Между адом и любовью
одно видео… там видно, как тень тянется к человеку у метро. И никто, кроме
оператора, этого не замечает.
Настя напряглась, пальцы крепче сжали чашку.
— Значит, они всё ещё здесь, — прошептала она. — Просто прячутся. Ждут, когда
я снова сорвусь.
Ира, протиравшая стойку, на секунду замерла, потом подошла и положила рядом
с Настей тарелку с тёплым круассаном.
— Ешь, — твёрдо сказала она. — Сила любит топливо. Или это магия любит. Не
знаю. Но точно знаю, что на голодный желудок даже обычный стресс ломает, а у
тебя там целый ад на плечах.
Настя слабо улыбнулась. Впервые за долгое время ей хотелось не просто выжить, а… поесть. Она откусила кусочек — слоёное тесто хрустнуло, масло оказалось
чуть солоноватым, идеальным. И на секунду мир стал проще.
— Нам нужно понять, что происходит, — решительно сказала Катя, доставая
телефон. — Я собрала скриншоты, заметки, даже схему, где чаще всего видят
тени. Вот, смотри: все точки образуют почти ровный круг… а в центре — этот
район. И кофейня.
Настя вгляделась в схему. Линии пересекались, сходились к одной точке — к
этому самому перекрёстку.
— Это не случайность, — тихо произнесла она. — Они не просто ищут меня. Они
строят… ловушку. Или портал. Чтобы вернуть меня обратно. Или уничтожить, если
не получится вернуть.
Валерий нахмурился.
— Если это ловушка, значит, у них есть план. А у нас его нет. Пока нет.
В этот момент дверь кофейни открылась, и внутрь ворвался поток холодного
воздуха вместе с человеком в длинном плаще. Он был не из местных — это
чувствовалось сразу. В нём было что-то чужое, неестественно ровное, будто он
двигался не по инерции, а по заранее просчитанной траектории. Его взгляд
скользнул по залу, остановился на Насте — и в этом взгляде не было ни
удивления, ни любопытства. Только холодная уверенность.
И тут в голове у Насти щёлкнуло — тот самый ледяной тон, эта отстранённость, даже складки плаща, будто они были частью униформы. Она вспомнила коридоры
из чёрного камня, где эхо звучало раньше слов, и голос надзирателя: «Баланс —
это не справедливость. Это порядок. Порядок важнее чувств».
— Вот и посланник, — прошептала Настя, чувствуя, как сила внутри неё
вздрагивает, как натянутая струна. — Из ада.
Мужчина подошёл к их столику, не торопясь, но и не теряя времени.
— Анастасия, — произнёс он, и его голос звучал так, будто каждое слово было
выточено из льда. — Ты нарушила запрет. Ты покинула зону. Теперь ты
представляешь угрозу балансу. Ты должна вернуться. Добровольно. Или
последствия будут… необратимыми.
Настя медленно поставила чашку. Руки не дрожали — она не позволяла им
дрожать. Но в груди что-то сжалось от воспоминаний: как её учили, что эмоции —
это уязвимость, которую нужно выжечь, как надзиратели оценивали не поступки, а «уровень нестабильности».
— Я не вернусь, — твёрдо сказала она. — Там меня не считали человеком. Здесь…
здесь меня хотя бы не боятся.
Посланник чуть склонил голову, будто оценивал её слова не как ответ, а как
симптом.
— Страх — это роскошь, которую ты больше не можешь себе позволить, —
холодно ответил он. — Если ты не вернёшься, последствия затронут не только
тебя. Этот город… эти люди… они станут платой за твоё упрямство.
Катя тихо ахнула, прижимая телефон к груди, будто он мог её защитить. Валерий
встал — не угрожающе, но твёрдо, закрывая собой часть пространства между
Настей и незнакомцем. Ира молча шагнула к полке, где стояли тяжёлые
керамические кружки — не как оружие, а как символ: здесь не любят угроз.
— У нас тут правило, — спокойно сказал Валерий, глядя посланнику прямо в глаза.
— Мы не трогаем своих. И не позволяем никому их трогать. Так что если ты пришёл
за ней — тебе придётся пройти через нас.
Посланник даже не посмотрел на него. Его взгляд оставался прикован к Насте.
— Ты думаешь, что нашла защиту, — тихо произнёс он. — Но эта защита —
иллюзия. Когда баланс рухнет, этот уютный мирок сгорит первым. Ты этого
хочешь?
Настя почувствовала, как сила внутри неё поднимается, как волна, готовая
обрушиться. В аду её бы похвалили за этот импульс — «Сила должна быть готова
к удару в любой момент». Но здесь, среди запаха ванили и тихого
перешёптывания посетителей, она вдруг поняла: в аду сила была инструментом
контроля. Здесь она должна стать инструментом защиты.
Она глубоко вдохнула, представляя, что сила — это не пламя, а вода, глубокая и
тихая.
— Я не хочу, чтобы кто-то пострадал, — сказала она, и в её голосе прозвучала не
мольба, а обещание. — Но я не позволю забрать себя обратно. Если тебе нужен
бой — ты его получишь. Но не здесь. Не среди этих людей.
На секунду в глазах посланника мелькнуло что-то, похожее на уважение. Или на
расчёт.
— Хорошо, — наконец произнёс он. — Ты права. Бой не должен касаться
невинных. Есть место. Заброшенный завод на окраине. Сегодня, на закате. Ты
придёшь одна. Если ты победишь… я уйду. Если нет… ты вернёшься. И мы забудем
об этом инциденте.
Он развернулся и вышел, оставив после себя запах озона и ощущение, будто
воздух стал тяжелее.
Дверь тихо закрылась, но тишина, которая повисла в кофейне, была
оглушительной.
Катя первой нарушила её, выдохнув так, будто только сейчас вспомнила, что
нужно дышать.
— Он… он просто поставил условия, как на деловой встрече! — воскликнула она, и в её голосе слышался ужас пополам с возмущением. — Как будто речь идёт о
просроченном счёте, а не о твоей жизни!
Валерий медленно сел обратно, будто ноги вдруг перестали его держать.
— На закате, — тихо повторил он. — Значит, у нас есть время. Не много, но есть.
Настя смотрела в окно, где солнце уже начинало клониться к горизонту, окрашивая серые крыши в бледно-золотые тона. Время действительно было. Но
его было мало.
— Он не уйдёт, даже если я выиграю, — спокойно сказала она. — Это не
переговоры. Это проверка. Они хотят знать, насколько я сильна. Насколько я
опасна. И если я покажу силу… они придут все.
Ира наконец поставила кружку на стойку — чуть громче, чем нужно.
— Тогда не показывай, — резко сказала она. — Или покажи по-другому. Не как
разрушение. Как защиту. У тебя есть мы. И у нас есть план.
Катя тут же вскочила, будто только и ждала команды.
— Я знаю этот завод! — выпалила она. — Там старые цеха, лабиринты, подземные
переходы. Если мы подготовим точки отхода, если я буду следить за тенями
снаружи…
Валерий кивнул, уже думая вслух:
— У меня есть друг, который работает охранником в промзоне. Он может провести
нас внутрь до заката, показать безопасные маршруты. И… у нас тут есть кое-что из
«тяжёлой артиллерии». Кофемашина, например. Шучу. Почти.
Настя слушала их, и впервые за долгое время чувствовала не одиночество, а…
команду. Людей, которые не спрашивали «почему ты такая», а спрашивали «как
мы можем помочь».
Но в глубине сознания снова шевельнулось воспоминание: холодный зал, где
надзиратели обсуждали «уровень угрозы» как статистику, и слова, которые ей
повторяли каждый день: «Ты — переменная. Переменные мешают балансу.
Держи себя в узде». В аду сила не была её собственностью. Она была ресурсом, который нужно было контролировать, чтобы не стать «угрозой».
— Хорошо, — тихо, но твёрдо сказала она. — Мы идём на завод. Но с одним
условием: если станет слишком опасно — вы уходите. Я не позволю, чтобы из-за
меня кто-то пострадал.
Катя открыла рот, чтобы возразить, но Ира её опередила:
— Никаких героических жертв, — строго сказала она. — Мы делаем это вместе.
Или никак.
Валерий улыбнулся — не радостно, а с той самой спокойной уверенностью, которая помогает держаться на ногах, когда мир качается.
— Тогда за дело. Катя, схема завода. Настя, расскажи всё, что знаешь про этих
посланников. Ира, кофе… ну, хотя бы для бодрости. А я пойду звонить другу.
Остаток дня пролетел в лихорадочной суете: Катя чертила схемы на салфетках, Валерий договаривался о доступе, Ира собирала «набор выживания» — термос с
кофе, бутерброды, фонарик и даже маленький аэрозольный баллончик («На
всякий случай»).
Настя рассказывала о том, как устроена сила в аду, о слабых местах посланников, о том, что они ненавидят свет и шум, и что их сила питается страхом.
— В аду нас учили, что страх — это топливо для теней, — тихо добавила она, будто
впервые произносила это вслух. — Чем больше ты боишься, тем ярче они
становятся. Но… я никогда не думала, что можно использовать против них другое.
Тепло. Голоса. Обычные человеческие вещи.
Катя замерла с ручкой в руке.
— То есть… мы не просто отвлекаем их шумом. Мы буквально «забиваем» их силу
чем-то… нормальным?
Настя кивнула.
— Да. В аду не было ничего нормального. Там даже тишина была опасной. А
здесь… здесь столько обычного, что оно само по себе — щит.
К закату небо окрасилось в цвета, которых Настя никогда не видела в аду: глубокий пурпур, золотисто-оранжевый, пепельно-розовый. Город будто надел
праздничный наряд, не зная, что впереди — битва.
Они добрались до завода почти незаметно — друг Валерия провёл их через
служебный вход, кивнул и тихо сказал: «Если что — свистите. Тут эхо гуляет так, что
слышно за километр».
Завод встретил их тишиной, которая была громче любого крика. Ржавые
конструкции тянулись к небу, окна зияли чёрными проёмами, а воздух пах пылью, металлом и чем-то давно забытым.
— Здесь, — прошептала Катя, указывая на центральный цех. — Он будет ждать
там.
Настя кивнула. Её сердце билось ровно, не от бесстрашия, а от решимости. Она
знала, что сейчас решается не только её судьба.
Они заняли позиции: Катя — на втором этаже, с рацией и фонариком, готовая
подавать сигналы; Валерий — у запасного выхода, чтобы в случае чего увести
людей; Ира — рядом с Настей, держа в руках термос, будто это был щит.
— Помни, — тихо сказала Ира. — Ты не одна. И даже если эта штука выглядит так, будто может стереть город с лица земли — у неё нет того, что есть у тебя.
— Чего? — спросила Настя, глядя прямо вперёд, туда, где в темноте центрального
цеха уже мерцал холодный свет.
— Сердца, — просто ответила Ира. — И людей, которые за тебя.
Посланник появился не из двери, а будто из самой тени, становясь плотным, реальным, угрожающим.
— Ты пришла, — произнёс он. — Это достойно уважения. Но ты всё равно
проиграешь. Баланс не терпит нарушений.
Настя сделала шаг вперёд, не приближаясь, но и не отступая.
— Баланс — это когда никто не платит чужой жизнью, — твёрдо сказала она. — Я
не вернусь. Но я не хочу разрушать этот город. Так что давай решим это… между
нами.
Сила внутри неё поднялась, но не как волна разрушения, а как стена. Настя
вспомнила слова Валерия: «Спокойствие — тоже оружие». Она не стала кричать, не стала метать огонь. Вместо этого она позволила силе течь ровно, как река, готовая встретить любой удар.
Посланник двинулся вперёд, и воздух вокруг него потемнел, сгустился. Тени, которые прятались в углах, потянулись к нему, становясь частью его силы.
— Ты слабая, — прошептал он. — Ты прячешься за чужими спинами.
— Нет, — спокойно ответила Настя. — Я стою перед тобой. И за моей спиной — те, кого я защищаю. Это делает меня сильнее.
Их силы столкнулись не с грохотом, а с тихим, зловещим треском, будто рвалась
сама ткань реальности. Свет вспыхнул и погас, тени метались по стенам, пытаясь
найти брешь. Но каждый раз, когда тьма пыталась коснуться Насти, она встречала
её не огнём, а светом — тем самым внутренним светом, который питался не
разрушением, а защитой.
Где-то наверху Катя включила фонарь и начала ритмично мигать им — не как
сигнал бедствия, а как ритм, как пульс. Валерий выкрикнул что-то — не угрозы, а
слова поддержки, простые и настоящие: «Ты можешь! Держись!»
И этого оказалось достаточно. Сила Насти, подпитываемая не страхом, а
уверенностью, не яростью, а любовью к тем, кто остался рядом, вспыхнула
ровным, чистым светом. Тени отступили, зашипев, как обожжённые. Посланник
замер, его форма дрогнула, стала менее плотной.
— Невозможно, — прошептал он, будто эти слова были ему чужды. — Никто не
сопротивляется балансу… так.
— Потому что баланс — это не про контроль, — сказала Настя, и её голос звучал
твёрдо, без дрожи. — Это про жизнь. И я выбираю жизнь. Свою и тех, кто мне
дорог.
Свет, который она выпустила, не сжигал — он вытеснял тьму, заполнял пустоту, возвращая миру чёткие очертания. Посланник отступил, его фигура становилась
всё прозрачнее, пока не растворилась в вечернем воздухе, оставив после себя
лишь лёгкий запах озона.
Тишина, которая наступила после, была не пустой. Она была наполненной.
Катя сбежала вниз, чуть не упав на ступенях, и обняла Настю так крепко, будто
боялась, что та исчезнет. Валерий подошёл, положил руку ей на плечо — не с
облегчением, а с гордостью. Ира молча протянула термос.
— Ну, — сказала она, чуть улыбаясь. — Теперь можно и кофе.
Настя глубоко вдохнула. Воздух пах ржавчиной, пылью… и свободой.
— Мы сделали это, — прошептала она, всё ещё не веря до конца. — Мы его
остановили.
Валерий покачал головой.
— Не ты. Мы. Вместе.
За пределами цеха город продолжал жить своей обычной жизнью. Кто-то спешил
домой, кто-то звонил, чтобы сказать «я скоро буду», кто-то просто смотрел на закат
и думал о чём-то своём. Для них этот вечер был просто вечером. Для Насти он стал
первым днём, когда она почувствовала: она не изгнанница. Она — часть чего-то
большего.
Они шли обратно через город, не торопясь, будто хотели растянуть это чувство
безопасности. Дождь давно закончился, асфальт блестел, отражая огни фонарей, а небо становилось тёмно-синим, усыпанным первыми звёздами.
— Что теперь? — тихо спросила Катя, глядя на Настю с восхищением и лёгкой
тревогой. — Они ведь вернутся, правда?
Настя посмотрела на своих друзей — на этих обычных, невероятных людей, которые стали её семьёй.
— Да, — честно ответила она. — Они вернутся. Но теперь я знаю: я не должна
сражаться одна. У меня есть команда. И пока мы вместе — мы справимся.
Валерий улыбнулся, доставая из кармана ключи от кофейни.
— А пока, — сказал он, — предлагаю вернуться туда, где тепло, пахнет ванилью, и
где кофемашина всё ещё ждёт, когда её почистят.
И они пошли дальше, не оглядываясь на тени, которые прятались в переулках.
Потому что знали: пока они вместе, тьма не победит.
Глава 3. первый шёпот
День не ворвался в город оглушительным светом — он прокрался тихо, серыми
полосами, размывая контуры домов. Но сегодня даже этот серый свет казался
Насте слишком резким. Она сидела за столиком у окна, обхватив чашку
ладонями, и пыталась унять дрожь, которая шла не от холода, а изнутри.
Валерий поставил рядом блюдце с круассаном и чуть задержался, будто хотел
что-то сказать, но передумал.
— Латте особенно удачный сегодня, — улыбнулся он, но улыбка вышла чуть
напряжённой. Он тоже что-то чувствовал. Не страх, нет. Но… перемену.
Настя кивнула, не доверяя своему голосу. В аду её учили скрывать слабость, но
здесь, среди этих людей, скрывать приходилось другое. То, что сейчас
ворочалось в груди, как тяжёлый, сонный зверь, которого слишком долго держали
в клетке.
— Спасибо, — тихо сказала она. — За всё.
Ира протирала стойку, но делала это медленнее обычного, будто прислушивалась
не к звону чашек, а к тишине между словами.
— Ты сегодня какая-то… звенящая, — вдруг сказала она, не оборачиваясь. —
Будто внутри тебя натянули струну и забыли ослабить.
Катя кружила по залу, как всегда, но сегодня её движения были резче, будто она
пыталась успеть зафиксировать всё, что происходит, пока это не исчезло.
— В чатах пишут про странные тени, — выпалила она, доставая телефон. — И
ещё… я смотрела схему. Все эти точки, где видят аномалии, они не просто
образуют круг. Они пульсируют. Как будто кто-то… или что-то… бьёт в барабан под
землёй.
Настя вздрогнула. Не от слов Кати. От того, что она сама вдруг услышала этот
ритм. Тихий, низкий, такой глубокий, что его нельзя было уловить ушами — только
костями. «Это не барабан, — шепнул внутри неё чужой, тяжёлый голос, голос её
дьявольской сущности. — Это зов. Они зовут тебя домой».
Она резко встала, чуть не опрокинув чашку. Горячая жидкость плеснулась на
блюдце, но не обожгла. Казалось, кожа стала толще, грубее.
— Прости, — выдохнула Настя, опускаясь обратно. — Просто… мне показалось, что я что-то слышу.
Валерий сел напротив, не слишком близко, но так, чтобы она чувствовала: он
здесь.
— Слышишь? — спокойно переспросил он. — Или чувствуешь?
Настя посмотрела на него. В его глазах не было ужаса. Только готовность слушать.
И от этого хотелось рассказать правду. Всю.
— Это не просто эхо, — прошептала она. — Это… часть меня. Дьявольская
сущность, так они это называли. В аду. Они говорили, что это не сила, а сама
природа этого места, вплетённая в мою кровь. И сейчас она… просыпается. Будто
кто-то повернул ключ.
Катя замерла с телефоном в руке.
— Просыпается? То есть… она была спящей?
Настя горько усмехнулась.
— Нет. Она была загнанной вглубь. Я училась её не чувствовать. Училась быть
обычной. Но после прошлой ночи… клетка треснула. И теперь она хочет выйти.
Ира подошла и положила руку ей на плечо. Не с жалостью, а твёрдо, как ставят
печать: «Ты не одна».
— И что она хочет? — просто спросила она.
Настя закрыла глаза, пытаясь отделить свой собственный голос от того, чужого, что теперь звучал внутри.
— Она хочет ответить на зов, — призналась она. — Она хочет показать, что мы
сильнее. Что мы можем сжечь этот город дотла, лишь бы никто больше не смел
нам угрожать.
Валерий не отшатнулся. Он просто взял её чашку, налил туда ещё немного
молока, размешал и пододвинул обратно.
— А чего хочешь ты? — тихо спросил он.
Этот вопрос ударил сильнее любого крика. Потому что в аду ей никогда не давали
права хотеть. Ей давали только обязанности.
— Я хочу, — медленно произнесла Настя, чувствуя, как внутри неё сущность рычит
от несогласия, — чтобы этот город остался целым. Чтобы вы остались целыми. Я
не хочу быть оружием. Я хочу быть человеком.
Сущность внутри неё глухо зарычала, недовольная этим выбором. И в ту же
секунду за окном что-то мелькнуло — тень, которая двигалась не по ветру, а
против него, как живое существо.
Катя тихо ахнула.
— Они уже здесь, — прошептала она. — Они чувствуют, что ты… нестабильна.
Дверь кофейни распахнулась, впуская поток холодного воздуха и человека в
длинном плаще. Посланник. Он остановился на пороге, его взгляд скользнул по
залу и остановился на Насте. И в этом взгляде было не удивление. Было
предвкушение.
— Анастасия, — произнёс он, и голос его прозвучал как скрежет камня о камень.
— Ты нарушила запрет. Ты покинула зону. Теперь ты представляешь угрозу
балансу. Ты должна вернуться. Добровольно. Или последствия будут…
необратимыми.
Настя медленно поставила чашку. Её пальцы больше не дрожали. Теперь дрожь
шла из другого источника — из той самой сущности, которая хотела вырваться и
ударить. Но Настя держала её. Не кулаками. Волей.
— Я не вернусь, — твёрдо сказала она. — Там меня не считали человеком. Здесь…
здесь меня хотя бы не боятся.
Посланник чуть склонил голову, будто оценивал не её слова, а ту силу, что
клубилась вокруг неё, становясь видимой — как лёгкая, тёмная дымка, которую
никто, кроме него, не мог видеть.
— Страх — это роскошь, которую ты больше не можешь себе позволить, —
холодно ответил он. — Если ты не вернёшься, последствия затронут не только
тебя. Этот город… эти люди… они станут платой за твоё упрямство.
Катя прижала телефон к груди, будто он мог её защитить. Валерий встал — не
угрожающе, но твёрдо, закрывая собой часть пространства между Настей и
незнакомцем. Ира молча шагнула к полке, где стояли тяжёлые керамические
кружки.
— У нас тут правило, — спокойно сказал Валерий, глядя посланнику прямо в глаза.
— Мы не трогаем своих. И не позволяем никому их трогать. Так что если ты пришёл
за ней — тебе придётся пройти через нас.
Посланник даже не посмотрел на него. Его взгляд оставался прикован к Насте.
— Ты думаешь, что нашла защиту, — тихо произнёс он. — Но эта защита —
иллюзия. Когда баланс рухнет, этот уютный мирок сгорит первым. Ты этого
хочешь?
Сущность внутри Насти взвыла, требуя выпустить силу, сжечь этого посланника, стереть его с лица земли. Но Настя вспомнила тепло чашки, запах ванили в
кофейне, голос Иры, которая вчера сказала: «Ешь, сила любит топливо». И она
сделала вдох. Глубокий, человеческий.
— Я не хочу, чтобы кто-то пострадал, — сказала она, и в её голосе прозвучала не
мольба, а обещание. — Но я не позволю забрать себя обратно. Если тебе нужен
бой — ты его получишь. Но не здесь. Не среди этих людей.
На секунду в глазах посланника мелькнуло что-то, похожее на уважение. Или на
расчёт.
— Хорошо, — наконец произнёс он. — Ты права. Бой не должен касаться
невинных. Есть место. Заброшенный завод на окраине. Сегодня, на закате. Ты
придёшь одна. Если ты победишь… я уйду. Если нет… ты вернёшься. И мы забудем
об этом инциденте.
Он развернулся и вышел. Дверь тихо закрылась, но тишина, которая повисла в
кофейне, была оглушительной.
Катя первой нарушила её, выдохнув так, будто только сейчас вспомнила, что
нужно дышать.
— Он… он просто поставил условия, как на деловой встрече! — воскликнула она.
— Как будто речь идёт о просроченном счёте, а не о твоей жизни!
Настя смотрела на свои руки. Кожа на запястьях казалась чуть светлее, будто
выжженная изнутри. Сущность внутри неё не затихла. Она ждала. Ждала битвы.
Ждала, когда Настя сдастся и позволит ей взять верх.
— Он не уйдёт, даже если я выиграю, — спокойно сказала Настя. — Это не
переговоры. Это проверка. Они хотят знать, насколько я сильна. Насколько я
опасна. И если я покажу силу… они придут все.
Ира наконец поставила кружку на стойку — чуть громче, чем нужно.
— Тогда не показывай, — резко сказала она. — Или покажи по-другому. Не как
разрушение. Как защиту. У тебя есть мы. И у нас есть план.
Катя тут же вскочила, будто только и ждала команды.
— Я знаю этот завод! — выпалила она. — Там старые цеха, лабиринты, подземные
переходы. Если мы подготовим точки отхода, если я буду следить за тенями
снаружи…
Валерий кивнул, уже думая вслух:
— У меня есть друг, который работает охранником в промзоне. Он может провести
нас внутрь до заката, показать безопасные маршруты.
Настя слушала их, и впервые за долгое время чувствовала не одиночество, а…
команду. Людей, которые не спрашивали «почему ты такая», а спрашивали «как
мы можем помочь».
— Хорошо, — тихо, но твёрдо сказала она. — Мы идём на завод. Но с одним
условием: если станет слишком опасно — вы уходите. Я не позволю, чтобы из-за
меня кто-то пострадал.
Катя открыла рот, чтобы возразить, но Ира её опередила:
— Никаких героических жертв, — строго сказала она. — Мы делаем это вместе.
Или никак.
Остаток дня пролетел в лихорадочной суете. Катя чертила схемы на салфетках.
Валерий договаривался о доступе. Ира собирала «набор выживания». А Настя
пыталась удержать внутри себя ту самую сущность, которая хотела вырваться
наружу.
— Помни, — тихо сказала Ира, когда они собирались уходить, — ты не одна. Даже
если эта штука внутри тебя кажется огромной. Рядом с ней есть мы. И мы не дадим
ей тебя съесть.
Настя слабо улыбнулась.
— Спасибо, — прошептала она. — За то, что не убежали.
К закату небо окрасилось в цвета, которых Настя никогда не видела в аду: глубокий пурпур, золотисто-оранжевый, пепельно-розовый. Город будто надел