Договор на одну жизнь
Левор коснулся дерева.
— Чтение реки, — произнёс он. — За одного живого человека.
Доска осталась холодной. Договор не принимал решений за лес. Он только помнил их.
У ретвинских ворот собрались две телеги, всадник и стадо из семи коз. Левор объявил, что до выяснения судьбы обоза проход закрыт. Всадник потребовал назвать закон. Козы отнеслись к новости спокойнее и начали есть праздничные ленты из корзины.
Распорядитель отправил двух стражников в Круши. Ещё двоих поставил у ворот. Молодой нёс караул слишком старательно и вздрагивал от всякого шороха.
— Если вернётся ещё одна лошадь, — сказал ему Левор, — не хватай повод сразу. Дай выйти полностью.
— А если выйдет человек?
— Спроси имя, откуда идёт и что видел последним. Не называй ему ничьих имён.
— А если это будет госпожа Вея?
— У неё тоже есть имя, откуда она идёт и последние воспоминания.
Молодой кивнул, будто получил задачу удержать войско.
До третьего камня Левор и Саян дошли рядом. Дождь почти прекратился, однако с веток продолжало лить. Рыжая глина в следах Ласки расползлась по дороге. Зелёный фонарь Саян держал незажжённым.
— Если увидите мой свет, — сказал он, — сначала посмотрите на меня.
— Если увижу твой свет, ты получишь по голове за то, что зажёг его без команды.
— Это тоже способ проверки.
Левор перешагнул медную верёвку. На этот раз Заворот не прятал след. Белые нити на ветках тянулись к ольхе, и лежащий человек был виден издалека. Коренник стоял рядом, положив корневую ладонь ему на спину.
— Осталось двадцать три минуты, — сказал дух.
— Ты считаешь наши колокола?
— Я считаю, как далеко он уходит.
Левор подошёл настолько, насколько позволил лес. Между ним и ольхой оставалось шагов десять, но воздух там дрожал, как над жаркой плитой.
— Я отдаю умение без ошибки находить безопасный проход через речные отмели, — сказал он. — За выход этого живого человека из Заворота к Межевой дороге.
Коренник повернул лицо-срез.
— Покажи.
Земля под ногами Левора провалилась.
Он успел ухватиться за ветку, но та стала скользким канатом водоросли. Холодная вода ударила выше колен. Лес исчез; вокруг лежала широкая речная мель, затянутая туманом. Ольха торчала посреди потока, и у корней по-прежнему лежал возница. Коренник стоял на воде, едва прогибая её поверхность.
За спиной Саян крикнул что-то. Голос пришёл сверху, как с далёкого берега.
Левор не удивился. Доказательство должно было быть делом. Он снял тесло, поднял над головой и вошёл глубже.
Вода была ненастоящей и всё же старалась сбить его по-настоящему. Он видел бугорки течения, мелкую встречную рябь, длинные полосы пены. Под мутной поверхностью угадывались камни и песчаные языки. Прямой путь к ольхе шёл через яму. Нужно было взять левее, против течения, обогнуть тёмную полосу, потом перейти наискось там, где вода дробилась короткой чешуёй.
Левор выбрал место для первого шага жердью багра. Дно держало. Второй шаг. Третий.
Каждое движение отзывалось памятью: весенние переправы с отцом, первая лодка, которую он посадил на мель в четырнадцать лет, зимние промеры подо льдом. Умение не было одной мыслью. Оно состояло из тысяч замеченных мелочей, ошибок, холода в сапогах, сорванных ладоней. Коренник хотел не сведения о воде. Он хотел связь между глазом, ногой и решением.
На середине течение толкнуло сильнее. Левор поставил багор справа и повернул корпус, пропуская удар мимо. Вода поднялась до пояса. До ольхи оставалось пять шагов.
— Достаточно, — произнёс Коренник.
— Сначала выведи человека.
— Сначала отдай.
— Мы договорились за выход.
— Выход начнётся после платы.
— А закончится где?
Дух указал на медную верёвку, видневшуюся сквозь туман.
— На Межевой дороге.
— Живым.
— Он жив сейчас.
— Живым на дороге.
Коренник молчал. Круги на его лице будто сдвигались медленно, год за годом.
— Живым на дороге, — повторил он.
Левор протянул правую руку.
— Берёшь только названное умение. Память о реках, названия мест, способность ходить и видеть остаются моими.
— Ты назвал безошибочный безопасный проход через речные отмели.
— Его и бери.
Коренник прикоснулся к указательному пальцу.
Боли не было. Вначале Левор решил, что дух его обманул или отказался. Потом вода вокруг стала просто водой.
Рябь осталась. Пена двигалась теми же полосами. Тёмные места отличались от светлых. Левор помнил, что каждое из этих различий что-то означает. Он мог перечислить признаки, объяснить их ученику, нарисовать на карте. Но когда посмотрел на путь к ольхе, все признаки перестали складываться в решение.
Левор стоял по пояс в потоке и не знал, куда поставить ногу.
Паника пришла короткая, злая. Он перенёс вес назад — и сразу провалился в яму. Вода ударила в грудь. Багор вырвался, тесло утянуло ремень вниз. Левор захлебнулся, успел подумать, что Саян непременно назовёт смерть наставника убедительным доказательством его правоты, и нащупал носком камень.
Коренник смотрел.
— Я показал умение, — прохрипел Левор. — Теперь твоя часть.
Дух убрал ладонь со спины возницы.
Туман разорвался. Вода ушла в землю с шумом, будто кто-то выдернул пробку из огромной бочки. Левор упал на колени в мокрый мох. Ольха стояла в двух шагах. Возница лежал рядом.
Коренника не было.
— Мастер! — крикнул Саян.
Теперь его голос звучал от дороги. Левор перевернул раненого. Мужчине было лет сорок, волосы слиплись от крови у виска. На белой рубахе виднелась синяя вышивка ретвинской дорожной службы. Дыхание частое, кожа холодная. Левая нога неестественно вывернута, но кость, кажется, цела.
— Слышишь? — Левор похлопал его по щеке.
Глаза открылись.
— Не звоните, — прошептал возница.
— Во что?
— Они свернули на звон. Колокола впереди… а мост был сзади.
Глаза снова закрылись.
Левор просунул руки ему под плечи и потащил к дороге. После трёх шагов ольха снова оказалась впереди.
— Коренник!
Дух ответил шелестом:
— Он вышел из удержания. Дорога ваша.
— Ты обещал Межевую дорогу.
— Он движется к ней живым.
Буквальная тварь оставила последнюю часть работы за ними.
— Саян! Верёвку!
Конец прилетел между стволами и упал справа. Левор привязал его под руками возницы. Взялся сам. Саян натянул верёвку, превращая её в прямую связь с настоящей дорогой.
— Тяну на три! — крикнул он. — Раз! Два! Три!
Левор толкал раненого, Саян тащил. Лес пытался добавить расстояние: корни цепляли сапоги, кусты смыкались, мокрая земля ползла назад. Но верёвка не соглашалась с лесом. Она была определённой длины, закреплённой на дорожном столбе, и на каждый вытянутый локоть становилась короче.
Они пересекли медную границу одновременно. Возница застонал, когда его нога ударилась о камень, и это был хороший звук. Живой на дороге.
Саян опустился рядом, проверил дыхание и зрачки.
— Что отдали?
— Потом.
— Сейчас.
— Чтение отмелей.
Ученик замер. Потом снял с себя куртку и накрыл возницу.
— Полностью?
— Безошибочный проход.
— Это красивее звучит, но не меньше значит.
— Тащи к мосту.
Они сделали носилки из жердей и покрывала. По дороге возница несколько раз приходил в себя. Назвал себя Тавром, старшим в передовой повозке. Повторял про колокола, про белую дорогу между деревьями, про женщину, которая велела всем держаться вместе. На вопрос, жива ли госпожа Вея, отвечал: «Была». На вопрос, сколько времени прошло, говорил: «Один поворот», будто это могло что-то объяснить.
У ворот распорядитель бросился к носилкам.
— Где госпожа?
— В лесу, — сказал Левор.
— Почему вы вывели возницу?
— Потому что он лежал ближе.
— Вы должны были потребовать невесту.
Левор передал переднюю жердь стражнику.
— Коренник не выдаёт людей по должности. И если ещё раз помешаете нести раненого, сами объясните князю, почему его уронили ради вашего вопроса.
Тавра отнесли в караулку. Саян промыл рану, наложил на ногу лубки. Левор отвечал на вопросы коротко и записал главное: тридцать один человек, один выведен, колокольный обман, срок до полудня относился только к первому. Сколько времени лес даст остальным, Коренник не сказал.
Когда Тавр уснул, распорядитель потребовал немедленно ехать в Лаун с донесением. Левор согласился при одном условии: ворота останутся закрыты, а у моста будет вызван лекарь. Жёлтый плащ уехал с двумя стражниками. Второй гонец отправился в Ретву.
Казалось, худшее на сегодня произошло. Затем под мостом закричал человек.
Левор выбежал на настил. Один из задержанных возчиков, не дождавшись открытия, решил переправить товар на плоскодонке. Лодку отвязало течением. Она крутилась ниже второго быка, приближаясь к каменной гряде. В ней стояли двое и нелепо гребли одной доской.
— Бросайте якорь! — крикнул Саян.
— Там мелко! — отозвался возчик. — Протолкнёмся!
Левор перегнулся через перила.
Он видел разницу в цвете воды. Знал, что у гряды старое русло поворачивает к лаунскому берегу. Помнил, где прошлой весной промерял глубину. Но лодка словно лежала на незнакомом рисунке. Безопасного пути не было ни слева, ни справа — или был везде. Знание рассыпалось на отдельные факты.
— Куда им? — спросил молодой стражник.
Левор открыл рот.
Ни одного приказа, которому он доверял, не пришло.
Саян уже бежал к нижнему настилу. Он схватил бухту тонкого каната, привязал к концу железный крюк.
— Не на гряду! — крикнул он людям в лодке. — Табань правым! Левый борт к мосту!
Возчики заметались.
Саян бросил крюк. С первого раза не достал. Течение подхватило лодку и развернуло кормой к камням. Со второго крюк зацепился за борт. Канат натянулся. Саян обмотал его вокруг стойки, но лодка рванула так, что верёвка содрала кожу с ладони.
Левор спустился к нему и навалился на свободный конец. Вместе они удержали. Молодой стражник прибежал следом, помог выбрать слабину. Лодку протащило вдоль гряды и вынесло в спокойную воду под берегом.
Возчики выбрались мокрые, испуганные и всё ещё готовые спорить. Саян молча отобрал у них весло.
Левор смотрел на воду. Он помнил, что должен был предвидеть каждое движение лодки. Помнил, как раньше взгляд сам находил проход. Теперь между наблюдением и решением зияло пустое место.
Саян обмотал ладонь тряпицей.
— Вот что вы отдали, — сказал он тихо.
— Вижу.
— Нет. Вы видите воду. То, что отдали, вижу я.
Левор хотел ответить резко, но ученик был прав. Потеря умения оказалась не тишиной внутри, а новым человеком рядом, вынужденным замечать опасность первым.
— Почему повёл их к левому берегу? — спросил Левор.
Саян насторожился, ожидая упрёка.
— Пена у быка уходила влево, а у гряды возвращалась. Между полосами было окно. Узкое, но лодку протащило.
— Течение ниже?
— Сильнее у дна, чем сверху. Крюк держал нос поперёк.
Левор кивнул. Объяснение было верным. Он понимал каждое слово, но повторить выбор не смог бы.
— Запиши, — сказал он.
— Что?
— Всё. Ветер, уровень, цвет, где стояла лодка, куда бросил крюк. И про южную стойку не забудь.
Саян долго смотрел на него, потом достал рабочую книжку.
— После обоза снимем накладку?
— Сегодня.
Это было малое признание, почти смешное рядом с тридцатью людьми в лесу. Но Саян услышал. Он открыл книжку и стал писать, опираясь ею на мокрые перила.
Из караулки донёсся голос Тавра:
— Смотритель!
Левор вернулся к раненому. Тот лежал с открытыми глазами и вцепился в край одеяла.
— Сколько нас вышло?
— Ты один.
— Тогда слушайте. Колокол позвал с дороги. Мы думали, мост впереди. Госпожа Вея велела остановиться, но задние телеги уже свернули. Когда обернулись, насыпи не было. Коренник назвал срок. Сказал, потом договор возьмёт…
Тавр зажмурился и тяжело втянул воздух. Договорить он не успел. Голова свалилась набок, пальцы разжались. Он дышал, но на голос больше не отвечал.
За стеной Вырь билась о сваи. Левор посмотрел на тёмную доску под крышей. Впервые его тревожили не только тридцать оставшихся людей и цена их выхода. Коренник связал пропавший обоз с договором моста, а срок уже шёл — только никто из тех, кто мог назвать его, пока не проснулся.
Глава 3. Двенадцать дней
Тавр пришёл в себя на закате, когда дождь наконец перестал стучать по крыше караулки.
К этому времени у Межевого моста успели собраться все, кого Левор меньше всего хотел видеть одновременно. Из Лауна прискакал лекарский помощник с ящиком, пахнущим уксусом и сушёной мятой. Из Ретвы прибыл десятник в синем плаще, привёз шестерых стражников и приказ отворить ворота для государственных гонцов. Задержанные возчики развели костёр прямо у дорожного столба и варили кашу, громко рассуждая, сколько серебра должен им смотритель за простой. Семь коз доели праздничные ленты и принялись за кору на перилах.
Левор оставил спорящих друг другу и сидел у койки Тавра.
Помощника звали Мелд. Он был молод, сутул и сердился на всякого, кто задавал вопрос прежде, чем он успевал закончить осмотр. Он промыл рану на виске, ощупал шею, велел Тавру следить глазами за пальцем и заставил выпить горькую воду маленькими глотками. Когда возница попытался подняться, Мелд прижал его к тюфяку одной ладонью.
— Нога цела, голова пока под вопросом, — сказал он. — Если снова потеряет сознание, будете молчать и позовёте меня.
— Он должен назвать срок, — ответил Левор.
— А вы должны не дать ему умереть от усердия.
Тавр открыл глаза.
— Двенадцать дней.
Голос был слабым, но слова он выговорил ясно.
Левор наклонился ближе.
— От какого часа?
— От первого колокола. Того, который мы услышали в лесу.
— Ложного?
— Коренник сказал, что для срока настоящий тот звон, за которым мы пошли. — Тавр поморщился, словно каждое воспоминание двигало ушиб внутри черепа. — В полдень двенадцатого дня госпожа Вея должна стоять на мосту. Так было сказано в свадебной грамоте. Лес услышал грамоту, когда писарь читал её вслух у белого камня. Он сказал: до назначенного полудня удержание оплачивается умениями. Потом договор потребует смотрителя.
Снаружи кто-то ударил ведром о камень. Левор подождал, пока шум стихнет.
— Повтори его слова точно.
Тавр закрыл глаза.
— «За каждого удержанного — одно живое умение, доказанное делом». Потом госпожа спросила, что будет, если мы не заплатим. Он ответил: «Когда двенадцатый полдень пройдёт, дорога получит следующего смотрителя, а удержанные останутся подходящей платой».
— Следующего, — повторил Левор.
— Да.
— Не нового?
— Следующего. Писарь тоже переспросил. Коренник сказал, что в договоре нет слова «новый».
Мелд поднял голову от бинтов. Даже он понял разницу. Новый смотритель мог быть кем угодно, кого назначат. Следующий уже существовал где-то в порядке, установленном заранее.
— Что значит «удержанные останутся подходящей платой»? — спросил Левор.
— Не знаю. Госпожа спросила, умрём ли мы. Коренник ответил, что смерть не названа договором. Потом деревья раздвинулись, и мы увидели три дороги. Люди пошли в разные стороны. Я побежал за передней повозкой, а дальше помню ольху.
— Сколько людей было живо, когда дороги разделились?
— Все. Тридцать один.
— Теперь в лесу тридцать.
Тавр повернул к нему голову.
— Вы вывели только меня?
— Пока тебя.
В глазах возницы появилось чувство, которое Левор слишком хорошо знал по людям, спасённым с тонущей лодки: благодарность, смешанная со стыдом перед теми, кто остался. Тавр сжал край одеяла.
— Я не просил первым.
— Лес не спрашивал очередь.
— Там девочка из кухни. Лет двенадцать. Она сидела в задней телеге.
— Я знаю, сколько там людей.
— Вы не знаете их.
Это было справедливо и оттого неприятно. Для Левора в лесу оставались тридцать человек, которых следовало вывести. Для Тавра — поварёнок с обожжённым запястьем, писарь, державший грамоту, княжна Вея, конюхи, стражники, знакомые голоса.
— Назовёшь каждого, — сказал Левор. — Когда Мелд позволит. Имя, возраст, ремесло, где находился в обозе и что умеет. Всё, что помнишь.
— Зачем ремесло?
— Потому что лес берёт умения, а не серебро. Надо понимать, что он может потребовать и кто способен вывести другого.
Мелд сунул Тавру под язык щепоть толчёной травы.
— Разговор окончен.
— Ещё одно, — сказал Левор. — Коренник назвал, как выбирается следующий смотритель?
Тавр покачал головой.
— Он сказал: «Как записано». Писарь хотел достать копию договора, но его сумка осталась в повозке.
Левор встал. Пол под ногами едва заметно дрожал от воды, бившей в мостовые быки.
Как записано.
Он тридцать семь лет жил над доской, на которой это было записано, и ни разу не видел причины прочесть её целиком.
Саян ждал под навесом с двумя кружками холодного настоя. Его перевязанная ладонь покоилась на колене. Перед ним на перевёрнутом ящике лежала рабочая книжка: уровень воды, направление ветра и ход сорвавшейся лодки были записаны мелким ровным почерком.
— Двенадцать дней, — сказал Левор.
Саян протянул ему кружку.
— Я слышал через стену.
— Подслушивал раненого?
— Стена из одной доски. Чтобы не слышать, пришлось бы уйти в Ретву.
— В лесу осталось тридцать. За каждого отдельное умение. После срока дорога получит следующего смотрителя.
Саян перестал крутить кружку в пальцах.
— Следующего после вас?
— Это и выясним.
Они посмотрели на тёмную доску под крышей. Она тянулась вдоль внутренней балки от лаунской стойки почти до середины пролёта. Первые строки были открыты, вырезанные крупно и просто. Дальше дерево уходило под железную накладку шириной в ладонь. Накладку поставили ещё при отце Левора, после того как край доски начал коробиться от речного тумана. Так ему объясняли.
Левор принёс фонари, отвёртку, молоток и банку рыбьего жира. Саян взял лестницу.
— Сначала список, — сказал он.
— Какой список?
— Тех, кто может стать следующим. Вы, я, прежний смотритель, если договор считает мёртвых, назначенный князьями человек, старший мостовой мастер Лауна, старший мостовой мастер Ретвы.
— Мёртвых договор не поставит на мост.
— Почему?
— Потому что не поставит.
— Убедительная буква закона.
Левор поставил лестницу резче, чем требовалось.
— Записывай, если тебе спокойнее. Но гадать будем после чтения.
Ученик раскрыл книжку на чистой странице. Он не спорил, однако Левор видел, что первым именем тот вывел его самого. Вторым — своё.
Под навес вошёл ретвинский десятник. За его спиной маячил лаунский распорядитель, вернувшийся без жёлтого плаща и потому выглядевший ещё более недовольным.
— Ворота должны быть открыты для гонцов, — сказал десятник.
— Нет.
— У меня приказ наместника Ретвы.
— А у леса тридцать заложников и договор со сроком. Ваш гонец может вернуться той же дорогой, какой приехал.
Распорядитель шагнул вперёд.
— Госпожа Вея должна выйти первой. Лаун предоставит любую плату.
— Умение нельзя выгрузить из казённого сундука.
— Найдутся люди.
— Добровольные?
Распорядитель отвёл взгляд на доску.
— Их обязанность будет оценена.
— Тогда оцените её после того, как сами покажете лесу подходящее умение.
Десятник усмехнулся, но тут же перестал, когда Левор повернулся к нему.
— И Ретва не поведёт через Заворот ни одного человека, пока я не узнаю, что именно выбирает следующего смотрителя. Оба княжества получат одинаковую запись слов Тавра. До этого ваши люди охраняют ворота снаружи и не трогают мостовую доску.
— Это государственная дорога, — сказал десятник.
— Поэтому она сегодня закрыта для государственных глупостей.
Левор дождался, пока оба уйдут. Саян смотрел в книжку, скрывая улыбку.
— Не записывай это в донесение.
— Уже записал.
Открытая часть договора была знакома им обоим. Левор очистил буквы щёткой, смоченной жиром, и прочёл вслух:
— «Мост держит дорогу между двумя берегами. Смотритель держит мост в годности, отмечает проходящих, закрывает путь при воде, огне и ложном зове. Лес держит сошедших с Межевой дороги, пока за каждого не будет названо и доказано живое умение».
Саян сверял слова с собственной копией.
— Дальше у меня: «Умение переходит лесу без возврата, память о нём остаётся отдавшему».
— Это под накладкой.
— Отец заставлял переписывать.
Левор тоже помнил строку, хотя давно не смотрел на неё. В детстве слова казались ему старой страшилкой, полезной лишь затем, чтобы мальчишки не бегали за блуждающими огнями. Позже договор стал частью службы, такой же привычной, как журнал проезда и зимняя смазка ворота. Он знал правила действия, но не задавался вопросом, зачем железо закрывает именно середину.
Накладку держали восемь винтов. Первые два поддались после масла. Третий оказался сорван. Саян поднялся на лестницу, поставил отвёртку под углом и тихо ударил молотком.
— Не расколи доску, — сказал Левор.
— Если будете говорить это после каждого удара, рука станет вернее.
— Твоя перевязанная рука и без того должна быть вернее.
Саян сменил хват. Винт взвизгнул и повернулся на четверть.
Когда сняли шестой, из-под железа потянуло сырой землёй. Не ржавчиной и не старым деревом — свежей почвой после лопаты. Левор поднёс фонарь. В щели блестел тонкий корень.
— Не трогай, — сказал он.
Корень шевельнулся сам и втянулся под накладку.
Они сняли железо вдвоём. Оно оказалось тяжелее, чем выглядело, и едва не соскользнуло в воду. Под ним открылись четыре строки, потемневшие не от времени, а словно от дыма. Буквы первой совпадали с Саяновой копией.
— «Умение переходит лесу без возврата, память о нём остаётся отдавшему», — прочёл Левор. — «Плата принимается только названная, показанная делом и отданная без удержания части, скрытой в названии».
— Поэтому вы отдельно сохранили зрение и память, — сказал Саян.
— Поэтому Коренник позволил их сохранить. Он мог счесть чтение воды всем сразу.
Следующая строка была вырезана мельче:
— «Пока смотритель исполняет службу, лес не требует его жизни за проход и не назначает другого».
Левор почувствовал, как холод от мокрой рубахи снова добрался до спины, хотя одежда давно высохла.
— Значит, назначение другого возможно, — сказал Саян.
— Если смотритель не исполняет службу.
— Вы исполняете.
— Пока да.
— Вы закрыли мост, пошли в лес, отдали умение и вывели человека. Если это не служба, пусть договор объяснит лучше.
Левор провёл пальцем под буквами. Дерево было холодным, но не мокрым. Последняя видимая строка уходила под вторую, более узкую полосу железа, которую прежде скрывала большая накладка. Эта полоса не была защитой от сырости. Она пересекала доску поперёк, точно заплата, и держалась на двух кованых гвоздях с расплющенными шляпками.
Над ней можно было разобрать только начало:
— «Если двенадцать дней удержания пройдут… дорога получает следующего смотрителя…»
Ниже буквы исчезали под железом.
Саян посветил сбоку.
— Тут есть ещё слово. После «получает».
— «Следующего».
— Нет, перед ним. Край буквы похож на «с».
Левор достал тонкий нож и вычистил грязь из реза, не касаясь железа.
— «Себе», — прочёл он. — «Дорога получает себе следующего смотрителя».
— Не лес?
— Дорога.
Это было хуже и лучше сразу. Коренник не мог выбрать смотрителя по собственной прихоти, если носителем права называлась дорога. Но дорога была не человеком, с которым можно спорить. Она состояла из моста, насыпи, камней, следов колёс, княжеских грамот и тысяч решений тех, кто проходил по ней.
— Снимем малую полосу, — сказал Саян.
Левор осмотрел гвозди. На одном сохранились две неглубокие насечки. Отец ставил такой знак на крепеже, который нельзя вынимать без подготовки: две насечки означали, что деталь держит не только себя.
— Не сейчас.
— Там ответ.
— Там может быть трещина. Выдернем гвоздь — расколем строку.
— У нас двенадцать дней.
— Уже меньше.
— Тем более.
Левор спустился с лестницы и взял фонарь. Ему не нравилось, что Саян стоял рядом с закрытой строкой и требовал открыть её. Не нравилось собственное желание отослать ученика под любым предлогом. Оно возникло раньше мысли и потому было опаснее честного страха.
— Сначала сделаем снимок букв, — сказал он. — Воск, бумага, боковой свет. Проверим, не связана ли полоса с обратной стороной балки. Потом вынем по одному гвоздю, удерживая доску струбцинами.
— До утра?