Книга До встречи в следующей жизни - читать онлайн бесплатно, автор Татьяна Кравченко
До встречи в следующей жизни
До встречи в следующей жизни
Оценить:

Рейтинг: 3

До встречи в следующей жизни

Глава 1. Слово как печать

В тот час, когда за окнами родильной палаты занимался рассвет, мир ещё не знал, что баланс Света и Тени только что дал микроскопическую трещину.

Роддом номер семь в западном районе Токио дышал влажным апрельским воздухом. Утро только-только начинало разбавлять серую хмарь розоватой акварелью. Ветер трепал макушку старой сакуры, что росла вплотную к больничной стене, и самые нетерпеливые бутоны уже лопались, выпуская наружу бледно-розовые лепестки.

Один такой лепесток оторвался, перевернулся в воздухе и прилип к стеклу палаты номер четыре — словно сама весна пыталась заглянуть внутрь.

Но внутри было не до весны. Женщина по имени Юки, тридцати двух лет, с мокрыми от пота волосами, прилипшими к вискам, переживала последние схватки. Её муж, Хироши, стоял рядом, белый как больничный халат, и сжимал её ладонь с такой силой, будто пытался перелить в неё всю свою жизнь.

— Ещё немного, Юки-сан, — голос акушерки был спокойным. — Ещё одно усилие. Вы сможете.

Юки зажмурилась. В висках стучало. Боль была уже не физической — она превратилась в какой-то сплошной гул, в котором исчезли все мысли, кроме одной: «Только бы с ней всё было хорошо».

Хироши наклонился к её уху и прошептал.

— Ты справишься… Я здесь. Я рядом.

Их голоса — его, полный тихой паники и нежности, и её, сорванный криком, — ещё не знали, что через несколько мгновений произнесут слова, которые разорвут ткань обыденности и вызовут к жизни силы, дремавшие по ту сторону человеческого восприятия.

Потому что в мире, где рождаются дети, первое слово, сказанное родителями, — это не просто звук. Это печать. Это приглашение. Это выбор спутника, который пройдёт с ребёнком от первой улыбки до последнего вздоха.

Последнее усилие — и тело Юки выгнулось дугой. Пуповина была пережата. А потом наступила та самая, оглушительная тишина, которая всегда предшествует первому крику новорождённого.

И он раздался. Тонкий, требовательный, возмущённый — крик существа, которое ещё секунду назад находилось в тепле и темноте, а теперь оказалось под яркими лампами, в мире резких запахов и чужих рук.

Акушерка быстро обтёрла младенца пелёнкой, проверила рефлексы и с привычной осторожностью подняла свёрток на уровень материнских глаз.

— Девочка, — сказала она. — Здоровая. Три триста.

И в этот самый момент мир замер. Не в переносном смысле — в буквальном. На долю секунды, невидимую для приборов и незаметную для людей, время остановилось.

Пылинка в солнечном луче, просочившемся сквозь неплотно задёрнутые шторы, замерла в воздухе.

Лепесток сакуры за окном перестал кружиться.

Даже сердцебиение Юки, зафиксированное монитором, пропустило один такт.

А потом мать посмотрела на дочь. Лицо Юки — бледное, обессиленное, с размазанной тушью под глазами — дрогнуло. Она ожидала увидеть ангела. Пухлые щёчки, золотистый пушок на макушке, безмятежную улыбку, которую показывают в рекламе подгузников. А увидела сморщенное, красноватое личико с припухшими веками и спутанными тёмными волосиками, прилипшими ко лбу.

Усталость. Гормоны. Шок. Всё это смешалось в одно мгновение, и прежде чем сознание успело остановить язык, губы Юки произнесли — тихо, но отчётливо.

— Какая она… страшненькая.

Её голос был слабым. Но в тот же миг температура в палате упала на пару градусов. Юки вздрогнула от внезапного холодка, пробежавшего по позвоночнику, и подумала, что это просто сквозняк.

А Хироши ничего не заметил. Он смотрел на дочь. Смотрел с восторгом, благоговением и крошечной долей страха перед чудом. Его губы расплылись в глупой, счастливой улыбке, и он выдохнул, перебивая жену, сам того не желая.

— Что за чудо…

Вот так — одновременно, внахлёст, почти в унисон — в мир вошли два слова.

Презрение и восхищение.

Холод и тепло.

Проклятие и благословение.

И паутина реальности лопнула. Никто из присутствующих не увидел, как пространство у правого плеча новорождённой начало сгущаться.

Сначала это было просто тёмное пятно, похожее на дефект зрения — как будто долго смотрел на свет, а потом перевёл взгляд. Но пятно росло, обретало форму, и вскоре из самой густой, непроницаемой тени была соткана фигура. Он появился бесшумно. Даже воздух не колыхнулся. Только холод стал сильнее.

Это был юноша — на вид не старше двадцати пяти, но с глазами, которые видели столетия. Чёрные, гладкие, как агат, волосы спадали на лоб неровной чёлкой, скрывающей одну бровь. Одет он был в китель угольно-чёрного цвета, который поглощал свет. Вокруг его фигуры вилась едва заметная дымка, словно он только что вышел из пожара и ещё не остыл.

Он парил в нескольких сантиметрах над полом, неподвижный, как статуя. А потом перевёл взгляд на младенца и ухмыльнулся. Ухмылка была не злой — скорее, азартной. Так улыбается игрок, которому выпала выигрышная карта.

— Ну что ж, — произнёс он вполголоса. — Будем знакомы, малявка. Мы с тобой покажем этому миру…

Он не успел договорить. Потому что в метре от него, у левого плеча девочки, начал разгораться свет. Мягкий, тёплый, золотисто-медовый — такой свет бывает в час заката, когда солнце уже коснулось горизонта и весь мир на несколько минут становится уютным и невесомым. Свет уплотнялся, собирался в складки, пока не превратился в фигуру. Она появилась так же беззвучно, как и он.

Девушка. Почти ровесница ему внешне, но совершенно иная по сути. Длинные светлые волосы, заплетённые в хвост, струились вниз и заканчивались где-то ниже пояса. Пряди светились изнутри, будто каждая была пропитана жидким мёдом. Глаза — цвета чая с молоком — смотрели на мир с нежностью. Одежда — простое, струящееся платье кремового оттенка, без украшений, без единого шва. За её спиной едва заметно трепетали полупрозрачные очертания крыльев.

Она улыбалась, и от неё исходило такое спокойствие, что любой человек, окажись он рядом, немедленно забыл бы о своих тревогах.

Юноша в чёрном скосил на неё взгляд, и его ухмылка стала шире.

— О, — протянул он, скрещивая руки на груди. — Здесь, Светлая? Смотрю, по мою душу прислали скукотищу в белом.

Девушка его не услышала. Всё её внимание было поглощено крохотным человечком, что спал на руках у матери, не подозревая, что его плечи только что стали полем битвы двух миров.

Хранительница Света медленно склонилась над младенцем. Её светлые волосы качнулись вперёд, почти касаясь щёчки девочки, и в этом прикосновении было больше любви, чем во всех словах мира.

— Какая ты красивая, — зашептала она, и в её голосе звенели невидимые колокольчики. — Какая ты прекрасная… Посмотри только.

Она легонько, одними кончиками пальцев, коснулась лобика новорождённой. И там, где её кожа соприкоснулась с кожей младенца, вспыхнула крошечная золотая точка. Мгновение — и она погасла, но что-то неуловимо изменилось. Будто внутри ребёнка зажглась крохотная искорка.

— Я вижу тебя, — продолжала она свой тихий монолог, не обращая внимания на чёрную фигуру, что маячила за её плечом. — Ты будешь приносить домой хорошие оценки. Не пятёрки, нет — но те, что заработаны честным трудом. Ты будешь стараться. Ты будешь падать и подниматься. Я вижу твои руки — сильные, уверенные. Они будут держать скальпель. Ты станешь врачом. Прекрасным врачом, который дарит людям жизнь так же, как жизнь подарили сегодня тебе. Я обещаю тебе это. Я буду рядом. Всегда.

Она говорила, и каждое слово ложилось на душу младенца невидимой печатью. Это не было предсказанием в обычном смысле. Это была настройка пути: мягкая, бережная, но неумолимая, как течение реки. Ребёнок, получивший такое напутствие, вырастет с внутренним компасом, который всегда будет указывать на свет.

Но договорить она не успела. Потому что в тот самый момент, когда последнее слово слетело с её губ, палату пронзил холод. Не тот лёгкий сквознячок, что заставил Юки поёжиться минутой ранее. Настоящий, могильный холод — такой, от которого на стёклах выступает иней, а дыхание превращается в облачко пара.

Хранительница Света вздрогнула и инстинктивно прижала руки к груди. И тут же услышала смех. Смех был противным — нет, не злым, не демоническим, а именно противным. Таким смеётся школьный хулиган с последней парты, когда подкладывает кнопку на стул учителя. Высокий, скрипучий, полный издёвки и азарта. От этого смеха хотелось зажать уши.

— Ох, бла-бла-бла, — протянул с ухмылкой голосок. — Светлое будущее, скальпельчики, мамочка будет гордиться… Какая прелесть! А теперь послушай сюда, детка.

Хранительница Света резко обернулась, прижимая к себе невидимые крылья. Её глаза расширились от того, что она увидела. У правого плеча младенца, точь-в-точь напротив неё, прямо в воздухе, сидел он. Тёмный Проводник, демон-хранитель, дух, сотканный из неосторожного слова матери. Он устроился по-хозяйски, закинув ногу на ногу, и теперь смотрел на свою подопечную с выражением полнейшего торжества.

Он был красив, но его красота пугала. Слишком холодная, слишком опасная. Черты лица — острые, резкие, но при этом гармоничные. Кожа бледная, почти фарфоровая, а на губах играла азартная ухмылка, от которой веяло неприятностями. Вокруг его пальцев вилась тонкая струйка дыма — не сигаретного, а какого-то потустороннего, пахнущего дождём и палёным сахаром.

— Запомни, малышка, — сказал он, наклоняясь к уху спящей девочки. Его голос теперь звучал вкрадчиво, почти ласково, но от этой ласки мурашки бежали табунами. — Мы с тобой покажем этому миру, где раки зимуют. Зачем тебе этот скучный скальпель? Скукотища. Ты у нас будешь королевой. Такой, что все эти правильные девочки в очереди выстроятся, чтобы поплакаться тебе в жилетку. А ты будешь стоять и улыбаться. Потому что ты — особенная. Потому что у тебя есть я.

Он на секунду замолчал и бросил быстрый, колючий взгляд на Хранительницу Света.

— И никакая зануда с крылышками нам не помешает. Верно, Светлая?

Девушка выпрямилась. Её лицо оставалось спокойным, но в глубине чайных глаз зажёгся огонёк — не гнева, нет, а твёрдой, несгибаемой воли. Она впервые за всё время посмотрела прямо на него.

— Её судьба не игрушка, — сказала она.

— Ой, да брось, — отмахнулся он, болтая ногой в воздухе. — Судьба… Слова, слова, слова. Я смотрю на факты. Её мать только что назвала её «страшненькой». Не «чудом», не «прекрасной» — «страшненькой». А папаша, да, ляпнул что-то доброе. Ну и имеем то, что имеем: перекрёсток. Ты и я. И, как ни крути, я здесь по праву.

Хранительница Света промолчала. Возразить было нечего. Закон баланса неумолим: злое слово призывает тёмную сущность, доброе — светлую. И если прозвучали оба одновременно — быть ребёнку меж двух огней. Такое случалось редко, но случалось. И каждый раз это значило одно: борьбу. Борьбу за каждый поступок, за каждую мысль, за каждый выбор.

— Меня зовут Хана, — вдруг спокойно произнесла девушка. — Хранитель Света двенадцатого уровня. Я провожу души к перерождению. Это моё последнее задание.

Тёмный Проводник на мгновение замер. Потом издал короткий смешок и театрально поклонился.

— Рэй, — представился он. — Тёмный Проводник десятого круга. И это тоже моё последнее задание. Какое совпадение, а?

Их взгляды встретились. В палате повисла тишина — такая глубокая, что слышно было, как в венах матери течёт кровь, а в лёгких младенца расправляются альвеолы.

Хана смотрела на Рэя, и в её взгляде не было страха. Было что-то другое. Удивление? Любопытство? Или, может быть, крошечный, ещё не осознанный проблеск того, чему пока нет названия?

Она видела перед собой не просто врага. В его чёрных глазах, окружённых тенями, теплилась искра — та же искра, что горела в её собственной груди. Искра одиночества. Последний путь, последняя душа, последний шанс заслужить покой.

А Рэй смотрел на неё и думал, что никогда ещё не встречал Хранителей Света, которые не боялись бы его. Эта смотрела прямо, с вызовом, и в её глазах плясали золотые чёрточки. Раздражало. Притягивало. Он отвёл взгляд первым. Отвернулся к окну, за которым сакура роняла лепестки на мокрый асфальт.

— Ладно, — буркнул он. — Философствовать будем потом. Девочка просыпается.

И действительно, громкий плач прорезал тишину. Юки, превозмогая усталость, прижала дочь к груди, и та, почувствовав тепло, постепенно затихла. Хироши гладил жену по голове и улыбался, ещё не зная, что его слово «чудо» уже вплелось в судьбу ребёнка золотой нитью.

— Коёми, — прошептала Юки, глядя на дочь. — Мы назовём её Коёми.

— Коёми, — повторил Хироши, кивая. — Красивое имя.

Хана улыбнулась. Рэй закатил глаза, но промолчал.

Младенец открыл глаза. Тёмные, блестящие, ничего ещё не осознающие, но уже способные улавливать тени и свет. И в этих глазах на долю секунды отразились две фигуры: одна — сотканная из закатного солнца, вторая — из безлунной ночи.

А потом Коёми зевнула и уснула.

За окном апрельский ветер в последний раз тряхнул ветку сакуры, осыпая стекло дождём из лепестков. Некоторые прилипли к стеклу, некоторые упали вниз, на мокрый асфальт.

И никто из проходящих мимо больницы не знал, что в палате номер четыре только что началась история, которая продлится дольше одной человеческой жизни. История о хрупких, красивых, настоящих чувствах. История о любви, которую можно выразить одним взглядом. История, в которой ангел и демон поклянутся найти друг друга даже сквозь пелену перерождений.

Но это всё будет потом. А пока у плеча спящей девочки стояли двое и смотрели в разные стороны. Один — в будущее, полное огней и соблазнов. Другая — в ту же точку, но видя в ней свет.

Они ещё не знали, что их спор скоро превратится в симфонию. Что они будут спорить, спотыкаться, защищать друг друга и однажды, стоя под опадающей сакурой, произнесут слова, которые нельзя забрать назад.

Пока же был только холодный апрель, запах больницы и тихий голос матери, которая, сама того не ведая, подарила дочери и ад, и рай в одном флаконе. И крошечная искра, вспыхнувшая между теми, кому, по всем законам, полагалось быть врагами.

Глава 2. Перекрёсток

Домой они приехали на пятый день. Юки внесла Коёми в квартиру на руках. Хироши суетился вокруг неё: поправил подушку на диване, пододвинул тапочки, проверил, не дует ли из окна.

Квартира встретила их запахом риса и детской присыпки. Всё было готово к прибытию нового человека — крошечного, но уже такого важного.

— Ну вот, Коёми, — прошептала Юки, укладывая дочь в кроватку, которую Хироши сам собрал. — Это твой дом. Здесь ты будешь жить. Здесь ты вырастешь.

Коёми спала. Она не знала, что помимо родителей в эту квартиру только что вошли ещё двое. Те, кого люди не видят. Те, кто отныне будет стоять за её плечами каждую минуту.

Хана парила у левого плеча девочки и с интересом оглядывала детскую. Белые стены, мобиль с разноцветными зверюшками, стопка пелёнок на комоде, крошечные носочки, связанные бабушкой. Всё дышало заботой и ожиданием чуда.

Рэй стоял в противоположном углу, скрестив руки, и скептически разглядывал мобиль.

— Кролики, — констатировал он. — Розовые. С бантиками. Какая пошлость.

— Это не кролики, — возразила Хана. — Это зайцы.

— Зайцы, кролики — какая разница? Они розовые. С бантиками.

— Тебе-то что? Ты всё равно не видишь цветов, ты из Тьмы.

— Я вижу цвета. Просто они мне не нравятся.

— А что тебе нравится?

— Чёрный. Серый. Иногда тёмно-фиолетовый.

— Тёмно-фиолетовый — это почти розовый, — заметила Хана.

Рэй поперхнулся.

— Что?! Тёмно-фиолетовый — это не розовый! Это совсем другое! Это цвет грозового неба! Цвет бездны! Цвет…

— Цвет бантика на зайце, — закончила Хана и улыбнулась.

Рэй закатил глаза. Хана мысленно поздравила себя с первой маленькой победой. Она не знала, что это только начало войны.

Война началась на следующее утро.

Коёми проснулась в шесть. Юки, измученная ночными кормлениями, ещё спала — и Хана, пользуясь моментом, послала девочке тёплую волну. «Ты в безопасности. Ты любима. Всё хорошо».

Коёми зевнула. Её личико разгладилось. Она уже почти снова заснула, когда Рэй, возникший из тени за кроваткой, наклонился к её уху и прошептал:

— Скучно спать. Давай лучше разбудим маму. Она так сладко спит. Давай покричим.

И Коёми закричала. Юки подскочила как ошпаренная. Через минуту она уже укачивала дочь на руках, бормоча что-то успокаивающее, а Хана, стиснув зубы, повернулась к Рэю.

— Зачем?!

— Что «зачем»? — он сделал невинное лицо.

— Ты специально её разбудил! Она только успокоилась!

— Я не специально. Я просто предложил. Она сама выбрала.

— Она младенец! Она не выбирает! Она реагирует на твой голос!

— Значит, мой голос ей нравится больше, — он пожал плечами. — Ничего не могу поделать. Харизма.

— Какая харизма?! Ты…

— Тише, Светлая. Коёми спит.

Хана прикусила язык. Это был первый раунд. За ним последовал второй.

Через несколько часов, когда Коёми уже бодрствовала и лежала в кроватке, разглядывая мобиль, Хана тихо внушала ей: «Смотри, какие красивые зайцы. Они кружатся. Это так успокаивает. Мир полон красоты».

— Мир полон скуки, — тут же встрял Рэй с другой стороны. — Зайцы дурацкие. А вот если бы они взорвались — это было бы интересно. Представь: бах! И розовые бантики летят во все стороны.

Коёми нахмурилась. Её бровки сошлись к переносице — смешно и трогательно. Она не понимала слов, но интонацию чувствовала прекрасно. Тёплый голос Ханы и холодный, насмешливый голос Рэя сталкивались в её сознании, как две волны, идущие навстречу друг другу, и от этого столкновения рождалась тревога.

— Зачем ты портишь всё, что я делаю? — спросила Хана, стараясь сохранять спокойствие.

— Я не порчу. Я дополняю. Ты даёшь ей сладкое, я — соль. Вместе — гармония.

— Это не гармония, это хаос!

— Хаос — это тоже гармония. Просто динамическая.

— Ты невыносим.

— Спасибо. Я стараюсь.

Так продолжалось изо дня в день, из ночи в ночь. Они спорили из-за каждой мелочи: какую пелёнку выбрать — Хана предлагала «ту, что мягче, Рэй «ту, что с характером», как укладывать Коёми спать — Хана «с колыбельной», Рэй «пусть сама засыпает, характер закаляется», нужно ли брать её на руки, когда она плачет — Хана «обязательно», Рэй «нечего потакать капризам, она просто проверяет границы».

— Ей ещё и месяца нет! — возмущалась Хана. — Какие границы? Она не знает слова «границы»!

— Вот и пусть узнаёт. Чем раньше — тем лучше.

— Ты чудовище.

— Я Тёмный Проводник. Это почти одно и то же.

И каждый раз, когда их голоса перекрещивались над кроваткой, Коёми начинала плакать. Не просто хныкала — кричала, захлёбывалась, дрожала.

Юки не понимала, что с дочерью. Она носила её на руках, пела, укачивала, вызывала педиатра, но педиатр только разводил руками: «Здорова. Нервная? Бывает. Пройдёт». Но не проходило. Коёми становилось хуже.

На четвёртую неделю Юки сломалась. Это случилось под утро. Коёми не спала уже четыре часа — с двух ночи до шести. Она плакала, замолкала на минуту, снова плакала, и этот ритм сводил с ума. Хироши уехал на работу ещё затемно — у него была важная встреча, — и Юки осталась одна.

Хана видела, как она ходит по комнате, прижимая дочь к груди. Видела, как дрожат её руки. Видела, как она шепчет: «Ну пожалуйста, ну успокойся, ну что тебе нужно, я не понимаю, я не понимаю…»

А потом Коёми закричала снова — громко, пронзительно, — и Юки не выдержала.

— Да замолчи ты! — крикнула она и тут же осеклась, прижав ладонь ко рту.

Коёми замолчала. На секунду. А потом заплакала ещё громче — теперь уже не от внутреннего разлада, а от страха. Она услышала гнев в голосе матери и испугалась. Юки опустилась на пол, прижимая дочь к груди, и заплакала вместе с ней.

Первый месяц дома превратился в ад. Юки не высыпалась, худела, глаза ввалились, и Хироши с тревогой смотрел на жену, не зная, чем помочь.

Коёми спала урывками — по полчаса, по часу, — а остальное время кричала. Квартира наполнилась запахом валерьянки и детской присыпки, смешанным в какую-то удушающую смесь.

Хана чувствовала себя беспомощной. Она делала всё, что могла: посылала Коёми тепло, успокаивала, внушала покой. Но Рэй каждый раз перебивал её — не со зла, а по инерции, по привычке, по своей дурацкой природе, — и всё начиналось заново.

Однажды ночью, когда Коёми в очередной раз проснулась с криком, Хана сорвалась.

— Хватит! — крикнула она, и её свет вспыхнул так ярко, что Рэй на мгновение отступил. — Ты видишь, что ты делаешь? Ты видишь?!

— Я ничего не…

— Ты мучаешь её! Ты мучаешь их всех! Посмотри на Юки — она не спит уже месяц! Посмотри на Коёми — она кричит, потому что не понимает, что с ней! И это из-за нас! Из-за тебя!

Рэй молчал. Его лицо было непроницаемым. Но тени вокруг него колыхались — неуверенно, почти виновато.

— Я не хотел, — сказал он наконец. — Я просто…

— Ты просто делаешь свою работу. Я знаю. Но твоя работа убивает её.

— Не убивает.

— Доводит до истерики. До бессонницы. До того, что мать срывается на неё, а потом плачет от чувства вины. Посмотри, Рэй. Просто посмотри.

Он посмотрел. Коёми лежала на руках у Юки — красная от плача, с прилипшими ко лбу тёмными волосиками. Она ещё вздрагивала от затихающих рыданий, но крик уже смолк — не потому, что ей стало лучше, а потому, что кончились силы.

Юки беззвучно плакала, уткнувшись носом в макушку дочери. Хироши стоял в дверях, и его лицо было серым от усталости и бессилия.

Рэй долго смотрел на эту сцену. Потом отвернулся.

Хана решила попробовать новую тактику. Не перемирие — Рэй не умел соблюдать перемирия. Не договор — он нарушил бы его при первой же скуке. Она попробовала другое: молчание.

Пока Хана училась не отвечать, Юки училась быть матерью. И тем утром ей показалось, что она нашла решение. Измученная бессонными ночами и непрекращающимся плачем дочери, она решила, что, возможно, Коёми не наедается одним молоком. Педиатр советовал подождать до четырёх месяцев, но Юки была в отчаянии — ей казалось, что если она найдёт правильную еду, дочь наконец успокоится и заснёт.

Она сварила жидкую рисовую кашу — самую простую, без соли и сахара. Каша получилась водянистой, почти как молоко, но с лёгким сладковатым запахом. Юки зачерпнула крошечную ложечку, подула на неё и кивнула Хироши.

— Давай попробуем. Держи её.

Хироши сидел на диване, прижимая Коёми к груди. Девочка лежала у него на руках — крошечная, завёрнутая в мягкое одеяло.

Юки поднесла ложечку к её губам.

— Ну давай, Коёми. Это вкусно. Попробуй.

— Полезно, — прошептала Хана с левого плеча. — Это поможет тебе вырасти большой и сильной. Попробуй, малышка.

Коёми неуверенно приоткрыла рот. Ложечка скользнула внутрь. Девочка замерла, пробуя незнакомую субстанцию. Её личико сморщилось — не от отвращения, а от удивления.

— Полезно? — тут же встрял Рэй с правого плеча. — Ты посмотри на эту субстанцию, малявка. Это же не еда. Это разведённая штукатурка. Ей стены ремонтировать, а не кормить младенцев. Ты когда-нибудь видела, как пахнет штукатурка? Примерно так же. Твой папа держит тебя на руках, а твоя мама пытается накормить тебя стройматериалом. Запомни этот момент. Когда вырастешь — будешь рассказывать психотерапевту.

Хана сжала зубы, но ничего не сказала.

Коёми, услышав насмешливую интонацию Рэя, скривилась и вытолкнула кашу языком обратно. Белая лужица растеклась по подбородку. Юки торопливо вытерла её салфеткой.

— Ну пожалуйста, Коёми. Ещё одну ложечку.

— Не хочет — не надо, — продолжал Рэй, разваливаясь в воздухе. — Правильно, малявка. Отстаивай свои границы. Штукатурку пусть сами едят. Требуй десерт. Торт, например. Или мороженое.

— Это рисовая каша, а не штукатурка, — тихо сказала Хана, не глядя на него. Она обращалась не к нему — к Коёми, посылая ей волну тепла. — Она вкусная. Твоя мама старалась. Попробуй ещё раз, и ты увидишь.

Коёми снова покосилась на ложку. Тепло Ханы окутало её, успокаивая. Хироши чуть покачал дочь на руках, и девочка, поколебавшись, снова открыла рот. Каша скользнула внутрь. Коёми замерла. Проглотила. И не заплакала.

— Вот видишь! — просияла Хана. — Ей нравится!

Рэй фыркнул.

— Ладно, один-ноль. Но это только первый раунд, Светлая.

Хана промолчала и послала ещё одну волну тепла — на этот раз не девочке, а её матери, которая так отчаянно пыталась быть хорошей.

— Эй, — Рэй наклонился ближе, пытаясь поймать взгляд Ханы. — Ты что, оглохла? Я сказал: первый раунд. Это значит, что я признаю твою временную победу и предупреждаю о грядущем реванше. Ты должна была возмутиться. Сказать что-нибудь вроде «Никакого реванша не будет, потому что это не игра». Где твоя предсказуемость?