Слово держит гору

— Куда?

— Вниз по лестнице.

— Третья звонила скобами, — сказала пожилая смотрительница в зелёном платке. — Три раза. Ровно когда упал камень.

— Пятая пахнет рудничным дымом, хотя её хранилище над лесом, — добавил молодой смотритель с красным шарфом.

— Шестая выпустила нить через застёжку.

— Седьмая перестала принимать запись, — закончил последний, широколицый мужчина в кожаном фартуке. — Чернила собираются каплями. Ни одно слово не остаётся.

Мирана слушала и чувствовала, как прежний порядок комнаты отступает. Ещё утром у каждого инструмента было место, у каждой работы — цена и срок. Теперь семь книг принесли семь разных бед, а станок у неё был один.

— Никто больше их не открывает, — сказала она. — Не кладёт сверху вещи. Не объясняет книге, что она ошиблась. Тален, запиши имя каждого смотрителя, время, когда заметили изменение, и кто был рядом.

— У меня есть более важное занятие.

— Какое?

— Искать деньги на семь срочных работ.

— Если гора ляжет на город, кожевник подождёт.

— Кожевник живёт на соседнем склоне. Он как раз не подождёт: придёт за долгом до обвала.

Овса поставила перед ним чернильницу.

— Пиши, Тален.

Он посмотрел на мать, вздохнул и придвинул дощечку. Овса редко повышала голос. Ей не требовалось.

Мирана велела разнести книги по подставкам в порядке скреп. Четвёртая заняла середину. Семь томов не были похожи друг на друга. Первая книга, обтянутая тёмным козьим сафьяном, была широкой и низкой: её первые записи делали каменотёсы, привыкшие класть ладонь на страницу целиком. Вторая имела железные уголки. На Третьей сохранились деревянные крышки из старой можжевеловой доски. Четвёртая выглядела скромнее всех — серая кожа, простой знак ступени. Пятая почернела у обреза. Шестую стягивали две костяные застёжки. Седьмая была почти квадратной и такой толстой, что её приходилось открывать вдвоём.

Эти книги не составляли один договор. Семь Скреп не были семью замками на одной двери. Каждая удерживала свой способ жизни с горой. Первая запрещала вынимать подпорный камень без замены. Вторая следила за водой, которую отводили от трещин. Третья связывала лестницы и мосты с руками тех, кто их чинил. Четвёртая принимала дороги, лотки и пути осыпи. Пятая знала рудные пустоты. Шестая — лесные корни на склонах. Седьмая хранила общее право жителей оставаться под хребтом, пока они исполняют шесть частных договоров.

Обычно Мирана осматривала одну большую книгу раз в месяц. Смотритель приносил копии записей, она проверяла нити, выравнивала тетради, меняла защитные полосы. Сами книги оставались в каменных ящиках. Собрать их под одной деревянной крышей означало оставить все скрепы без голоса сразу.

— Кто сейчас на местах? — спросила она.

— Помощники, — ответил Лем.

— У каждого есть малая книга?

Смотрители переглянулись.

— У Первой есть, — сказала Дора.

— У Третьей тоже.

— Пятая малая на переписи у артели, — произнёс молодой смотритель.

Мирана подняла голову.

— С каких пор договорная книга бывает на переписи у артели?

— Это журнал выработки, не сама книга.

— Ты только что назвал её малой.

— Мы записываем туда выемку породы. «Красный клин» сверяет вес.

— Где она сейчас?

— В счётном доме у нижней штольни.

Тален перестал писать. Всего на миг, но Мирана заметила.

— Вернуть до темноты, — сказала она.

— Артель не отдаст до конца смены.

— Тогда смена закончится раньше.

— Ты пойдёшь останавливать рудник?

— Нет. Пойдёшь ты, Веран. Это твоя книга и твоя ошибка — если ты отдал её людям, которым она не принадлежит.

Молодой смотритель вспыхнул.

— Я не говорил, что ошибся.

На корешке Пятой книги что-то сухо щёлкнуло.

Все повернулись к ней.

Из верхнего уголка вышла чёрная капля. Она была похожа на смолу, но пахла горелой шерстью. Капля поползла по коже вниз, оставляя за собой тонкий след.

Мирана подставила костяную пластинку. Капля упала и растеклась в подобие зубчатого клина.

— Не вынуждай книгу соглашаться с тобой, — тихо сказала она. — Скажи только то, что знаешь точно.

Веран смотрел на пятно. Красный шарф на его шее словно стал теснее.

— Я вынес малую книгу из хранилища, хотя должен был дать артели заверенную выписку. Так быстрее сверять возы.

Чёрный след на корешке перестал расти, но не исчез.

— Кто предложил?

— Счётчик Брана.

— Кто согласился?

— Я.

Нить под кожей Пятой книги коротко засветилась медным. Веран выдохнул.

— Теперь исправь, — сказала Мирана. — Верни книгу. Принеси сюда вместе с журналом выработки и печатью того, кто её принимал.

— До темноты, — повторил он и направился к двери.

— Веран.

Он обернулся.

— Не обещай того, чего не можешь сделать. Если артель не отдаст, вернись и назови отказ. Не вырывай книгу силой и не подписывай ничего за других.

— Понял.

После его ухода в комнате стало просторнее лишь на одно тело, но дышать оказалось легче. Мирана не знала, укрепило ли признание Пятую скрепу. Для этого требовалось вернуть книгу. Однако гора услышала точные слова и перестала подталкивать ложь наружу.

— И с каждой будет так? — спросил широколицый смотритель Седьмой.

— Не знаю.

— Ты мастер.

— Поэтому говорю «не знаю», когда не знаю.

Золотая нить Четвёртой книги дрогнула. Мирана почувствовала это ладонью через стол. Слова легли ровно. От признанного незнания силы не прибавилось, но и трещины не стало. Гора не награждала за скромность. Она только не терпела подмены.

Осмотр начали с Первой. Дора подняла обложку двумя руками. Первый лист действительно тянул вниз. Мирана подсунула под него весовую лопаточку, которой проверяла плотность бумаги. Стрелка качнулась до трёх мер — столько весила целая тетрадь из восьми листов.

— Что записано на странице? — спросила Янка, склонив лампу.

— Замена подпорного камня у северного зуба, — прочла Дора. — Старый вынули после трещины, новый поставили два каменщика. Всё проверено.

— Кем?

— Мной.

Мирана провела по полю мягкой кистью. Бумага была сухой. Чернила не расплылись. Под лампой, однако, проступил вдавленный прямоугольник, будто между страницами долго лежала плоская тяжесть.

— Здесь был вкладыш.

Дора нахмурилась.

— Никаких вкладышей.

— Тогда что оставило след?

Смотрительница молча сняла ключи и перебрала их. Между двумя медными кольцами обнаружилась тонкая свинцовая бирка.

— Образец, — сказала она. — От нового камня. Я положила его на страницу, пока записывала размеры.

— И вынула?

— Да.

— Куда отнесли старый камень?

Дора ответила не сразу.

— Его раскололи для ступеней у склада.

Первый лист опустился ещё ниже. Подставка скрипнула.

— В договоре что сказано о старой подпорке?

— Не вынимать без замены.

— Только это?

Дора перелистнула к ранним статьям. Текст был выцветшим, но читаемым: вынутый камень следовало хранить до первого зимнего обхода, чтобы новая подпорка пережила воду, мороз и оттепель. Потом старый разрешалось использовать.

— Мы поставили новый весной, — сказала Дора. — Зимы ещё не было.

— Значит, тяжелеет не бумага. Страница несёт камень, которого больше нет.

Дора закрыла глаза, сосчитала до двух и произнесла:

— Я разрешила разбить старую подпорку до зимнего обхода. Решила, что новый камень лучше и хранить старый незачем. Я найду ступени, сниму их и сложу куски у северного зуба до проверки новой подпорки.

Лист приподнялся на ширину ногтя. Не стал лёгким, но перестал давить на лопаточку всей тяжестью.

— Найдёшь не одна, — сказала Мирана. — Возьми каменщиков, которые делали ступени. Они должны знать, зачем их разбирают, но признание за тебя не повторяют.

Дора кивнула.

— Можно унести книгу?

— Пока нет. Оставь помощнику точное поручение через гонца. И напиши его сама.

Тален подвинул ей бумагу. Его записи уже заняли две страницы. Он не спорил и не считал цену. Мирана заметила это с тревогой: брат становился покладистым только тогда, когда уже придумал другой выход.

Вторая книга не желала держать печать. Железный уголок был холодным, кожа — сухой, но красный сургуч на застёжке размягчался от прикосновения. Худой смотритель с перевязанной рукой назвался Севром. Он уверял, что хранилище не нагревалось и никто не ломал замок.

— Почему рука перевязана? — спросила Мирана.

— Поскользнулся у водосборной решётки.

— Сегодня?

— Вчера вечером.

— Решётка цела?

— Да.

— Вода шла?

— Как обычно.

На слове «обычно» сургуч потёк между пальцами Мираны. Она отняла руку.

— Сколько воды?

— Я не мерил.

— Почему был у решётки вечером?

Севр посмотрел на остальных. Договоры не любили толпу, когда точный ответ делал человека смешным или виноватым. Люди любили толпу ещё меньше.

— Я закрывал боковой сток, — сказал он. — На ночь.

— Его закрывают только при чистке канала.

— Мельнику не хватало напора. Он попросил на одну ночь направить воду к колесу.

— И ты согласился.

— Вода всё равно ушла бы утром.

— Ушла?

Севр поднял перевязанную кисть.

— Затвор закусило. Я пытался открыть, сорвался. Помощник должен был исправить на рассвете.

— Должен был или исправил?

— Я ушёл за книгой после колокола. Не проверил.

Мирана приказала послать гонца ко Второй скрепе. Пока Янка писала короткое сообщение, Севр стоял у стола и смотрел, как сургуч стекает на поднос. Он не пытался оправдать мельника и не говорил, что вода никому не повредила. Вероятно, перевязанная рука помогала честности лучше любого наставления.

Третья книга звонила сама. Медные скобы в крышках едва касались друг друга, но при каждом движении пола отзывались тремя чистыми ударами. Пожилую смотрительницу звали Крома. Она утверждала, что лестницы целы. Мирана проверила записи за неделю и нашла три ремонта, принятые одним и тем же помощником.

— Почему нет подписей рабочих?

— Они неграмотные.

— Для метки не нужна грамота.

— Помощник поставил общую печать.

— За три разные работы?

Крома нахмурилась.

— Так удобнее.

Скобы ударили три раза.

— Горе удобно считать один раз, — сказала Мирана. — Но лестницы ломаются по одной.

Она разложила записи. На первой меняли железную ступень над рынком. На второй подтягивали канатный мост. На третьей подбивали деревянный пролёт у школы. Общая печать превращала три работы в одно безымянное обещание. Если что-то было сделано плохо, книга не знала, чью руку спросить.

Крома не признала ошибку сразу. Она спорила, что помощник видел работы, что люди торопились, что метки пачкают страницу. С каждым доводом звон становился громче. Наконец Овса вынесла чай во двор, потому что чашки дребезжали на полке.

— Я разрешила принимать разные работы общей печатью, — сказала Крома сквозь звон. — Не проверила каждую и не потребовала метки работников. Сегодня соберу всех троих, осмотрю места и запишу отдельно, кто что делал.

Скобы умолкли.

Тишина после них показалась глубокой, как шахта.

Четвёртую Мирана оставила закрытой. Её собственная ошибка уже была названа лишь наполовину, а пропавшее приложение не нашлось. Она чувствовала взгляды смотрителей, но не собиралась устраивать удобное признание ради их спокойствия. До полудня она обещала найти копию и пройти лоток. Полдень приближался. Солнце уже пересекло оконную раму.

— Ты осмотришь свою книгу последней? — спросил Тален.

— Я осмотрела её на карнизе.

— Тогда почему она здесь?

— Потому что нить связала её со станционной и с семейным архивом.

— Архив ты ещё не открывала.

— Открою, когда закончу первичный осмотр.

— Ты обещала до полудня.

— Я умею видеть солнце.

— Оно не принимает отсрочек.

— Как и кожевник, ты уже говорил.

Тален отвернулся. Четвёртая книга тихо зашелестела страницами, хотя окна были закрыты.

Шестая выпустила нить через застёжку. Нить была зелёно-серой, сплетённой из льна и тонких корешков. Обычно она лежала в желобке под кожей. Теперь образовала петлю, в которой застрял сухой можжевеловый лист.

Смотритель Шестой, маленькая женщина по имени Луга, принесла с собой топор. Она положила его у порога, но на рукояти осталась свежая смола.

— Где рубили? — спросила Мирана.

— Выше козьей тропы. Сухостой.

— Можжевельник?

— Ель и кривые сосны.

Мирана показала лист.

Луга взяла его, растёрла пальцами и понюхала.

— В том месте можжевельника нет.

— Теперь есть хотя бы один лист.

— Нить могла подхватить его у хранилища.

— Могла. Где лесорубная ведомость?

Луга достала сложенный лист. Разрешение артели давало право убрать тридцать семь сухих стволов над козьей тропой. Под перечнем стояла метка смотрителя. К карте прилагалась красная линия рубки. Мирана положила карту рядом с книгой. Корневая нить вытянулась к северному краю листа, за пределы красной линии.

— Там что?

— Старая можжевеловая полоса. Она держит щебень.

— Рубили её?

— Я разрешила сухостой.

— Это не ответ.

Луга сжала лист так, что он треснул.

— Я не ходила на делянку после выдачи разрешения. Бригадир сказал, что закончили.

— Значит, ты не знаешь.

— Не знаю.

Петля ослабла, но нить не ушла в корешок. Луга сама увидела разницу между признанным незнанием и исправлением.

— Пойду сейчас.

— Сначала возьми двух людей, которые знают границу. Если можжевельник срублен, пни не вернут корни до девятого дня. Нужны будут подпорные плетни.

— Почему девятого?

Вопрос прозвучал негромко, однако все разговоры прекратились.

Лем оттолкнулся от двери.

— Потому что Каменный знает срок.

— Кремень, — поправила Овса. — Не называй его общим словом в доме с семью книгами.

— Кремень сказал мне весной, — продолжил Лем. — Если с Четвёртого упадёт первый зуб, большой сдвиг придёт через девять дней.

— Весной? — Мирана повернулась к нему. — Ты знал весной?

— Знал о сроке после первого камня. Не знал, что камень упадёт сегодня.

— Почему это не записано в книге?

— Записано в приложении смотрителя.

— В каком приложении?

Лем побледнел под пылью.

— В том, которое должно лежать после заменённого листа.

Четвёртая книга раскрылась сама.

Страницы ударили по столу. Между ними поднялась золотая нить, тонкая и прямая, будто игла указывала в потолок. Потом нить согнулась к старому шкафу за станком.

Семейный архив.

Мирана подошла к шкафу. Ключ висел у неё на шее, под рубахой. Отец отдал его в последний год, когда пальцы перестали слушаться. После его смерти Мирана открывала шкаф для месячных копий, но верхний ящик с прежними приложениями не трогала. Там лежали бумаги, которые следовало разобрать сразу, затем после похорон, затем зимой. Семь лет давали много удобных сроков, если ни один не назывался последним.

Ключ застрял в замке. Мирана нажала плечом. Дерево вздохнуло, створки разошлись. Внутри пахло сухим клеем, железными чернилами и пылью старого дома.

На полках стояли копийные тетради по годам. Верхний ящик был заперт отдельной костяной защёлкой. Мирана отжала её ножом. Ящик выдвинулся на ладонь и упёрся.

— Там что-то мешает, — сказала Янка.

— Вижу.

Мирана просунула пальцы в щель. Бумага внутри встала горбом. Она осторожно прижала листы линейкой и вытянула ящик. Сверху лежала старая опись. Под ней — свёрток из промасленного полотна, перевязанный семейной серой нитью.

Мирана знала узел. Тален завязывал такие на товарных пачках: два оборота, петля вниз, короткий конец под большим пальцем.

Она посмотрела на брата.

— Ты открывал архив?

— Открывал.

Ответ пришёл слишком быстро. Золотая нить не дрогнула.

— Когда?

— Прошлой осенью.

— Зачем?

— Искал старые долговые расписки отца.

— Нашёл?

— Две. Обе бесполезные.

— Что в свёртке?

— Не знаю. Я его не развязывал.

Нить Четвёртой книги осталась ровной. Тален говорил правду или ту часть правды, которую гора считала достаточной для заданных вопросов. Мирана не стала давить дальше при смотрителях. Семейная хитрость отличалась от лжи тем, что оставляла близким работу по поиску нужного вопроса.

Она развязала узел и развернула полотно. Внутри находились листы с водяными разводами, обрезки подписей и тонкая тетрадь в синей обложке. На обложке отец написал: «Четвёртая. После водосхода. Не сшито».

Мирана раскрыла тетрадь.

Первый лист содержал черновой расчёт лотков. Второй — перечень работ. Третий был вырван у самого сгиба.

Остался рваный край и половина слова: «доли…».

— Долина, — сказал Лем за её плечом.

— Может быть «долить», — резко отозвалась Мирана.

— В расчёте осыпи?

— Я сказала: может быть.

Золотая нить качнулась к ней и потускнела. Не треснула, но предупреждение было ясным.

Мирана провела пальцем над рваным краем. Лист вырвали давно. Волокна потемнели одинаково с соседними страницами. На внутренней стороне обложки проступил оттиск письма: отец писал сильно, и нижняя страница принимала следы. Янка поднесла лампу сбоку.

— Тут можно прочесть, — прошептала она.

Вдавленные линии шли вверх ногами. Мирана повернула тетрадь. Несколько слов различались без угля: «южный лоток», «нижняя долина», «не заселять до…».

Дальше след обрывался.

В комнате никто не спросил, кто вырвал страницу. Этот вопрос уже стоял между Мираней и Таленом, между мастерской и семью смотрителями. Но сейчас книги зашевелились одновременно.

Первая тяжело опустила лист. Вторая выпустила новую струйку сургуча. Скобы Третьей ударили. Из Четвёртой вытянулась нить. Пятая пахнула дымом. Шестая затянула корневую петлю. На Седьмой выступили капли чернил и покатились по чистой странице, не оставляя букв.

Пол под ногами качнулся.

Не сильно. С полки упала одна костяная игла и зазвенела о доски. За окном закричали голуби. Где-то наверху коротко ударил колокол, но звонарь остановился после первого удара, не зная, считать ли толчок новой тревогой.

Задняя стена мастерской издала протяжный скрип.

Из каменного шва над печью посыпалась белая пыль. Она не упала на пол. Пылинки зависли в воздухе, собрались в узкую человеческую фигуру и медленно повернули голову.

Кремень был ниже Лема и уже любого взрослого в комнате. Он состоял не из цельного камня, а из тысяч крупинок, которые держали форму, пока он говорил. Лица у него почти не было: два тёмных углубления, плоский выступ вместо носа, щель рта. На плечах лежал серый щебень, будто меховой воротник.

Овса первой поклонилась. Не низко, но уважительно.

— Кремень Семерых Скреп.

— Овса Вель, — ответил он голосом осыпи, которая ползёт далеко за стеной. — Дом всё ещё стоит неровно.

— Мы всё ещё не богаты.

— Богатые дома падают тем же боком.

Тален поднялся с табурета. Смотрители отступили от книг. Мирана осталась у архива, держа синюю тетрадь.

— Ты предупреждал Лема о девяти днях? — спросила она.

Кремень повернулся к ней. Несколько крупинок осыпались с его подбородка и вернулись на место.

— Я говорил хранителю Четвёртой: после первого зуба хребет девять раз увидит рассвет. На девятый день он выберет, куда лечь.

— Почему не пришёл раньше?

— Приходил.

— Ко мне?

— К книге.

Мирана посмотрела на рваный край.

— Это и было приложение?

— Это был ответ людей. Моё слово осталось в камне.

— Нам нужен новый ответ.

— Старый не исполнен.

— Поэтому книги ослабли все сразу?

Кремень протянул руку к столам. Его пальцы рассыпались над семью обложками, не коснувшись их.

— Они не семь отдельно, когда гора движется. Тяжесть идёт от подпорки к воде, от воды к лестнице, от лестницы к дороге, от дороги к пустоте, от пустоты к корню, от корня к дому. Люди разделили книги, чтобы помнить работу. Камень не обязан помнить ваши полки.

— Что произойдёт на девятый день?

— Хребет опустит лишний вес.

— Куда?

Кремень взглянул на синюю тетрадь.

— Туда, куда вы оставили ему путь.

Нижняя долина. Мирана увидела не белые камешки с высоты, а утренний дым над крышами, бельё у реки, детей на мостках. Она сама не жила там и редко спускалась ниже рынка. От этого дома не становились пустыми.

— Можно изменить путь за девять дней?

— Можно исправить работу.

— Каким признанием?

Щель рта Кремня стала шире.

— Вы снова просите слово сделать работу рук.

Мирана почувствовала жар стыда, хотя фигура перед ней была холодной пылью.

— Тогда назови работу.

— Семь книг уже назвали семь мест. Верните камень. Откройте воду. Разделите подписи. Проверьте рубку. Заберите книгу у тех, кому её не давали хранить. Найдите путь Четвёртой. А Седьмой дайте не обещание, а право спросить каждого.

Широколицый смотритель Седьмой наконец шагнул ближе.

— Почему моя книга не принимает чернила?

— Потому что вы пишете «жители исполнили», когда ни один житель не назван.

— Их тысячи.

— Гора тяжелее.

Чернильные капли на Седьмой книге собрались у края листа и упали на поднос.

Мирана сжала синюю тетрадь.

— Девять рассветов, считая сегодняшний?

— Первый камень упал после рассвета. Следующий рассвет будет первым.

— Значит, у нас девять полных дней и остаток этого.

— У вас есть время до девятого заката. Потом время будет у камня.

— Если мы исправим шесть мест, а Четвёртую не успеем?

— Шесть крепких пальцев не удержат чашу, если седьмой разжат.

— А если исправим Четвёртую, но останется другая?

— Ты услышала ответ.

Кремень повернулся к стене. Его плечо уже рассыпалось.

— Постой. Кто вырвал страницу?

Пыль замерла.

— Не камень.

— Ты видел?

— Камень помнит вес поступка. Лицо человека он помнит, только когда тот кладёт на него имя.

— Значит, виновный должен признаться.

— Виновный должен исправить. Имя без руки легче пыли.

Фигура осела. На мгновение над печью висело серое облако, потом крупинки вернулись в шов. Последняя упала на край Седьмой книги и оставила маленькую вмятину на чистом листе.

Никто не заговорил сразу.

За окном город снова набирал голос. Кто-то ругался у сломанного водосбора. По лестнице бежал гонец. Молоток кровельщика ударил один раз, словно человек проверял, позволено ли продолжать обычный день.

Мирана положила синюю тетрадь рядом с Четвёртой книгой.

— Дора отправляет людей разбирать ступени и возвращать старый камень. Севр открывает боковой сток и сообщает, сколько воды ушло не туда. Крома собирает трёх работников и принимает каждую работу отдельно. Луга идёт на делянку с двумя знающими границу и готовит плетни. Веран возвращает малую книгу Пятой. Седьмая…

Она посмотрела на широколицего смотрителя.

— Как тебя зовут?

— Стан.

— Стан собирает не общую клятву, а список дворов и выбранных ими проверяющих. Пусть каждый десяток домов назовёт одного человека, который может задать вопрос смотрителям и получить запись. Сегодня достаточно начать с нижней долины.

— Они испугаются.

— Уже пора.

— А ты? — спросил Лем.

Мирана повернула тетрадь к свету. Вдавленные слова «не заселять» были видны яснее, чем минуту назад.

— Я иду по южному лотку.

— Полдень почти прошёл.

— Поэтому иду сейчас.

— Сначала поешь, — сказала Овса.

— Мама.

— Гора подождёт, пока ты проглотишь хлеб. Если не подождёт, голодная ты всё равно не станешь быстрее.

Овса сунула ей свёрток. Мирана не стала спорить: спор с матерью занял бы больше времени, чем еда.

Тален поднял синюю тетрадь, не касаясь рваного края.

— Я пойду с тобой.

— Ты останешься с книгами.

— Семь книг уже дали тебе семь поручений. Архив я знаю лучше Янки.

— Именно поэтому останешься. Составишь опись всего, что открывал прошлой осенью.

На лице брата ничего не изменилось. Только большой палец сильнее прижал край обложки.

— Ты мне не веришь.

— Я знаю, что ты завязывал свёрток.

— Я сказал, что не развязывал его.

— И я услышала точные слова.

Тален усмехнулся без радости.

— Вот почему с тобой тяжело торговаться.

— Тогда не торгуйся. Сделай опись.

Она забрала тетрадь. На этот раз брат отпустил её сразу.

Янка принесла Миранe сумку с инструментами и чистую копийную бумагу.

— Я могу читать продавленные строки, — сказала она. — Лучше Талена.

— Останешься с ним и прочтёшь всё, что найдёте. Ничего не обводи углём до моего возвращения.

— А если он запретит?

— Тогда запишешь, что запретил.

Тален фыркнул.

— Семейное доверие держит дом.