Между адом и любовью

«Посвящается тем, кто не дал тьме стать

единственной правдой.

Насте, моей любимой, — за любовь, которая сильнее любого ада. Ты была тем

самым светом на границе двух миров: когда вокруг сгущалась тьма и слова не

находились, твой голос напоминал, что где-то рядом всё ещё есть тепло. Спасибо, что не отпускала мою руку, даже когда мне казалось, что держаться уже нечем.

Настиной маме Наташе — спасибо за ваше тихое, но такое надёжное тепло. За

ваши добрые слова и за ту особую домашнюю тишину, в которой даже самые

тяжёлые мысли перестают быть врагами и начинают складываться в строки. Вы

стали для меня частью того самого дома, куда хочется возвращаться из любой

бури.

Настиным сёстрам, Алине и Маше, — спасибо за вашу лёгкость и искренность, за

смех, который разгоняет тяжёлые тучи, и за то, что вы умеете просто быть рядом. В

ваших разговорах, в ваших заботах, в ваших тихих «давай попробуем ещё раз» я

находил те самые детали, из которых потом складывались сцены и фразы. Вы —

мой тихий дом, куда можно вернуться, даже если книга ведёт по самым тёмным

дорогам.

Светлане и Валентину, моим родителям, — за веру, которая держала меня на

ногах. Она была негромкой, но твёрдой, как фундамент: не требовала

аплодисментов, но не позволяла сдаться. Спасибо, что верили в меня тогда, когда

я сам в себе сомневался, и тем самым дали мне право писать о борьбе — потому

что я знал, что за спиной есть опора.

Спасибо, что были со мной на этой границе — между адом и любовью.

Ваш Валерий Красноголовый»

Глава 1. Изгнание

Дождь хлестал по асфальту, будто пытался смыть город целиком. Капли били по

лицу, стекали по волосам, пробирались под тонкую ткань куртки, но Настя почти

не чувствовала холода. Она вообще почти ничего не чувствовала — только тупую, звенящую пустоту там, где раньше была привычная тяжесть ада. И ещё —

нарастающий гул внутри, как будто кто-то крутил ручку громкости на максимум, и

этот звук шёл не извне, а из неё самой.

Она упала на колени посреди пустой улицы, и в ту же секунду фонари погасли, а

трещины в асфальте засветились тусклым багровым светом. Не ярко, не эффектно

— скорее, как тлеющие угли под тонкой коркой пепла. Настя не знала, где она, не

знала, как здесь оказалась. Последнее, что она помнила — ледяной голос

надзирателя: «Ты нарушила запрет. Ты пыталась спасти сестру. Теперь ты не наша

и не их». А потом — толчок, как будто её швырнули сквозь стену из мокрого стекла, и вот она здесь: на мокром тротуаре, в чужом городе, где даже воздух пах иначе —

бензином, мокрым бетоном и чем-то сладковатым, почти детским, вроде

ванильного сиропа из кофейни.

«Не сейчас, пожалуйста, не сейчас», — шептала она, сжимая кулаки до побеления

костяшек. Но мир вокруг уже откликался: капли дождя падали не вертикально, а

изгибались, словно их тянуло к ней, как железные опилки к магниту. Где-то

вдалеке завыла сирена, и звук этот был не просто звуком — он царапал нервы, цеплялся за страх, который Настя пыталась держать в узде.

Она подняла голову и увидела своё отражение в витрине — и не узнала себя. В

глазах плескался чужой, холодный огонь, будто кто-то поднёс спичку к тёмной

воде. «Я не хочу быть этим», — подумала она. Но город уже знал, что она здесь.

Настя попыталась встать, но ноги не слушались. Они будто забыли, как держать

вес, как сгибаться и разгибаться, как быть человеческими. В аду она ходила по

раскалённым плитам, по стеклу, по воздуху, если надо. Здесь же даже асфальт

казался предательски скользким, чужим.

Сила внутри неё рвалась наружу, как дикий зверь в тесной клетке. Настя

чувствовала, как она пульсирует в венах, как отзывается на каждый удар сердца, как ищет выход — через пальцы, через взгляд, через слова, которые она не

решалась произнести. Она знала, что если сейчас сорвётся, если позволит этому

огню вырваться, то пострадают невинные. В аду невинных не было. Здесь — они

были везде.

Рядом, в переулке, послышался шорох. Настя резко обернулась, и в тот же миг

тень от фонаря дрогнула, потянулась к ней, как живое существо, и застыла, будто

испугавшись собственного движения. Из темноты вышел бездомный кот —

мокрый, взъерошенный, с одним ухом, будто надкушенным. Он замер, уставился

на Настю жёлтыми глазами, потом тихо мяукнул — не жалобно, а скорее

удивлённо, как будто увидел что-то, чего не должно быть.

— Не подходи, — прошептала Настя, но голос прозвучал хрипло, будто она долго

кричала и сорвала связки. Кот не послушал. Он сделал шаг вперёд, потом ещё

один, и вдруг — вспышка.

Не яркая, не ослепляющая — скорее, как разряд статического электричества. Кот

взвизгнул, поджал хвост и метнулся в сторону, оставив на мокром асфальте едва

заметный след когтей. Настя закрыла лицо руками.

— Прости, прости, — бормотала она, хотя кот уже скрылся в темноте. — Я не

хотела.

Но дело было не в коте. Дело было в том, что сила не спрашивала разрешения.

Она просто была — и искала, куда ударить.

Настя огляделась. Улица была пуста, но не по-хорошему, а по-больничному —

стерильно, неестественно. Как будто город затаил дыхание, ожидая, что будет

дальше. Вдалеке мигал светофор, но даже его ритм казался сбившимся, неровным, будто он тоже чувствовал эту странную вибрацию в воздухе.

Она попыталась вспомнить, чему её учили в аду — как гасить внутренний огонь, как прятать его под слоями льда и молчания. Но здесь лёд таял, а молчание не

работало. Здесь тишина была слишком громкой, слишком пустой.

Вдруг из-за угла донёсся другой звук — не сирена, не дождь, а что-то тёплое, человеческое. Смех. Тихий, неуверенный, но настоящий. И вслед за ним — голос:

— Эй, ты в порядке?

Настя подняла голову. На углу стоял парень в тёмно-зелёной куртке с капюшоном.

Он не бежал, не кричал, не доставал телефон. Просто стоял и смотрел — не на её

глаза, не на светящиеся трещины, а на неё. Как на человека.

— Я… — начала Настя, но слова застряли в горле. Она хотела сказать «нет», хотела

сказать «уходи», хотела сказать «я опасна». Но вместо этого выдохнула: — Мне

холодно.

Это было правдой. И это было самым безопасным, что она могла сказать.

Парень кивнул, будто это всё объясняло.

— Понимаю. Дождь тут не просто мокрый, он какой-то… въедливый. Пойдём, тут

рядом кофейня. Там тепло, и никто не будет тебя судить.

Он не спросил, почему она стоит на коленях посреди улицы. Не спросил, почему

фонари погасли. Не спросил про светящиеся трещины. Он просто протянул руку

— не хватая, не дёргая, а предлагая. Как будто знал, что если схватить, она

сломается.

Настя посмотрела на эту руку. На обычные пальцы, на каплю дождя, скатившуюся

по рукаву. На тепло, которое, казалось, исходило даже от ткани куртки.

И впервые за долгое время она подумала: «Может быть, здесь можно быть не

монстром. Может быть, здесь можно просто быть».

Она медленно, осторожно, будто каждое движение могло вызвать новую

вспышку, встала. И взяла его руку.

Настя осторожно сжала пальцы парня — не крепко, а едва-едва, будто боялась, что от её прикосновения у него онемеют руки. Он не дёрнулся, не поморщился, только чуть крепче придержал её ладонь, помогая подняться. Асфальт под ногами

всё ещё казался предательски скользким, как будто город не хотел, чтобы она

твёрдо стояла на земле.

— Держись за меня, — спокойно сказал он, будто это была самая обычная

просьба, вроде «помоги донести пакеты». — Тут до кофейни метров двести. Если

устанешь — скажем, что я несу заказ и просто иду медленно.

Настя хотела возразить, сказать, что она не беспомощная, что в аду она ходила по

лезвиям и не спотыкалась. Но здесь, в этом мокром, шумном, слишком живом

городе, ноги действительно дрожали. И не только от холода.

Они двинулись вдоль улицы. Настя старалась не смотреть по сторонам, но город

сам лез в глаза: неоновые вывески, которые мигали не в такт друг другу, витрины, где отражались сразу десятки её искажённых силуэтов, мокрые афиши, с которых

стекали буквы, будто чернила плакали. Каждый звук — скрип тормозов, чей-то

смех из подъезда, шуршание пакета в урне — казался слишком громким, будто

кто-то выкрутил громкость на максимум.

Сила внутри неё не утихла — она просто притаилась, как хищник в полумраке, выжидая момент. Настя чувствовала её пульсацию в висках, в кончиках пальцев, в

каждом вдохе. Она знала: если сейчас испугается по-настоящему, если позволит

панике взять верх, улица снова ответит. Фонари могут погаснуть, асфальт —

треснуть, а люди — закричать. И тогда парень рядом поймёт, что она не просто

промокшая девушка, а нечто, от чего нужно бежать.

— Как тебя зовут? — спросил он, не глядя на неё, будто специально не хотел

смущать пристальным вниманием. — Я, кстати, Валерий. Работаю в той самой

кофейне. Если спросят, скажу, что ты моя знакомая, которая попала под ливень.

Никто не будет задавать лишних вопросов.

— Настя, — прошептала она, и собственное имя прозвучало странно, будто она

давно его не произносила. В аду её называли иначе — по титулам, по проступкам, по номерам. «Настя» здесь казалось слишком маленьким, слишком хрупким

словом для той силы, что жила внутри.

— Приятно, Настя, — кивнул Валерий, и в этом «приятно» не было ни фальши, ни

попытки её подбодрить. Просто констатация факта, как если бы они встретились

на лекции и обменялись именами перед началом занятия. — Знаешь, у нас там

сегодня какой-то странный день. Кофемашина то шипит, то замолкает, будто

обижается на погоду. Я уже с ней почти договорился, так что, думаю, горячий чай

мы тебе точно обеспечим.

Настя почти улыбнулась — и тут же сдержала эту улыбку, испугавшись, что даже

такое маленькое движение может что-то спровоцировать. Но сила не рванулась

наружу. Вместо этого она почувствовала, как напряжение чуть-чуть ослабло, будто

само упоминание обычного, будничного — кофемашины, чая, дождя — немного

заземляло этот безумный вечер.

Они свернули в переулок, который казался чуть тише, чем главная улица. Здесь не

было яркого неона, только тусклый свет одинокого фонаря, который мигал, как

уставшее сердце. И тут Настя заметила это — тонкую, едва заметную линию, бегущую по стене старого дома. Линия не была трещиной в обычном смысле: она

светилась изнутри, холодным, синеватым светом, и вдоль неё воздух будто

дрожал, как над раскалённым асфальтом.

«След», — поняла Настя. Не её след, не её сила. Что-то пришло за ней. Или шло

следом.

Она резко остановилась, и Валерий тоже замер, сразу поняв, что дело не в

усталости.

— Что-то не так? — тихо спросил он, не отпуская её руку.

Настя не знала, что ответить. Сказать правду — значит напугать его. А врать она не

умела так, чтобы звучало убедительно. Вместо этого она кивнула на стену:

— Там… линия. Светится. Ты видишь?

Валерий посмотрел туда, куда она указала. На секунду его лицо осталось

спокойным, будто он каждый день видел светящиеся трещины на стенах. Потом

он чуть прищурился, наклонил голову, словно пытался рассмотреть деталь, которая не вписывалась в привычную картину мира.

— Вижу, — наконец сказал он. — Выглядит… неестественно. Как будто кто-то

провёл по стене невидимым мелом, а потом поджёг его изнутри. Ты думаешь, это

опасно?

Настя сглотнула. В аду такие линии означали границу между слоями реальности, предвестник прорыва. Здесь, в человеческом мире, они были редкостью — и

всегда означали, что кто-то из её мира пытается проникнуть сюда. Или найти её.

— Да, — честно ответила она. — Это не просто трещина. Это… след. Кто-то идёт за

мной.

Валерий не стал смеяться, не стал говорить «да ладно, это просто краска» или

«тебе показалось». Он просто крепче сжал её руку и спокойно сказал:

— Тогда тем более надо дойти до кофейни. Там людно, светло, и… ну, там хотя бы

кофемашина. Если что-то появится, мы придумаем, как с этим справиться. Вместе.

И в этом «вместе» было столько обычного, человеческого тепла, что на секунду

Настя почти поверила, что всё будет хорошо. Почти.

Они ускорили шаг. Переулок становился всё темнее, фонари гасли один за

другим, будто невидимая рука щёлкала выключателями. Воздух стал густым, тяжёлым, как перед грозой, только без запаха озона — вместо этого пахло гарью и

чем-то металлическим, будто где-то рядом кто-то чистил старое оружие.

Когда они вышли на небольшую площадь, где и стояла кофейня, Настя увидела её

— маленькую, уютную, с тёплым светом в окнах и вывеской, на которой одна буква

мигала, будто подмигивала. Внутри, за стеклом, двигались люди, звенели чашки, кто-то смеялся. Это место казалось островком нормальной жизни посреди

разбушевавшегося мира.

Но прямо перед входом, на мокром крыльце, лежала тень. Не обычная тень от

фонаря, а густая, почти осязаемая, с рваными краями, как будто вырезанная из

самой темноты. И эта тень шевелилась.

Настя почувствовала, как сила внутри неё взметнулась, готовая вырваться наружу, чтобы защитить, сжечь, оттолкнуть. Её пальцы похолодели, а в глазах снова

вспыхнул тот самый холодный огонь, который она так боялась показывать.

Валерий заметил это. Он не отдёрнул руку, но посмотрел на Настю — прямо, без

страха, но с тревогой.

— Эй, — тихо сказал он, заставляя её посмотреть на него, а не на тень. — Дыши.

Просто дыши. Мы почти на месте. Если эта штука попытается нас остановить — мы

её обойдём. Или переждём. Или… я позову Иру, она у нас бариста и умеет ругаться

так, что тени сами разбегаются.

Настя слабо улыбнулась — на этот раз по-настоящему. И сила, услышав этот

маленький, живой звук, чуть-чуть отступила. Не исчезла, нет — она всё ещё была

там, пульсировала, ждала. Но теперь она не рвалась наружу, а просто сидела

внутри, как угли под тонким слоем пепла.

Тень на крыльце шевельнулась, потянулась к ним, будто хотела коснуться.

Валерий шагнул вперёд, заслоняя Настю, не как герой из легенды, а как человек, который просто не хочет, чтобы другому было страшно.

— Пропусти, — твёрдо сказал он тени, будто она была обычным прохожим, который загородил проход. — Нам просто нужно внутрь. Мы не ищем проблем.

И тень… отступила. Рассыпалась на мелкие лоскуты темноты, которые

растворились в дожде, как дым на ветру.

Настя выдохнула, и только тут поняла, что почти не дышала всё это время.

— Видишь? — мягко сказал Валерий, снова глядя на неё. — Иногда достаточно

просто сказать: «Мы не ищем проблем». И мир… ну, иногда он слышит.

Он открыл дверь кофейни, и внутрь ворвался тёплый, густой запах кофе, ванили и

свежей выпечки — запах, который пахнул не адом, не изгнанием, не страхом, а

жизнью.

— Добро пожаловать, — улыбнулся Валерий, пропуская Настю вперёд. — Здесь

можно просто быть. И если хочешь — можно вообще ничего не рассказывать.

Настя шагнула внутрь, и дверь тихо закрылась за её спиной, отрезая улицу, тень и

тот мир, из которого она пришла. На секунду ей показалось, что она наконец-то

дома. Или хотя бы там, где можно перевести дух.

Внутри кофейни на неё посмотрели несколько пар глаз — любопытных, нейтральных, доброжелательных. Кто-то улыбнулся, кто-то отвернулся, чтобы не

смущать. За стойкой стояла девушка с яркими серьгами и улыбкой, которая

казалась такой искренней, что Настя почти поверила: здесь её не осудят.

— Ей нужен горячий чай, — сказал Валерий, не дожидаясь вопросов. — И, может

быть, кусок пирога. И… тишина на пять минут.

Девушка за стойкой кивнула, будто это был самый обычный заказ в самый

обычный вечер.

— Сделаю, — сказала она, подмигнув Насте. — И не переживай. У нас тут каждый

второй приходит с историей, которую не хочется рассказывать. Так что ты в

хорошей компании.

Настя села за столик у окна, откуда было видно улицу, но откуда улица уже не

казалась такой враждебной. Валерий сел напротив, не слишком близко, чтобы не

давить, но достаточно, чтобы она чувствовала: он здесь. Рядом.

— Хочешь, я расскажу тебе что-нибудь совсем обычное? — предложил он. —

Например, про то, как сегодня кофемашина отказывалась взбивать молоко, пока я

не пообещал ей, что куплю новые фильтры. Или про кота, который приходит к

задней двери и смотрит на меня так, будто я ему что-то должен.

И Настя вдруг поняла: ей не нужно сейчас быть дочерью тьмы, изгнанницей, носительницей разрушительной силы. Ей можно просто сидеть в тёплой кофейне, пить горячий чай и слушать про упрямую кофемашину и кота с претензиями.

— Расскажи, — тихо сказала она. — Про кота.

Валерий улыбнулся — просто, без пафоса, без желания её спасти. Просто потому, что был рад, что она согласилась остаться.

И пока за окном продолжал лить дождь, а город тихо гудел своими ночными

звуками, в маленькой кофейне на углу одной из улиц мегаполиса начиналась

новая история. История не про изгнание. А про то, как научиться оставаться.

Бариста — та самая девушка с яркими серьгами — поставила перед Настей чашку, от которой поднимался густой пар, и тарелку с куском яблочного пирога, посыпанного корицей.

— Держи. Это у нас «антидождьевое средство». Действует почти всегда, — она

подмигнула и отошла, будто подносить горячий чай промокшим незнакомкам —

самое обычное дело в её вечернем графике.

Настя осторожно обхватила чашку ладонями. Тепло медленно пробиралось

сквозь озябшую кожу, поднималось по пальцам, запястьям, заполняло грудь. И

вместе с этим теплом сила внутри неё, до этого сжатая в тугую пружину, чуть-чуть

распрямилась — не вырвалась, не вспыхнула, а просто… выдохнула. Как будто

сама реальность сказала: «Здесь можно чуть-чуть расслабиться».

Валерий сел напротив, не слишком близко, но и не так, чтобы между ними

осталась целая пропасть. Он не смотрел на неё с жадным любопытством, как на

диковинку, и не отводил взгляд, будто боялся встретиться глазами. Просто был

рядом.

— Значит, кот у задней двери считает, что я ему что-то должен, — продолжил он, будто и не прерывался. — Каждый вечер приходит, садится и смотрит. Не мяукает, не трётся, не просит еды — просто смотрит. Как будто ждёт, что я вспомню, что

именно ему обещал. Я уже мысленно перебрал все свои долги: никому ничего не

занимал, никому не обещал починить велосипед… А он всё сидит. И смотрит.

Настя тихо усмехнулась. Звук получился непривычным — как будто она забыла, как смеяться, и теперь училась заново.

— Может, ты ему просто нравишься, — прошептала она, не поднимая глаз от

чашки. — И он приходит, чтобы убедиться, что ты тут.

Валерий на секунду замер, будто эти слова попали в него сильнее, чем он ожидал.

Потом кивнул, будто принял их как важную истину.

— Знаешь, мне это нравится больше, чем версия про долг. Пусть будет так: он

приходит, потому что я тут. И я рад, что он приходит.

Он замолчал, давая ей время — не торопя, не требуя ничего взамен. И в этой

тишине Настя впервые за вечер услышала не только дождь и гул города, но и себя.

А потом она услышала ещё кое-что.

Тихий, едва уловимый шёпот. Он не шёл снаружи — он будто звучал прямо в

воздухе между столиками, как статический шум, который почти можно разобрать

в слова. «Она здесь… она здесь… она не должна быть здесь…»

Настя вздрогнула, чашка чуть не выскользнула из пальцев. Валерий тут же накрыл

её руку своей — не сильно, просто чтобы удержать, чтобы она почувствовала

опору.

— Эй, — тихо сказал он. — Ты снова напряглась. Что-то услышала?

Она хотела солгать. Хотела сказать: «Ничего, просто сквозняк». Но его

спокойствие было таким настоящим, таким редким, что ей вдруг захотелось не

прятаться. Хоть немного.

— Шёпот, — призналась она, глядя ему прямо в глаза. — В воздухе. Как будто кто-то повторяет: «Она не должна быть здесь».

Валерий не отдёрнул руку. Не оглянулся по сторонам с паникой. Он просто чуть

наклонил голову, прислушиваясь, будто пытался услышать то, что слышала она.

— Я не слышу, — честно сказал он. — Но если ты слышишь — значит, это есть. И

если это что-то хочет тебя напугать… пусть попробует. Мы тут сидим, пьём чай, слушаем про кота. И никому не позволим испортить нам вечер.

И тут сила внутри Насти, вместо того чтобы рвануться наружу, вдруг…

откликнулась на эти слова. Не как на приказ, а как на разрешение: «Можно не

защищаться. Можно просто быть».

Шёпот стал тише. Не исчез совсем — он всё ещё висел в воздухе, как далёкий гул,

— но перестал царапать нервы.

В этот момент в кофейню вбежала девушка — мокрая, запыхавшаяся, с рюкзаком, который, казалось, весил больше неё самой.

— Ира! — крикнула она, подбегая к бариста. — Ты видела? На углу опять эти

трещины… и тени… они двигаются! Люди говорят, что это какой-то новый вид

граффити, но… я видела, как одна тень потянулась к человеку!

Ира нахмурилась, но тут же взяла себя в руки, словно привыкла, что в её кофейне

обсуждают не только погоду и десерты.

— Дыши, Катя, — спокойно сказала она. — Сначала сними куртку, потом

расскажешь. И, может, какао? Чтобы согреться.

Катя кивнула, но её взгляд скользнул по залу и остановился на Насте. В нём не

было враждебности — только удивление и какой-то странный, почти испуганный

интерес.

— Ты… ты ведь тоже что-то чувствуешь, да? — тихо спросила она, подходя ближе.

— Я вижу это по твоим глазам. Ты знаешь, что это.

Настя замерла. Ей хотелось сказать «нет», хотелось спрятаться за обычной

фразой: «Я просто промокла под дождём». Но Катя смотрела на неё так, будто уже

всё поняла. Будто она тоже видела трещины и слышала шёпот — и искала кого-то, кто не скажет ей, что она сошла с ума.

— Да, — тихо ответила Настя. — Я знаю. Это… не граффити. Это следы из другого

места. И они ищут меня.

Катя села за соседний столик, будто ноги перестали её держать.

— Я так и знала, — прошептала она. — Я думала, что схожу с ума. А это… реально.

Валерий посмотрел на Настю, потом на Катю, потом снова на Настю. В его взгляде

не было паники — только решимость.

— Тогда давайте сделаем так, — спокойно сказал он. — Мы не будем бегать и

кричать. Мы будем сидеть здесь, пить горячее и думать, что делать дальше.

Потому что, если это что-то ищет тебя, Настя, оно не получит тебя просто так. И

Катя, ты не одна. Мы все тут.

И в этот момент Настя поняла одну важную вещь: сила, которая всегда казалась

ей проклятием, могла быть не только разрушением. Она могла быть и защитой.

Если научиться ею пользоваться.

Она закрыла глаза на секунду, собираясь с мыслями. И когда открыла их снова, шёпот в воздухе стал ещё тише — почти неслышным. Не потому что исчез, а

потому что она перестала ему поддаваться.

— Спасибо, — тихо сказала она Валерию. — За то, что не убежал. За то, что не стал

говорить, что мне показалось.

Он улыбнулся — просто, без пафоса.

— Ну, я же обещал договориться с кофемашиной. А с тенями и шёпотами… будем

разбираться по мере поступления. Главное, что сейчас мы здесь. В тепле. И с

пирогом.

Настя наконец откусила кусочек пирога. Яблоко было кисловатым, корица тёплой, тесто мягким — и это было так по-человечески, так нормально, что на секунду ей

показалось, будто она не изгнанница из ада, а просто девушка, которая попала

под дождь и зашла в кофейню, чтобы согреться.

За окном продолжал лить дождь, город гудел своими ночными звуками, а где-то

там, в темноте, тени всё ещё искали её. Но прямо сейчас, в этой маленькой

кофейне с мигающей вывеской и запахом ванили, у неё было убежище. И люди, которые не отвернулись.

Катя всё ещё сидела за соседним столиком, обхватив ладонями кружку с какао, будто пыталась удержать в ней не напиток, а само тепло. Её плечи вздрагивали от

каждого резкого звука — от хлопка двери, от звяканья ложки, от чьего-то громкого

смеха у стойки. Но она не убегала. Она смотрела то на Настю, то на окно, будто