где поставить вокруг неё забор.
«Никто на меня не нападал», отрезала она, ставя кружку на тумбочку. «Сорвало перепускную задвижку. Я шла по своему участку, он проверял общий дренаж. Клин разорвало от перепада, когда я ставила ледяную пробку».
«Ты вечно оправдываешь чужую дикость», возразил Сева, подаваясь вперёд. «Я видел на мосту, как он глядел на твой воротник. Если этот горец хоть пальцем задел тебя в темноте, скажи слово. До обеда сядет в карцер».
Вкус лжи смешался во рту с горечью трав. Противно было выгораживать кряжевского наглеца, но ещё противнее чувствовать цепкие руки Севы на каждом своём шаге.
«В рапорте вся правда. Если я потянула кисть, то сама ошиблась в толщине льда».
Сева перевёл взгляд на её правый рукав и плавно протянул руку с печаткой к обшлагу: «Дай хотя бы посмотрю повязку. У тебя рука вздрагивает, не затянула ли туго».
Едва серебро его перстня приблизилось на вершок к ткани, в запястье ударил злой, горячий импульс, точно на том конце связи кто-то резко рванулся от чужой близости. Варя мгновенно спрятала руку за спину и встала с койки.
«Не надо, я сама всё умею перевязывать. Пора в казарму, скоро утренний разбор. Хватит и того, что первый взвод шепчется, будто за Лосевой ходят няньки».
В серых глазах Севы мелькнула холодная, уязвлённая искра, но он сдержался, поднялся и поправил ремень: «Как знаешь. Просто помни, что рядом есть кому защитить твою фамилию».
Едва его шаги стихли в коридоре, Варя подхватила сумку и чёрным ходом спустилась в цоколь башни, в маленькую артефакторскую мастерскую. Там тянуло теплом от паяльной лампы, пахло канифолью, латунной стружкой и кварцевой пылью. За дубовым верстаком, сдвинув круглые очки на лоб, сидел один Тёма Окунев. Завидев её, он вздрогнул, уронил пинцет на войлок и торопливо задвинул засов.
«Варька! Живая!» выдохнул он шёпотом. «Я утром слышал про кессон... Ты чего бегаешь? Вся белая!»
«Тише», оборвала Варя и выложила левой рукой на бархат свой серебряно-кварцевый камертон. «Проверь частоту, Тёма. Ночью зацепило сбросом, звук плывёт».
Тёма опустил очки на нос, вытер пальцы о фартук, прижал к уху медную слуховую трубку и легонько тронул вилку ударником.
Уже на втором такте его плечи закаменели. Он ударил ещё раз, едва касаясь металла, затаил дыхание и побелевшими глазами уставился на правый рукав Вари. Даже без трубки слышалось, как чистая ледяная нота Стяжения фальшивит: внутри неё дрожал чужой, тёплый медный гул ровно на полтона ниже.
Тёма уронил трубку на стол. Пальцы у него затряслись так, что звякнула баночка с припоем.
«Э-это не вода», прошептал он, заикаясь и оглядываясь на дверь. «Вода давит шаг. А здесь встречный отклик... тёплый. Разгон!»
Прежде чем Варя отдёрнула руку, он перехватил её манжету и отвернул угол белого бинта. При свете лампы сквозь тёплую кожу блеснула тонкая, перевитая вязка из синей и алой нитей.
Тёма отшатнулся к стеллажу, сбив локтем моток проволоки.
«Парный Контур!» выдохнул он без голоса. «Варь, с кем?! С тем горцем?! Два года назад в Сердцевине две бригады разорвало в пыль на скрутке! Завтра утром на проверке строя майор пойдёт с резонаторной рамкой! Если она запищит при роте, это трибунал в тот же вечер!»
«Успокойся», шикнула Варя, натягивая бинт и рукав на место. «Задвижку подпилили, нас заперло водой, без сброса отдачи оба бы погибли. Мне не нужна паника, Тёма. Скажи, как заткнуть этот шов до утра».
Тёма судорожно глотнул воздух, поправил очки дрожащей рукой и бросился в угол за верстаком. Откатив мешок с тальком, он вытянул старый окованный медью сундук, отпер его ключом с пояса и вытащил из-под пружин свёрток промасленной кожи.
На верстаке холодно блеснули две тусклые серебряные скобы-демпферы: узкие шарнирные полукольца с короткими частыми иглами на внутренней дуге и тугим винтовым барашком сбоку.
«Отец возил на крайний случай», пробормотал Тёма глухо. «Защёлкиваешь на руке и крутишь винт. Иглы сбивают ток, сцепка глохнет. Ломота в груди пройдёт, и рамка майора ничего не почует».
Варя потянулась к металлу, но Тёма сам выдернул свёрток из-под её пальцев. За толстыми стёклами очков стояла настоящая дрожь.
«Не смей брать!» выдохнул он хрипло. «Я видел в Велеграде линейщика из третьей роты после такой скобы! Иглы рвут канал по живому. На руке остаётся глубокая рваная рана по шву, неделями кровит на морозе и не даёт сжать кулак. Хуже другое, Варь! Когда сцепку так рвут, жилы сжимает, и до конца зимы предел силы у обоих падает вдвое! Понимаешь? Вдвое! Завтра на полигоне ты даже учебный ледяной клин не удержишь, свалишься с изморозью. А впереди зачёты в галерее, Веденеева спишет тебя в обоз!»
Варя сжала кулак, глядя на холодные иглы. Потерять половину силы перед зачётами и в крепости, где кто-то подпиливает задвижки, значило сдаться без боя.
«Убери обратно», сказала она твёрдо. «Я не стану калечить контур перед зачётами. Должен быть другой способ утихомирить шов до утра».
Тёма тяжело опустился на табурет, взлохматив волосы под очками.
«На одну-две ночи можно, если днём не тратить силу», прошептал он, глядя в пол. «Надо выровнять перекос всухую. Чтобы вы вдвоём подержали руки над пустым медным накопителем без разряда, пока синий с алым не уйдут в покой. Тогда свечение спадёт и рамка промолчит». Он поднял на неё испуганный взгляд: «Только вам придётся встать рядом. Над одним сосудом. Где ты найдёшь в крепости сухой медный жбан, чтобы караул не накрыл?»
«Старая турбинная зала под центральной аркой», сразу ответила Варя. «Туда не ходят два года, а дверь с нашего яруса держится на простом штыревом замке. Прикроешь меня вечером, Тёма? После отбоя скажешь дневальному, что я ушла в чертёжную дописывать расчёты».
Тёма долго молчал, потом снял со стены длинный ржавый ключ и вложил ей в левую ладонь.
«Смена постов в десять. Я задержу дневального вопросами про кварц. Но если до полуночи не вернёшься, я пойду за тобой».
До позднего вечера каждая минута тянулась сквозь вату. Правая рука едва держала грифель, а в груди ворочалось чужое злое беспокойство. В начале одиннадцатого, когда в кубрике затихли шаги дежурного, Варя набросила старую шинель прямо поверх тёмно-синего свитера с высоким воротом, сжала в кармане ключ и чёрной лестницей спустилась под плотину.
Она не сговаривалась с Киром. Но стоило отпереть дверь заброшенной турбинной залы и шагнуть в сырую темноту, как ноющая тяга под грудиной сама потянула её к середине зала.
Зала пахла старым маслом, сухим камнем и ржавчиной. Вдоль стен мёртвыми тушами темнели кожухи турбин, а в полосе лунного света из-под свода стоял высокий сухой медный жбан с позеленевшими заклёпками.
Под сапогом звякнула жестянка. Из-за кожуха полоснул жёлтый луч карманного фонаря.
Из тени шагнул Кир Соболев в расстёгнутой лётной куртке поверх серого свитера. Волосы спутаны, под светлыми глазами залегли тени, левый рукав замотан серой тряпицей.
«Так и знал, что притащишься», бросил он сипло, прикрывая заслонку фонаря и ставя его на край жбана. «Весь день в груди будто горячий булыжник таскал. Еле от Хвата ушёл».
Варя сбросила шинель на ящик, оставшись в тёмно-синем свитере с высоким воротом, и торопливо размотала бинт на правом запястье.
«Думаешь, я рада тебя видеть?» отрезала она. «Зачем полез под мою секцию?»
«Не лез бы, тебя бы уже течением вынесло в устье!» мгновенно вспыхнул Кир, упираясь рукой в медь. «Синяя вся там висела, как утопленник! А у вас в тихой башне шпильки на задвижках пилят!»
«Заткнись!» Варя сдёрнула последний виток бинта, и на бледной коже тут же ярко засветилась сине-алая вязь. «Из-за твоей ночной вылазки я весь день вру старшим и прячу руку! У нас утром проверка строя. Если резонаторная рамка поймает твой отзвук, обоих поставят под конвой!»
Кир криво усмехнулся, сдирая тряпку со своего левого запястья, где узор зажёгся так же ярко: «Думаешь, меня в Восточной похвалят? Власов с утра буравит взглядом, да Яна покоя не даёт. Командуй уже, отличница. Что делать с этой посудиной?»
«Сбросить перекос впустую», коротко ответила Варя, старательно не глядя на старый белый ожог на его ладони и свежие тёмные полосы по руке. «Без камертонов. Встаём рядом, держим запястья над сухим краем и дышим в один такт, пока холод и жар не уйдут в медь поровну».
Узкий проход заставил Кира обойти жбан и встать вплотную к её плечу. От куртки пахло сосновым дымом, железом и канифолью. Варя натянулась, как струна, и вытянула правую руку над позеленевшим ободом. Кир положил свою левую рядом, в ширине мизинца от её кожи. С такого расстояния жар от его пальцев шёл как от нагретой печи.
«На четыре вдох, на четыре сброс», бросила она жёстко. «Не вздумай рвать Разгоном».
Она зажмурилась и попробовала отпустить тонкую струю холода. Но внутри всё ещё кипела обида на Севу, страх перед утром и злость на стоящего рядом парня. Стяжение сорвалось рывком, на кромке меди мгновенно выступила белая корочка инея.
Кир вздрогнул, рванулся жаром в ответ, и между их запястьями сухо щёлкнула колючая искра, больно ужалив обоих.
«Чёрт!» рявкнул Кир, отдёргивая руку. «Ты не сбрасываешь, ты меня в лёд заматываешь! Разожми зубы хоть на вдох, Лосева!»
«А ты не суйся вперёд со своим пламенем!» вскинулась Варя, прижимая обожжённые пальцы к груди. «Опережаешь на пол-удара! Дыши в такт, а не как на пожаре!»
Повисла короткая тяжёлая тишина. Глубоко за каменной стеной глухо гудела зимняя вода Плотины.
Кир отвёл взгляд, покрутил в кармане медную гайку и вдруг опустил плечи. Вся напускная злость сошла с его лица, оставив только серую, человеческую усталость.
«Ладно», тихо выдохнул он. «Давай сначала. Считай вслух, вполголоса. Я подстроюсь».
Он снова протянул левую руку над жбаном. Варя тоже вытянула правую, заставив себя ослабить стиснутые челюсти.
«Раз», прошептала она. «Два... три... четыре».
На выдохе она не стала ломать и считать, просто отпустила ледяную тяжесть из-под рёбер вниз, в пустую медь. На четвёртой доле рядом легло ровное, бережное тепло Кира. Этот тихий, придержанный жар не жёг, как она боялась: Кир словно прикрывал огонёк ладонями, боясь обжечь чужую кожу.
Через десяток вдохов колкое сопротивление исчезло. Старая медь загудела под руками совсем тихо, забирая накопившийся разлад.
И сквозь это ровное дыхание Варя вдруг почувствовала его без всякой брони. Сквозь сажу и колючие слова проступил обычный, вымотанный парень с обожжённой рукой, совсем не похожий на чудовище из басен Севы. Она кожей ощутила, как тяжело ему даётся каждый вдох, как он до дрожи боится собственного перекала после старой беды, как бережно держит жар на привязи, чтобы не опалить её. Живое, спокойное тепло, от которого в её озябшей груди впервые со вчерашней ночи стало тихо.
Сине-алый узор на правом запястье Вари поблек, сжался от яркого огня до тусклой, едва видимой нити под кожей. На руке Кира переплетение точно так же уснуло.
«Всё», тихо сказал Кир, не сразу убирая руку, будто сам не верил, что грудь наконец отпустило.
Варя медленно отступила на полшага, глядя на чистую кожу запястья, и наклонилась за бинтом, лежавшим на ящике.
От резкого движения подвёрнутый высокий ворот её свитера сбился набок. Тонкая стальная цепочка скользнула наружу, и в жёлтом свете фонаря прямо поверх тёмно-синей шерсти повис отцовский надколотый медный камертон.
Кир, уже взявшийся за свою повязку, замер с полусогнутой рукой. Свет поймал рыжеватый блеск старой меди и чёткий скол на краю вилки.
В турбинной зале сразу стало холодно, как на ветру. Вся усталость с лица Кира пропала в одно мгновение; брови сошлись к переносице, а янтарные глаза прищурились, переводя взгляд со сломанного стержня на побледневшее лицо Вари.
«Погоди», произнёс он тихо, так, что у Вари замерла и окаменела спина. «Откуда у идеальной дочки Свода медь Разгона?»
Глава 4. Урок холодного счёта
Зуд под левым манжетом начался ещё до рассвета. Стоило опустить руку, как тонкая кожа над запястьем принималась ныть мелко и нудно, как от застрявшей под жилой медной стружки. Прошлой ночью в старой турбинной они с Лосевой кое-как стравили гул, хотя в конце, когда из-под её свитера выскочил тот надколотый медный стержень, она едва не взорвалась новой вспышкой холода и бросила сквозь зубы: «Память об отце, не лезь». А потом ушла обратно за плац, и с каждой сотней шагов сцепка снова принялась тянуть.
Кир сидел на краю нар и молча проклинал эту тянучку. Старый белый рубец на левой ладони беспокоил лишь в сырость, зато свежая сине-алая вязь по левому запястью дёргала при каждом ударе сердца. Он туго перетянул запястье широким промасленным напульсником: раньше Кир носил такой только на рабочей правой, а левую оставлял в простой перчатке. Теперь приходилось прятать руку и от своих.
Данила Хват, затягивая ремень поверх свитера, хмыкнул над жестяной кружкой: «Опять полночи не спал, командир? Под глазами черно, будто сам котёл кочегарил».
«Сквозняк дует», буркнул Кир, сунув в сумку мел и моток медной проволоки.
«Как же, сквозняк», Даня затолкал в ранец свою толстую, закапанную маслом тетрадь. «У синих там, небось, линейки из чистого серебра. Я вчера об свою страницу руки вытер, так теперь весь край салом светится. Переживут их благородия?»
«Переживут», ответил Кир и закинул сумку на плечо.
В коридоре его остановил дневальный: сотник звал к себе. Кир шагнул в каморку с нарочитой ленцой, хотя в груди неприятно похолодело.
Демьян Власов стоял у заиндевевшего окна; серый свет резал глубокую вмятину над его правой бровью.
«Как там твои дела с тетрадью Лосевой?» негромко спросил сотник, кивая на дверь. «Третьи сутки пошли, Соболев. Ночью с перевала голубь пришёл: ранняя оттепель лезет. Нам к новолунию нужен шифр перепускных колец, а не переглядки на мосту».
Кир сунул здоровую правую руку в карман и привычно крутанул между пальцами медную гайку.
«К синим в башню так просто не влезть, товарищ сотник», ответил он ровно. «На каждой лестнице по двое часовых с кварцевыми щупами. А Лосева не дура, свой дорожный короб под замок убирает. Мне сначала на общих разборах к её столу присмотреться надо».
Власов прихлебнул остывшего отвара и прищурился недобро: «Насмотришься сегодня на черчении при Плотине. Сядешь поближе, выследишь, что она в пенале носит. Не принесёшь толку до конца недели, переведу из твоего взвода двоих толковых к Отрогу. Воронова с Хватом на передовой как раз пригодятся, там позавчера сапёров выбило».
Зубы у Кира свело, но за спиной стояли Даня и Яна. Отдавать друзей под обстрел он не собирался.
«Понял, товарищ сотник», выдавил Кир. «Не дёргайте людей. Подберусь я к её бумагам».
На Верхнем Плацу мороз щипал щёки, снег под сапогами звенел битым стеклом. Стоило Киру переступить порог огромного каменного чертёжного зала при Плотине, как мелкая заноза в левом запястье сразу погасла. На её место легла ровная тёплая пульсация. Лосева уже была внутри.
Под высокими сводами пахло жжёным мелом, сургучом и сырым камнем. Два ряда дубовых столов тянулись вдоль широкого прохода: слева синие мундиры Свода с серебряным галуном, справа залатанные кожанки Кряжа.
Пока преподавателей не было, в зале гудели. У ближнего края синего ряда ссутулился Тёма Окунев, раскладывая латунные отвесы и протирая очки. Проходя мимо, рослый юнкер Свода с перстнем на мизинце небрежно дёрнул локтем и сбил Тёмин циркуль на плиты.
«Прости, Окунев», лениво протянул юнкер. «Забыл, что твоему батюшке эти винтики в лавке по месяцу точить приходится. Погнёшь иглу, придётся опять гири на базаре паять».
Его приятель заржал в кулак. Тёма густо покраснел и полез под скамью собирать винты.
«Вот шакалы», процедила Яна рядом с Киром, кроша в кулаке уголь.
А юнкера уже уставились через проход на Даню Хвата, который без стеснения хлопнул на доску свою промасленную тетрадь.
«Гляди-ка, господа», громко кивнул краснощёкий. «Горцы с собой на расчёт блины принесли! У вас там формулы на бараньем жиру пишут?»
Даня сжал кулаки, уже готовый перемахнуть через скамью, но Кир задержал его за плечо и сам подался в проход.