Книга До встречи в следующей жизни - читать онлайн бесплатно, автор Татьяна Кравченко. Cтраница 2
До встречи в следующей жизни
До встречи в следующей жизни
Оценить:

Рейтинг: 3

До встречи в следующей жизни

Хана спокойно наблюдала за тем, как Юки вытирает Коёми подбородок, и ничего не ответила.

Рэй моргнул.

— Ладно. Игнорируешь. Я понял. Долго ты так не продержишься.

Через три дня после инцидента с кашей, Юки надела новые серёжки — подарок Хироши на первую годовщину свадьбы. Они были серебряные, с крошечными жемчужинами, которые покачивались при каждом движении и ловили свет. Юки склонилась над кроваткой, чтобы взять Коёми на руки, и серёжки закачались прямо перед лицом девочки.

Коёми заворожённо уставилась на них. Маленькие, блестящие — это было лучшее, что она видела за всю свою короткую жизнь.

— Красивые, правда? — прошептала Хана. — Это мамины серёжки. Когда ты вырастешь, у тебя тоже будут такие.

— Или, — раздался голос Рэя, и в этом «или» было столько предвкушения, что Хана внутренне напряглась. — Ты можешь дёрнуть за них прямо сейчас. Просто протяни ручку. Мама наклонилась так близко. Одно движение — и серёжка твоя. Представь, как она качается у тебя в кулачке. Это будет славный трофей.

Коёми замерла. Её глаза перебегали с серёжки на лицо матери и обратно. Маленькая ручка дрогнула и начала подниматься.

Хана не стала спорить с Рэем. Не стала кричать, что он опять всё портит. Она просто послала Коёми самую тёплую волну, какую могла.

— Ты же любишь маму, — прошептала она. — Мама устала. Она всю ночь не спала, потому что ты плакала. Посмотри на неё. Посмотри, как она тебе улыбается. Ты же не хочешь сделать ей больно?

Ручка Коёми замерла в воздухе. Девочка перевела взгляд на лицо матери, и Юки, не подозревавшая о драме, которая разыгрывалась у неё под носом, улыбнулась ещё шире и поцеловала дочь в лоб. Ручка опустилась. Коёми вместо серёжки схватилась за мамин палец и крепко сжала его.

— Какая ты нежная, — прошептала Юки. — Моя хорошая.

Рэй выдохнул сквозь зубы.

— Вмешательство без спора, — констатировал он. — Ты даже не посмотрела на меня. Вообще. Я тут распинаюсь, предлагаю великолепный план обогащения, а ты… ты просто перебила меня теплом. Это нечестно.

Хана поправила одеяльце Коёми и промолчала.

— Знаешь, это раздражает, — продолжал Рэй. — Раньше ты хотя бы злилась. У тебя так смешно дрожали ноздри. А теперь — ничего. Ты стала как стена. Светящаяся, тёплая, тошнотворно добрая стена. Это бесит.

Хана не ответила. Но уголки её губ чуть дрогнули — и Рэй это заметил. Он не понял, улыбка это была или просто игра света, но заметил. И это взбесило его ещё больше.

На следующий день Юки ушла в магазин, оставив Коёми с Хироши. Хироши, оставшись один на один с дочерью, растерялся. Он носил её по комнате, показывал ей книжки с картинками, строил рожицы, но Коёми хныкала и тянулась к окну.

— Хочешь посмотреть на улицу? — догадался он и поднёс её к стеклу.

Коёми затихла. За окном цвела сакура, и лепестки, подхваченные ветром, кружились в воздухе, как розовый снег.

Хана парила рядом и улыбалась. В такие моменты она чувствовала почти человеческую радость — простую, тихую. Её подопечная смотрела на сакуру. Её отец держал её на руках. Мир был спокоен.

Рэй, разумеется, не мог этого вынести.

— Смотри, малявка, — зашептал он, устраиваясь в воздухе поудобнее. — Это дерево. Оно цветёт раз в год. Потом лепестки опадают, и оно стоит голое. Как твоя Светлая, когда я довожу её до белого каления. Кстати, о Светлой — ты заметила, что она сегодня слишком тихая? Ни разу не вздохнула, не закатила глаза, не сказала «ты невыносим». Тебе не кажется это подозрительным?

Хана не ответила. Она даже не взглянула на него. Вместо этого она развернулась и поплыла к кроватке. Коёми скоро должны были укладывать спать, и Хана по привычке проверяла, всё ли готово: не сбилась ли простыня, не скомкалось ли одеяльце, ровно ли лежит подушка.

Рэй проводил её взглядом. Его ухмылка, которую он старательно поддерживал, чуть дрогнула.

— Вот, смотри. Она поправляет подушку. Зачем? Подушка и так лежит ровно. Но она не может пройти мимо подушки, потому что она Светлая. Если подушка лежит неровно, Светлая должна её поправить. Это инстинкт. Это сильнее неё.

Хана двинулась к комоду, чтобы мысленно отметить, что запас пелёнок подходит к концу. Рэй — за ней.

— А теперь она смотрит на пелёнки. Видишь? Она их пересчитывает. Она всегда их пересчитывает. Сорок две. Сорок три. Я лично насчитал сорок семь, но она считает иначе, потому что её учили в Светлом мире, а там своя арифметика, неправильная.

Хана повернулась к окну, чтобы проверить, не дует ли из щели. Рэй — за ней.

— Окно. Классика. Она сейчас подойдёт к окну и подумает: «Не дует ли на Коёми?» Она думает об этом по сорок раз в день. Если бы она могла, она бы заклеила все окна в Токио. Она была бы идеальным стекольщиком. Ханой-стекольщицей. Ты бы ею гордилась.

Хана не произнесла ни слова. Она проверила окно, поправила занавеску и вернулась к кроватке.

Рэй завис в воздухе, скрестив руки на груди. Его ухмылка, которую он старательно поддерживал, начала сползать.

— Знаешь, что самое противное? — сказал он уже без шутливого тона. — Ты даже не смотришь на меня. Я тут распинаюсь, как… как не знаю кто. А ты ходишь и делаешь вид, что меня нет. Это не игнорирование, Светлая. Это пытка.

Хана наклонилась над Коёми. Девочка уже спала, и её дыхание было ровным и тихим. Она послала ей последнюю волну тепла — мягкую, как одеяло, — и выпрямилась.

— Ты закончил? — спросила она.

Рэй замер. Она впервые за несколько дней обратилась к нему напрямую.

— Нет. То есть да. То есть… — он запнулся. — Ты со мной говоришь?

— Я спросила, закончил ли ты.

— Закончил. На сегодня.

— Хорошо.

Она развернулась и поплыла к своему месту у подоконника.

— И всё?! — крикнул он ей вслед. — «Хорошо» — и всё?! А где «ты невыносим»? Где «Рэй, прекрати»? Где твои возмущённые вздохи и топанье ногой? Ты хоть понимаешь, что я без этого как без… как без…

— Как без чего? — спросила она, не оборачиваясь.

— Не знаю. Как без тьмы. Мне нужно, чтобы ты реагировала. Это часть нашего… баланса.

— Баланса? — она наконец обернулась. — Ты же ненавидишь это слово.

— Ненавижу. Но сейчас я его использую. Потому что без твоих реакций мне как-то… пусто.

Хана посмотрела на него. Потом кивнула — едва заметно, — и снова отвернулась к окну.

— Я учту, — сказала она.

— И это всё?!

— Всё.

Рэй рухнул в свой тёмный угол с видом человека, проигравшего битву. Но где-то глубоко внутри — там, где у Тёмных Проводников не должно быть сердца, — он чувствовал странное облегчение. Она заговорила с ним. Пусть на секунду, пусть холодно, но заговорила. И это было лучше, чем молчание. Гораздо лучше.

А Коёми спала. И ей снилась сакура.

Прошло два дня. Три. Четыре. На пятый день Коёми проспала всю ночь. На шестой — улыбнулась матери, впервые. Юки, увидев эту улыбку, заплакала от счастья и тут же позвонила Хироши на работу: «Она улыбнулась! Она мне улыбнулась!»

А Рэй… Рэй изменился. Хана заметила это не сразу. Сначала ей показалось, что он просто устал. Потом — что ему наскучило. Но на восьмой день тишины она поймала его взгляд — какой-то… растерянный. Он смотрел на неё так, словно впервые видел.

— Почему ты перестала? — спросил он однажды вечером, когда Коёми уже спала, а Юки с Хироши смотрели телевизор в гостиной.

— Что перестала?

— Спорить. Отвечать. Злиться. Ты всегда злилась на меня, а теперь…

— А теперь я просто делаю то, что должна.

— И тебе не скучно?

— Скучно, — честно ответила Хана. — Но Коёми спит. И Юки спит. И Хироши не ходит с серым лицом. Так что скука того стоит.

Он помолчал, переваривая.

— А мне скучно, — сказал он. — Без твоих нотаций. Без твоих «ты невыносим». Без твоего топанья ногой. Я не думал, что когда-нибудь это скажу, но… мне их не хватает.

Хана повернулась к нему. В его чёрных глазах, обычно насмешливых, сейчас стояло что-то странное. Не раскаяние. Но что-то близкое. Она ничего ему не сказала. Просто села на подоконник — своё привычное место — и стала смотреть, как сакура роняет лепестки. Рэй что-то буркнул за её спиной, но она не ответила. Не из упрямства. Просто не знала, что говорить.

С этого момента что-то изменилось между ними. Что именно — они не поняли бы, даже если бы их спросили. Просто воздух между ними стал другим.

Но война не кончилась. Хана поняла это на следующее утро, когда поймала себя на том, что ждёт его очередной колкости. Не чтобы возмутиться — чтобы ответить. Просто ответить. Просто услышать его голос. Это пугало её сильнее, чем любые сражения.

А Коёми спала. И улыбалась. И росла. И сакура за окном роняла лепестки. И в этих лепестках, кружащихся в свете уличного фонаря, было обещание. Обещание того, что однажды Свет и Тень перестанут быть врагами.

Но до этого дня ещё далеко. Очень далеко. А пока — тишина. Только ветер. Только лепестки. Только двое, которые смотрят в разные стороны, но думают об одном.

Глава 3. Трещина

К тому времени, когда Коёми исполнилось полтора года, их противостояние перестало быть похожим на шахматную партию. Оно превратилось в затяжную окопную войну без правил. Каждый день они просыпались с одной мыслью: «Сегодня я выиграю». И каждый вечер засыпали с другой: «Сегодня я проиграл».

Хана знала: не надо отвечать Рэю. Когда она молчала, когда игнорировала его колкости, Коёми становилась спокойнее. Без их споров девочка лучше спала, меньше плакала, чаще улыбалась. Хана помнила это. Знала. Но не могла сдерживаться.

Она держалась день, два, три. Сжимала зубы, отворачивалась, делала вид, что не слышит его шёпота. А потом — взрывалась. Одна неосторожная фраза, одна слишком дерзкая шутка — и всё, стена рушилась. Она срывалась на крик, топала ногой, метала молнии. И Коёми снова плакала.

— Ты вернулась, светлая, — говорил Рэй с ухмылкой, когда Хана в очередной раз выходила из себя. — А я уж думал, ты разучилась разговаривать.

— Ты невыносим.

— Я знаю. Но ты всё равно отвечаешь. Значит, тебе не всё равно.

Хана и Рэй больше не обменивались колкостями с безопасного расстояния. Они кружили друг вокруг друга, как два голодных зверя, не сводя глаз с одного и того же куска добычи — души маленькой девочки. Только для одного эта душа была полем для посева, а для другого — чистым холстом, на котором так и хотелось нарисовать что-нибудь дерзкое, неправильное, от чего у Светлой случатся нервные колики.

Квартира семьи Сато превратилась в арену невидимой битвы. Если Хана убирала с края стола острую вилку, Рэй тут же подкатывал к ножке стула стеклянный шарик, о который Коёми могла поскользнуться.

Если Хана нашёптывала девочке «погладь кошку нежно, по шёрстке», Рэй немедленно вклинивался с «а дёрни-ка её за хвост, посмотрим, какой звук она издаст».

Если Хана внушала Коёми желание собрать рассыпанные кубики, Рэй с утроенной силой внушал желание разбросать их снова, да ещё и ногой, чтобы смотреть, как они красиво разлетаются.

И Коёми металась между ними. Буквально. Она могла сидеть на ковре, окружённая игрушками, и внезапно застыть с кубиком в одной руке и ложкой в другой, и глаза её становились пустыми, расфокусированными — она не могла выбрать, чей импульс сильнее.

В такие моменты её маленькое тельце напрягалось, бровки сходились к переносице, и она начинала тихо, жалобно хныкать — не от боли, а от странного, необъяснимого дискомфорта, который не могло снять даже мамино объятье.

Юки списывала всё на «кризис полутора лет». Хироши — на режущиеся зубки. Но Хана и Рэй знали правду. Ребёнок чувствовал их войну каждой клеточкой своего существа. И эта война медленно, но верно разрывала её изнутри.

В тот день с самого утра всё пошло наперекосяк. Солнце ещё даже не выглянуло из-за горизонта, а они уже стояли друг напротив друга, разделённые детской кроваткой, и воздух между ними искрил так, что даже занавески чуть колыхались от незримого напряжения.

— Она будет есть кашу, — отчеканила Хана, сверля его взглядом. В её волосах сегодня было меньше золотого свечения — верный признак усталости и раздражения.

— Шоколадные хлопья, — лениво парировал Рэй, разглядывая свои ногти. Вокруг его пальцев сегодня вился не один, а целых три дымных колечка. Он тоже нервничал, хоть и не подавал виду.

— Каша — это полезно. Это энергия. Это здоровый кишечник, в конце концов!

— О, здоровый кишечник! — Рэй театрально всплеснул руками. — Именно об этом мечтает ребёнок в полтора года! Просыпаться и думать: «Ура, сейчас я получу свою порцию клетчатки для стабильной работы желудочно-кишечного тракта». Ты себя слышишь, Светлая?

— Не называй меня так!

— А как? Может, «Ваше Сиятельство»? Или «Госпожа Идеальный Стул»?

Коёми захныкала в кроватке. Их голоса — неслышимые для людей, но осязаемые для её тонкой, незащищённой души — проникали в сон, тревожили, пугали. Хана прикусила язык. Рэй осёкся. На секунду в комнате повисла тишина, нарушаемая только причмокиванием Коёми, которая пыталась найти во сне соску.

А потом они посмотрели друг на друга. И в этом взгляде было столько взаимной, закипевшей за полтора года ненависти, что стёкла на окнах должны были бы покрыться инеем.

— Ты её искалечишь, — прошептала Хана, и голос её дрожал не от слабости, а от с трудом сдерживаемой ярости. — Ты превратишь её в капризное, эгоистичное чудовище, которое пойдёт по головам. И всё потому, что тебе скучно. Потому что ты не способен созидать. Ты способен только разрушать. Ты — тёмный паразит, который питается хаосом.

Рэй медленно, очень медленно опустил руки. Колечки дыма вокруг его пальцев погасли. Лицо, обрамлённое чёрной чёлкой, застыло. Ни ухмылки, ни азарта. Только холод.

— А ты, — сказал он. — Превратишь её в безвольную куклу. В серую мышь, которая будет кланяться всем подряд и благодарить за пинки. Ты задушишь в ней всё живое своей удушающей, стерильной любовью. Она будет правильной. Идеальной. И абсолютно несчастной. Без единой искры. Без огня. Просто перекладной механизм из точки А в точку Б.

— Лучше быть без огня, чем с пожаром, который сожжёт всё вокруг! — Хана шагнула вперёд, сжимая кулаки. — Посмотри, что ты делаешь! Вчера она укусила того мальчика в песочнице! До крови! Она сломала его ведёрко и смеялась, пока он плакал! Это ты её научил!

— Я научил её защищаться! — Рэй тоже шагнул вперёд. Теперь их разделял какой-то метр, не больше. — Тот мальчишка первый насыпал ей песок в глаза! Она должна была стоять и терпеть? Как ты её учишь? Быть удобной? Быть жертвой?

— Можно было позвать взрослых! Можно было отойти! Можно было не отвечать агрессией на агрессию!

— Ага! И получить порцию песка в лицо на следующий день! Потому что «эту тихоню можно обижать, она всё равно не даст сдачи»! Чудесный план, Светлая! Просто великолепный!

Они кричали. Уже не сдерживаясь. Голоса — её, звенящий, как разбивающийся хрусталь, и его, низкий, вибрирующий, как басовая струна, — сталкивались в воздухе, и от этих столкновений по комнате шли волны жара и холода одновременно. Мобиль над кроваткой начал вращаться быстрее. Со стены сорвался и упал детский рисунок. Коёми в кроватке зашлась в плаче — громком, надрывном, как сирена. Но они не слышали.

— Ты думаешь, я не вижу? — кричала Хана, и из глаз её летели крошечные золотые капли — не слёзы даже, а какие-то ошмётки света. — Ты нарочно делаешь всё, чтобы она выросла жестокой! Чтобы она стала такой же, как ты! Чтобы у тебя была компания в твоей вечной тьме! Ты боишься одиночества!

— А ты! — взревел Рэй, и тени в комнате метнулись к нему, окутывая его плечи чёрным плащом. — Ты делаешь всё, чтобы она стала святой! Чтобы она отказалась от всего земного, от всех желаний и страстей! Потому что ты сама никогда не жила! Ты — пустой сосуд с фальшивым светом, ты никогда не чувствовала ничего настоящего! Ни гнева, ни страсти, ни...

Он замолчал. Но было поздно. Слова, сказанные в гневе, всегда долетают до цели.

— Чего? — голос Ханы упал до шёпота.

Рэй молчал. Он понимал, что перешёл черту. Но извиняться не собирался. Гордость не позволяла.

— Ненавижу тебя, — сказала Хана.

Она сказала это тихо. Без крика. И от этого тихого голоса Рэю стало холоднее, чем от любого ледяного ветра.

— Взаимно, святоша, — огрызнулся он, отворачиваясь.

И вот тут всё и случилось. Он повернулся к ней спиной. Этот жест — пренебрежительный, унизительный — стал последней каплей. Хана не думала. Она вообще не умела действовать импульсивно, её учили этому тысячелетиями. Он уходил. Она молча смотрела ему в спину. И в этот момент внутри неё что-то сломалось.

Она бросилась вперёд и толкнула его обеими руками в спину. Это было глупо. По-детски глупо. Они бесплотны для людей, но друг для друга — вполне осязаемы. И она хотела оттолкнуть его. Просто оттолкнуть. Выплеснуть ярость. Сделать ему хоть немного больно — физически, раз уж словами не получилось. Её ладони соприкоснулись с его спиной. И она закричала.

Это был не крик гнева. Это был крик боли. Резкой, пронзительной, невыносимой. Хане показалось, что она опустила руки не в холодную воду, а в самую суть зимы. Ледяной ожог прошил её от кончиков пальцев до локтей, а потом метнулся выше, к плечам, к шее, к сердцу. Её ладони побелели, покрылись серебристой изморозью, которая тут же начала таять, оставляя после себя красные, воспалённые отметины.

Хана отшатнулась, прижимая руки к груди, и согнулась пополам. Из её глаз брызнули уже настоящие, не золотые — прозрачные слёзы. Она дула на ладони, пытаясь отогреть их дыханием, но дыхание вырывалось облачками пара, как на морозе. Боль пульсировала в такт сердцу: тук — ожог, тук — ожог.

— Ай... ай... — шептала она, и этот беспомощный лепет был самым ужасным, что Рэй слышал за всё время их знакомства.

Он развернулся мгновенно. Вся его напускная бравада, вся дьявольская спесь слетели с него в один миг. Он увидел её — скрюченную, дрожащую, с мокрыми дорожками на щеках, — и в его груди что-то оборвалось. Что-то тёмное, ледяное, что он считал неотъемлемой частью себя, вдруг показалось чужим и отвратительным.

— Светлая? Эй, ты чего? Ты чего?..

Он шагнул к ней, протягивая руки, но она отшатнулась назад, как от прокажённого.

— Не трогай меня! Не подходи!

— Я не... я же ничего... — он осёкся, глядя на её ладони. Красные, воспалённые, с волдырями, какие бывают от настоящего термического ожога. Только это был ожог холодом. Его холодом. Его сутью. — Тебе больно? Ты...

Он поднял взгляд на её лицо. И увидел слезу. Капля, сверкающая в утреннем полумраке, медленно ползла по её щеке, огибая скулу, и срывалась вниз, чтобы упасть на воротник её светлого платья.

Рэй протянул руку. Медленно, осторожно, как к дикому зверьку. Он не знал, зачем это делает. Его пальцы дрожали. Он хотел смахнуть эту слезу — просто стереть её, уничтожить доказательство того, что он довёл Хранительницу Света до слёз. Доказательство его чудовищности.

Его ладонь замерла, почти касаясь её щеки. И остановилась. Он не мог. Он боялся. Боялся, что одно его прикосновение сделает ей ещё больнее. Что его тьма обожжёт её сильнее. Что с него станется — с такого, какой он есть.

Рэй отдёрнул руку, будто обжёгшись сам, и отступил на шаг. Его лицо исказилось — нет, не злобой. Чем-то другим. Чем-то, что в человеческом мире называется болью.

— Прости, — выдавил он. Слово, которое он не произносил ни разу за всё своё существование. — Я не... я не хотел.

Хана ничего не ответила. Она стояла, дуя на обожжённые ладони, и смотрела на него глазами, полными слёз.

Они не разговаривали до самого вечера. Коёми, словно почувствовав, что между Хранителями наступило хрупкое перемирие, вела себя на удивление спокойно. Она поела кашу, послушно надела зелёный комбинезон и даже дала маме завязать шапку без борьбы. Юки, удивлённая такой покладистостью, решила, что они сегодня легко и без истерик, прогуляются в парк.

Парк встретил их влажным дыханием приближающейся осени. Лужи на дорожках стояли огромные, глубокие, полные отражённого неба. В одной из таких луж, как в зеркале, плавали голые ветки деревьев и кусочек бирюзового неба.

Глаза Коёми загорелись. Лужа была огромной — метра три в диаметре, — и в центре её, на маленьком островке из прошлогодней листвы, сидел воробей и чистил пёрышки.

— Мама! Вода! — завопила Коёми на весь парк.

Юки улыбнулась и уже хотела обойти лужу стороной, но в этот момент из кармана её пальто зазвонил телефон. Она взглянула на экран и поморщилась. Звонила начальница из редакции — та самая, которая требовала сдать правки ещё вчера.

— Коёми, стой здесь, — бросила Юки, отпуская детскую ладошку. — Маме надо ответить. С места ни шагу, поняла?

Коёми кивнула, не сводя заворожённого взгляда с лужи. Юки отошла на пару метров, прижала телефон к уху и тут же погрузилась в разговор — напряжённый, полный профессиональных терминов и извинений.

Хана, всё ещё молчаливая и подавленная, висела у левого плеча девочки. Рэй, понурый и необычно притихший, — у правого. Они не смотрели друг на друга.

И тут Рэй ожил. Он учуял момент. Момент, когда мать отвлеклась, когда контроль ослаб, когда можно было сделать что-то весёлое. Что-то запретное. Что-то, что выведет Хану из её скорбного оцепенения — пусть даже через гнев.

— Беги, — прошептал он, наклоняясь к уху Коёми. Его голос был тихим, вкрадчивым. — Беги в самую середину. Там здорово. Там брызги! Там фонтан! Давай!

Коёми дёрнулась, как от удара током. Глаза загорелись азартом.

— Нет! — Хана мгновенно опомнилась и бросилась к левому уху. — Стой, Коёми! Не смей! Там грязно! Там холодно! Мама будет ругаться! Тебя накажут!

Но Рэй был быстрее. Он знал, на какие рычаги давить. Хана взывала к послушанию и страху наказания. А он взывал к радости. К чистому, незамутнённому детскому восторгу.

— Смотри, как сверкает! — нашёптывал он. — Смотри, какие брызги! Представь, как весело! Ты будешь как ракета — ш-ш-ш-шух!

И Коёми побежала. Она влетела в лужу двумя ногами, подняв столб брызг, который засверкал на солнце сотней маленьких радуг. Ледяная вода хлынула в её сапожки, но она этого даже не заметила. Она хохотала. Она прыгала, топала ногами, размахивала руками, и грязные капли летели во все стороны — на комбинезон, на шапку, на лицо.

Хана зажмурилась. Ей стало страшно. Она представила, как сейчас обернётся Юки, как закричит, как схватит Коёми за шиворот, как девочка будет плакать от несправедливости наказания. И всё это из-за него. Из-за Рэя.

— Ты! — прошипела она, поворачиваясь к нему. — Ты видишь, что ты наделал?! Сейчас её накажут! Из-за твоей дурацкой...

Она не договорила. Потому что Юки обернулась. Она всё ещё держала телефон у уха, но взгляд её был прикован к дочери, которая скакала посреди огромной грязной лужи, как маленький лягушонок. Лицо Юки на секунду застыло. Хана приготовилась к худшему.

— Коёми! — крикнула Юки, и голос её был... не злым. Скорее, поражённым. — Коёми, ты что там делаешь? Ты же промокнешь!

Коёми замерла в воде. Её улыбка медленно погасла. Она посмотрела на мать, потом на свои мокрые сапоги, потом снова на мать. В глазах её мелькнуло сомнение — то самое, что посеяла Хана. «Мама будет ругаться».

Но Юки не стала ругаться. Она вдруг рассмеялась. Искренне, как не смеялась, наверное, с тех пор, как сама была ребёнком. Она быстрым шагом подошла к луже, всё ещё держа телефон у плеча, и присела на корточки.

— Ну и как? — спросила она у дочери. — Весело?

Коёми кивнула. С её волос капала грязная вода.

— Тогда давай вместе! — вдруг сказала Юки, и, к изумлению Ханы, шагнула прямо в лужу. — А ну, кто больше брызг поднимет? Раз, два, три!

И они запрыгали вместе. Юки — солидная, взрослая женщина, главный редактор отдела, мать семейства — прыгала по луже вместе со своей маленькой дочерью, и они обе хохотали как сумасшедшие. Воробей давно улетел. Прохожие оборачивались и улыбались.

Хана смотрела на это широко раскрытыми глазами. В её груди что-то дрогнуло. Она ждала наказания, а случилась радость. Она ждала слёз, а случился смех. Её картина мира, где все поступки делились на правильные и неправильные, где за каждым нарушением следовало возмездие, дала трещину. А потом она поймала себя на том, что улыбается. Что её собственные губы растягиваются, а из горла вырывается тихий, неуверенный смех.

Коёми в очередной раз подпрыгнула и чуть не шлёпнулась прямо в воду. Юки ахнула, подхватила её на руки, и они обе — мокрые, грязные, счастливые — закружились на месте, распугивая голубей.

И Хана засмеялась. Она смеялась, забыв о больных ладонях, забыв о ссоре, забыв о том, что Хранителям не положено испытывать такие эмоции. Она смеялась, потому что это было... прекрасно. По-настоящему. Неправильно, мокро, грязно и абсолютно прекрасно.