Договор на одну жизнь

Глава 5. Два княжества

К третьему камню людей выстроили в две очереди.

Левор отошёл к воротам, посмотрел на обе и вернулся. За его спиной лаунский писарь уже ставил на дощечках синие восковые точки, ретвинский — красные. Между очередями оставили проход шириной в телегу, словно добровольные умения собирались досматривать на границе вместе с мешками соли.

— Я сказал по порядку прихода, — напомнил Левор.

— Так и есть, — ответил лаунский распорядитель Вардек. — По порядку прихода с каждого берега.

— Берег у камня один.

— Камень стоит на лаунской стороне.

Ретвинский десятник Орд поставил сапог на выбитую в граните межу.

— На половину, — сказал он. — И люди стоят каждый на своей половине.

Левор снял с крюка моток меловой верёвки, зацепил её за столб и протянул поперёк обеих очередей. Люди расступились. Он щёлкнул верёвкой по мокрым плитам. Белая черта перечеркнула синюю и красную половины.

— Теперь первый тот, чьи носки ближе к черте. Остальные становятся за ним без гербов.

— Госпожа Вея — наследница Лауна и будущая жена ретвинского князя, — произнёс Вардек терпеливо, как человеку, который не расслышал с первого раза. — Её спасение одинаково нужно обоим берегам. Следовательно, первым принимается умение, подходящее для её выхода.

— Следовательно, — подхватил Орд, — первыми идут ретвинские люди, потому что свадьба совершается в Ретве и вся дорога после моста лежит по нашей земле.

— Хорошо, — сказал Левор. — Вы уже не согласны. Значит, ни один из вас не получает первого места.

Саян рядом кашлянул в кулак. Возможно, прятал смешок. Коровая метка под его повязкой снова дёрнулась при последнем ударе лесного колокола, но выше запястья пока не поднялась. Левор велел ему считать пришедших и не давать писарям записывать одно умение разными красивыми словами.

Первой у меловой черты оказалась невысокая женщина с красными от щёлока руками. Она держала под мышкой деревянную лопату.

— Имя, — сказал Саян.

— Нима Коть. Пеку хлеб в Нижних Дворах.

— Что именно умеете?

— Хлеб печь.

— Какой?

Женщина растерялась.

— Всякий.

— Это название, не умение. Покажите дело.

Нима оглянулась на людей за спиной. Ей было неловко, будто её поймали на хвастовстве. Потом она поставила лопату, достала из мешка маленький ком вчерашнего теста и понюхала.

— Закваска перекисла на полдня. Если пустить всю, каравай провалится и будет липнуть к ножу. Я возьму от неё четверть, прибавлю тёплой воды, ржаной муки и толчёного тмина. Через два часа она поднимет новое тесто. По пузырям узнаю, когда ставить. По запаху — хватит ли жара. По нижней корке — когда печь выметена рано.

Саян записал: «вывести живую закваску и испечь хлеб в печи с незнакомым жаром».

— Кого хотите вернуть?

— Племянника. Ждана. Он ехал при обозе конюхом.

Левор посмотрел на лес. Между елями висел сырой белый свет. Коренник не показывался.

— Чем это умение поможет Ждану выйти?

Нима сжала лопату.

— Он мой племянник. Разве мало?

— Для человека не мало. Для договора — мало. Плата должна быть нужна тому, кого лес возвращает, или дороге его выхода.

— В обозе люди голодны уже второй день.

— Это может подойти повару, если тот должен накормить остальных. Может — человеку, застрявшему у печи или зернового амбара. Но Ждан умеет ходить за конями. Лес возьмёт вашу выпечку и выведет того, кому она отвечает, а не того, кого вы любите.

Нима побледнела.

— Значит, я потеряю хлеб и не увижу Ждана?

— Если примем плату вслепую — возможно.

Вардек шагнул к ней и заговорил мягче, чем с Левором:

— Добрая женщина, госпожа Вея отвечает за весь обоз. Помогая ей, вы помогаете и племяннику. Княжеский двор возместит вам потерю.

— Как? — спросила Нима.

— Назначит содержание.

— А печь?

— Наймёте помощницу.

— Кто станет наниматься к пекарю, который не умеет печь?

Вардек моргнул. В его мире содержание, должно быть, само месило тесто, грело печь и вставало до рассвета.

Левор велел Ниме отойти к навесу, но не уходить. Её умение было настоящим, доказанным и, вероятно, нужным кому-то из тридцати. Брать его до встречи с Коренником он не собирался.

Следом подошёл ретвинский пастух. Он умел принимать трудных ягнят и выкармливать их без овцы. За ним — лаунский лодочник, способный в темноте поставить лодку поперёк течения одним веслом. Потом швея показала, как по рваному краю определить натяжение ткани и подобрать шов, который не расползётся под грузом.

Каждого Вардек спрашивал, согласен ли тот послужить спасению княжны. Каждого Орд спрашивал, состоит ли тот в ретвинском подданстве. Оба писаря делали пометки, хотя Саян велел писать только имя, умение, человека на замену и последствия потери.

На седьмом добровольце Левор отнял у писарей дощечки.

Под синим воском стояло: «пригоден к высшей плате». Под красным: «может быть принят в счёт дорожной повинности».

— Кто велел вам считать умение повинностью?

Орд не отвёл взгляда.

— Княжеская дорога держится на повинностях. Кто не может выйти чинить настил, даёт лошадь. Кто не может дать лошадь, даёт серебро. Теперь требуется другое имущество.

— Умение не имущество.

— Его можно отдать, получить и оценить. Что же это ещё?

Левор протянул дощечку Саяну.

— Сломай.

Саян переломил её о колено. Красная половина упала в грязь.

— Это дорожный список, — сказал Орд.

— Нет. Дорожный список у меня. Там балки, гвозди, масло, верёвки и люди, которые за работу получают плату. Человеческая рука в расходниках не числится.

— Человек остаётся цел.

— Возница Тавр тоже остался цел. Только больше не умеет удерживать упряжь при заносе. Посадите его на козлы — и узнаете цену этой целости в первом овраге.

Тавр услышал своё имя от костра. Он сидел с перевязанным боком и пытался завязать ремень на своей сумке. Пальцы помнили, куда пропустить конец, но всякий раз затягивали узел слабо. Наконец он бросил ремень и прижал ладонь к глазам.

Люди в очередях смотрели на него. Несколько человек отступили.

Вардек нахмурился:

— Вы пугаете добровольцев.

— Я показываю им плату.

— Если перечислять каждый дурной исход, никто не согласится.

— Тогда никто и не должен соглашаться.

— А тридцать человек в лесу?

Левор не ответил сразу. Этот вопрос Вардек держал как лом: им можно было поддеть любое возражение. В лесу действительно оставались тридцать. Каждая лишняя минута шла против них. Но если спешка превращала плату в сбор с тех, кто не умел защищаться, мост спасал одних за счёт медленного разорения других.

— Мы не откажемся от платы, — сказал Левор. — Мы узнаем, какая нужна, и возьмём её у того, кто понимает, как будет жить после.

— Договор не требует этого.

— Договор требует добровольца.

— На доске нет этого слова, — возразил Вардек.

— На большой доске — есть. «По принятой цене». Коренник не принимает руку, которую привели связаной. Вчера он спрашивал меня перед всей дорогой.

Орд усмехнулся.

— Вас не связывали. Вас только поставили перед выбором между вашим умением и раненым.

— Именно поэтому я знаю разницу между выбором и приказом.

С лаунского берега послышался стук колёс. К мосту ехали две крытые повозки под охраной. На первой лежали мешки с крупой и солью; во второй сидели люди в одинаковых серых накидках. Восемь женщин, трое мужчин и мальчик лет пятнадцати. Они не разговаривали. На запястьях у каждого была синяя нитка дворового работника.

Вардек заметил, куда смотрит Левор.

— Запас для лагеря и добровольцы из окрестных поместий.

— Кто из них пришёл сам?

— Их старосты предложили помощь.

— Я спросил не про старост.

Повозка остановилась. Женщина у края скамьи прижимала к груди деревянную гребёнку. Стражник велел всем выходить. Мальчик спрыгнул последним и едва не упал: одна нога у него была короче, сапог подбит толстой деревянной подошвой.

— Имена и умения, — велел Вардек.

Никто не заговорил.

Стражник ткнул гребёнку в руках женщины.

— Скажи смотрителю.

— Я чешу лён, — произнесла она.

— Умеешь готовить волокно без узлов, — поправил стражник. — Для тонкого полотна.

— Для тонкого полотна, — повторила женщина.

Левор подошёл ближе.

— Кого вы хотите вывести?

Она посмотрела на Вардека, потом на стражника.

— Госпожу нашу.

— Как её зовут?

— Госпожа Вея.

— Вы её видели?

Женщина сжала гребёнку.

— На весеннем проезде.

— Почему именно ваше умение поможет ей выйти?

Вардек вмешался:

— Тонкое полотно необходимо для перевязок. В обозе есть раненые. К тому же госпожа покровительствует ткацким дворам.

— Пусть она ответит.

— Она не обязана знать устройство договора.

— Зато обязана знать, хочет ли перестать делать то, чем кормится.

Женщина опустила глаза. За ней старик в серой накидке тихо сказал:

— Не хочет.

Стражник повернулся к нему.

— Молчи, Дорн.

— Не хочет, — повторил старик громче. — У неё две дочери на прядении. Без её льна их мастер не возьмёт.

— А ты? — спросил Левор.

— Я ставлю печные своды. Поставил двадцать четыре. Староста сказал: отдам — перестану ходить по деревням, дадут место при складе.

— Кто даст?

Старик кивнул на Вардека.

— Его милость обещал.

— Я не давал личных обещаний, — холодно сказал Вардек. — Поместья получат возмещение за каждого полезного добровольца и сами распорядятся людьми.

Старик засмеялся без веселья.

— Вот и место при складе.

Левор велел всем двенадцати вернуться в повозку. Стражники не двинулись.

— Эти люди предоставлены княжеской властью, — сказал Вардек.

— Мост закрыт моей властью.

— До середины. На лаунском подъезде распоряжаюсь я.

— Тогда держите их на подъезде. К третьему камню не пущу.

— Вы ставите упрямство выше жизни Веи.

— Вы ставите Веино имя между собой и теми, кого привезли платить.

Вардек побледнел. У него было узкое спокойное лицо человека, привыкшего побеждать не криком, а формулировкой. Теперь формулировка не нашлась.

С ретвинского берега ответил новый стук. Орд обернулся слишком поздно. По дороге шли двенадцать солдат, ведя пятерых мужчин на одной длинной верёвке. На мужчинах были тюремные куртки с вывернутыми карманами.

Левор посмотрел на десятника.

— Это тоже добровольцы?

— Осуждённые могут заменить часть срока службой дороге.

— Им предложили отказаться?

— Им предложили выбор: остаток срока или передача умения. Каждый согласился.

— Сколько лет у первого?

— Что?

— Остаток срока.

Писарь сверился с листом.

— Девять.

— А последнему?

— Повешение через четыре дня, — сказал Орд. — Его согласие особенно ясно.

Мужчина на конце верёвки поднял голову. Ему было около сорока. На щеке тянулся старый ожог. Он смотрел не на лес и не на мост, а на Саянову перевязанную руку.

— Что умеешь? — спросил Левор.

— Делать замки, — ответил тот.

— Вскрывать, — поправил Орд.

— И делать. Хороший замок надо сперва уметь открыть без ключа, иначе не поймёшь, где он слаб.

— Кого хочешь вывести?

— Себя с верёвки.

Орд дёрнул повод.

— Отвечай как велено.

— Кого велено? Княжну? Пусть будет княжну. Я её не знаю. Если лес возьмёт мои руки и выпустит её, меня всё равно повесят, только я не сумею снять собственные кандалы. Очень чистая выгода для княжества.

Саян перестал писать.

— Его умение настоящее, — сказал он Левору. — Но согласия нет.

— Есть подпись, — возразил ретвинский писарь.

Он показал лист. Под пятью именами стояли кресты.

— Крест ставили свободной рукой? — спросил Левор.

— Достаточно засвидетельствованного знака.

— Для вашего суда. Не для леса.

Орд подошёл вплотную.

— У вас нет времени проверять чистоту каждой души. Через одиннадцать дней дорога получит нового смотрителя. Может быть, ваш ученик предпочёл бы один приказ пятидесяти правильным разговорам.

Саян поднял перевязанную ладонь.

— Мой ответ вы тоже хотите засвидетельствовать крестом?

— Твой ответ уже стоит на доске.

Левор шагнул между ними.

— Уведите людей.

— Нет.

Это «нет» прозвучало негромко, но солдаты одновременно взялись за древки копий. Лаунские стражники у повозки тоже подобрались. На одном мокром пятачке встретились две княжеские власти, и каждая привела тех, кем готова была заплатить. Добровольцы у навеса отступили к перилам. Тавр попытался подняться и застонал от боли в боку.

Левор увидел, как легко всё может закончиться: толчок, копьё, кровь на договорной доске. Потом один берег обвинит другой, мост закроют уже не от леса, а от людей, и тридцать заблудившихся станут поводом для новой войны вместо свадебного мира.

Он вытащил из скобы сигнальный молот и ударил по воротной цепи три раза.

Звон прошёл по настилу. Оба шлагбаума упали. Железные зубья вошли в гнёзда. Солдаты оказались каждый на своём подъезде, а третий камень — внутри закрытого моста вместе с Левором, Саяном и настоящими добровольцами.

— По договору мостовая стража закрывает проход при угрозе настилу, — сказал Левор. — Двадцать вооружённых людей, спорящих на старом пролёте, — угроза. Пока копья не сложены в десяти саженях от ворот, никто не войдёт.

— Ты не удержишь оба княжества, — сказал Орд через решётку.

— Мне не надо. Достаточно удержать цепь.

Коренник вышел из леса без звука.

Сначала Левор принял его за сырой ствол у обочины. Потом ствол разогнул плечи, отделил ноги от корней и шагнул на дорогу. На его груди тянулись строки договора, не вырезанные, а выросшие более светлой корой. Лицо оставалось почти человеческим, если не смотреть на рот: вместо губ там расходилась трещина.

Все разговоры стихли.

Коренник дошёл до лаунской повозки. Женщина с гребёнкой попятилась. Дух не коснулся её. Он наклонился, понюхал гребёнку и сказал:

— Умение готовить лён принято для возвращения той, чья дорога связана узлом полотна.

Женщина вскрикнула. Гребёнка выпала из рук.

— Не принято, — сказал Левор.

Коренник повернул голову.

— Названо вслух. Показано орудием. Требуемое существует.

— Она не предложила его.

— Её доставили к стороне договора.

— Доставили не значит предложила.

Трещина-рот раскрылась.

— Смотритель спорит о слове, которого нет.

Левор почувствовал холод под рёбрами. Вардек был прав в одном: на большой доске не стояло слова «добровольно». Обычай требовал вопроса и согласия, но обычай мог быть только отцовским способом не превращать плату в грабёж. Коренник соблюдал букву, а буква, возможно, позволяла принять любое умение, показанное у моста.

Женщина подняла руки. Пальцы дрожали.

— Я не даю, — сказала она. — Слышишь? Не даю.

Коренник смотрел на Левора.

— Цена названа.

— Цена названа другим человеком, — ответил Левор. — Стражник назвал её умение. Вардек назвал того, кого хочет вернуть. Она повторяла под приказом. Кто из них платит?

Коренник замер.

Ветер прошёл по его плечам шелестом сухих листьев.

— Платит владеющий умением.

— Тогда он должен совершить действие платы. Иначе я могу назвать умение Вардека считать чужие руки расходом и отдать его вместо своего.

У навеса кто-то коротко фыркнул. Вардек дёрнул щекой.

— Плата совершается передачей, — произнёс Коренник.

— Передать можно только то, что держишь сам. Она держит своё умение и говорит, что не передаёт.

Дух повернулся к женщине.

— Передаёшь ли ты умение готовить лён без узлов для возвращения удержанного дорогой?

— Нет.

Слово прозвучало тихо. Потом женщина повторила:

— Нет.

Светлые строки на груди Коренника потемнели и снова проявились.

— Цена не передана.

Левор медленно выдохнул.

Саян раскрыл рабочую книжку и крупно записал новую строку. Коренник увидел движение.

— Писать можно только существующее, — сказал дух.

— Существующее и пишем, — ответил Саян. — Передачу совершает владеющий. Без его действия цена только названа.

— Это не новая строка договора.

— Нет. Это значение старой. Вы сами его произнесли.

Коренник подошёл к решётке. Орд отступил на шаг, хотя между ними лежал опущенный шлагбаум. Дух осмотрел связанных мужчин.

— Их умения названы?

— Нет, — быстро сказал Левор.

Мужчина с ожогом усмехнулся.

— Моё названо. Я умею делать замки.

— Передаёшь ли?

Он посмотрел на Орда. Потом на верёвку, связывавшую пятерых.

— Если мне снимут приговор и отпустят всех пятерых сейчас, передам.

Орд побагровел.

— Ты не можешь ставить условия княжескому суду.

— А лесу могу. Он хотя бы спрашивает.

Коренник наклонил голову.

— Условная передача не совершена до исполнения условия.

— Слышал? — спросил заключённый. — Даже дерево понимает.

Левору не понравилась радость в его голосе. Не потому, что тот торговался за жизнь, а потому, что каждое найденное толкование могло обернуться новым способом купить умение у отчаявшегося. Сегодня свобода за замки, завтра хлеб за лекарское ремесло, потом чужая жизнь за право не стать смотрителем. Добровольность сама по себе не делала цену справедливой.

— Уведите их, — повторил он Орду. — Иначе мост останется закрытым.

— Ты сорвёшь свадьбу и мирный договор.

— Свадьбу уже сорвал Заворот. Я пытаюсь вернуть людей.

— Пытаешься медленно.

— Зато не строю дорогу из тех, кого легче заставить.

Вардек подошёл к решётке с другой стороны.

— Чего ты хочешь, смотритель?

— Списка всех тридцати: имя, ремесло, где их видели в обозе перед входом, что было в каждой повозке. Отдельно — раненые и дети. Еды на три дня для лагеря. Четыре пустые палатки тем, кто потеряет заработок. И письменное обязательство обоих княжеств содержать каждого плательщика до тех пор, пока он не освоит другое дело или не получит постоянную работу.

— Ты не можешь назначать расходы казне.

— Тогда ищите добровольцев среди тех, кому расходов не жалко. Начните с себя.

Вардек посмотрел на Коренника и промолчал.

Орд спросил:

— А если нужное умение есть только у бедняка?

— Бедность не делает его умение общим.

— А если без него погибнет княжна?

— Тогда тот, кто просит плату, объяснит всё бедняку и примет его ответ. Не староста, не судья и не вы.

— Отказ тоже погубит человека.

— Да.

Это слово далось тяжелее всех предыдущих. Левор видел Ниму у навеса, видел Тавра, тщетно затягивающего ремень, видел коровую черту на руке Саяна. Нельзя было обещать, что честный выбор спасёт каждого. Можно было только не прятать цену и не делать слабого виноватым за отказ.

Коренник повернулся к лесу.

— Среди удержанных есть та, чья дорога связана узлом полотна, — сказал он. — Есть тот, чья дорога лежит через хлеб. Есть ребёнок, чья рука вышла из плечевого гнезда. До следующего удара можно принять одну цену.

— Почему одну? — спросил Левор.

— После первого выхода дорога сменилась. Каждый выход меняет путь следующего. Две цены сразу назовут дорогу, которой ещё нет.

Идна, врачевательница из очереди, резко подняла голову. До сих пор она стояла за печником и держала кожаную сумку обеими руками. Ей было лет сорок, на висках серебрилась первая седина.

— Ребёнок жив? — спросила она.

— Пока рука болит, жив.

— Сколько ему лет?

— Договор не считает годы, если плательщик не назвал их частью цены.

Идна шагнула к меловой черте.

— Я умею вправлять плечо.

Левор поднял ладонь.

— Не сейчас. Сначала покажете, что именно отдаёте, и назовёте, кто будет принимать ваших больных после.

— Пока мы считаем моих больных, тот ребёнок может потерять руку.

— А после платы ваши больные могут потерять свои.

— Поэтому считать надо быстро, а не не считать вовсе.

Она говорила без дрожи. Не как женщина у повозки, повторявшая чужую фразу, и не как заключённый, торговавшийся с петлёй. Идна уже приняла решение, но требовала от Левора не мешать ей видеть всю его тяжесть.

— Мелд умеет вправлять плечо? — спросил он.

Старый лекарь у костра помотал головой.

— Простое — да. С разрывом и у ребёнка — нет. Идна училась у костоправа в Речном посаде.

— Другого позовём?

— До утра никто не доберётся.

Идна раскрыла сумку и вынула полотняную куклу с пришитыми деревянными руками. На одной руке шарнир был нарочно выведен из выемки.

— Я покажу. Потом вы спросите меня при всех. Но сначала эти повозки и верёвки уйдут. Иначе моё «да» поставят рядом с их крестами и скажут, что разницы нет.

Левор посмотрел на Вардека и Орда.

— Вы слышали условие плательщика.

— Она не княжеская сторона, чтобы ставить условия, — сказал Вардек.

Коренник обернулся.

— Условная передача не совершена до исполнения условия, — повторил он тем же ровным голосом.

На этот раз засмеялись многие.

Вардек сжал губы и велел повозке разворачиваться. Женщина с гребёнкой не села внутрь. Она осталась у дороги рядом со стариком-печником. Остальные дворовые один за другим тоже отошли от скамей.