Я обернулась.
Брачный том закрылся. Вместо него на соседнем пюпитре раскрылась другая книга. Я не видела, кто её тронул. Никто не трогал. Тяжёлый золотой переплёт сам поднялся, цепь натянулась и со звоном ударила о край полки. Страницы зашелестели быстро, яростно, будто книга долго молчала и теперь боялась снова быть закрытой.
— Какой это том? — резко спросил Дариан.
Хранитель не ответил сразу. Он смотрел на раскрытую книгу так, будто перед ним встала мёртвая ветвь рода.
— Детская опись, — сказал он наконец. — Родовая книга рождений и признаний.
Селена побледнела.
Не притворно.
Настояще.
Я увидела — и холодная пластина в моей ладони вдруг стала ещё тяжелее.
Дариан тоже увидел.
— Селена? — произнёс он.
Она быстро опустила ресницы.
— Просто неожиданно. Старые книги иногда реагируют на сильные разрывы печатей.
— Не эта, — сказал хранитель.
Две короткие слова.
И весь зал снова замолчал.
Страницы книги остановились.
На чистом листе, где не должно было быть ни одной записи без присутствия главы рода, начали проступать буквы. Сначала тонкие, серебряные, почти незаметные. Потом темнее. Глубже. Словно их писали не чернилами, а самой памятью переплёта.
Я не хотела подходить.
Не имела права. Это была книга рода Арвель. Детская опись. Записи рождений, признаний, наследников. Меня только что вывели из рода, и всё, что касалось его будущего, больше не должно было иметь ко мне отношения.
Но пластина мастерской в моей ладони нагрелась.
Не сильно.
Достаточно, чтобы я почувствовала: то, что выбрала, уже что-то выбирает в ответ.
Я сделала шаг к пюпитру.
Эйвар поднялся.
— Марьяна Вейр, вы больше не имеете права приближаться к родовым книгам.
Дариан вдруг сказал:
— Пусть.
Одно слово.
Эйвар повернулся к нему.
— Лорд Арвель…
— Я сказал: пусть.
Я посмотрела на Дариана.
Он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к книге. Челюсть напряжена, пальцы сжаты, в глазах — то самое драконье золото, которое вспыхивало не от гнева только. От опасности.
Селена стояла неподвижно.
Слишком неподвижно.
Я подошла ближе.
Буквы на странице закончили проступать.
Всего две строки.
Но от них зал будто стал меньше, ниже, темнее. Книжные полки нависли над нами, золотые корешки потускнели, а воздух, наполненный чужими духами, тканями и пылью старого пергамента, стал плотным, как перед бурей.
На странице было написано:
«Жена изгнана.
Имя дочери всё ещё не возвращено».
Глава 2. Мастерская, где книги помнят
«Жена изгнана.
Имя дочери всё ещё не возвращено».
Две строки лежали на странице, как приговор, написанный не рукой человека, а самой памятью рода.
Никто не смеялся.
Даже те, кто ещё минуту назад находил забавным моё упрямство и старую книжную мастерскую, теперь молчали так плотно, будто Зал Золотых Корешков вдруг перестал быть удобным местом для чужого унижения. Золотые корешки на полках тускло мерцали. Цепи родовых книг чуть слышно дрожали, хотя никто к ним не прикасался.
Я стояла у пюпитра, сжимая в ладони серебряную пластину мастерской, и смотрела на слово «дочери».
Не «ребёнка».
Не «наследницы».
Не «записи».
Дочери.
У Дариана была дочь.
Или книга хотела, чтобы мы поверили, что была.
Я медленно повернулась к нему.
Дариан стоял неподвижно, и впервые за всё утро его лицо нельзя было прочесть привычно. Ни холода главы рода. Ни раздражения мужа, которому бывшая жена испортила красивый развод. Ни той сдержанной властности, за которой он обычно прятал всё живое. Только резкое, почти голое непонимание.
— Что это значит? — спросила я.
Не у книги.
У него.
Дариан не ответил сразу. Его взгляд оставался на строках, и я видела, как под кожей на скулах ходит напряжение. Он выглядел человеком, который пытается вспомнить слово на языке, которого никогда не учил, но почему-то знает его вкус.
— Я не знаю, — сказал он.
Селена мягко вдохнула.
Слишком вовремя.
— Дариан, старые родовые книги иногда откликаются на разрыв брака. Слова могут быть не прямыми, а символическими. Дочь рода, ветвь, потерянная линия…
Хранитель Зала, седой мужчина с пальцами в золотой пыли, резко покачал головой.
— Детская опись не говорит символами, леди Морн.
Селена медленно повернулась к нему.
— Вы уверены?
— Я сорок лет служу этим книгам.
— Значит, должны знать, что даже старые записи могут ошибаться.
Хранитель побледнел так, будто она ударила не по его знаниям, а по самой должности. Его руки дрогнули, но он не отступил.
— Запись рождений и признаний может молчать, если её закрыли печатью. Может не раскрыться. Может задержать строку до появления законного свидетеля. Но если она пишет сама, значит, в книге есть отсутствие.
— Отсутствие? — переспросил Дариан.
— Имя, которое должно быть на странице, но было удалено не по праву.
Слово «удалено» прошло по залу тонким лезвием.
Лорд Эйвар поднялся.
— Достаточно.
Дариан медленно перевёл на него взгляд.
— Нет.
Эйвар не дрогнул, но рука его легла на серебряную цепь у груди.
— Лорд Арвель, сейчас не время для поспешных выводов. Брачная печать только что разорвана. Родовые книги нестабильны. Мы проведём сверку, опросим хранителей и…
— Когда? — спросила я.
Все повернулись ко мне.
Я не планировала вмешиваться. Мне следовало бы взять пластину, уйти и не позволять их семейным тайнам цеплять меня за подол. Меня только что изгнали. Я больше не жена Дариана, не хозяйка восточного крыла, не часть их рода. Но пластина в моей ладони грелась всё сильнее, и чем дольше Селена молчала с идеально опущенными ресницами, тем отчётливее я понимала: это молчание не от невинности.
— Когда вы проведёте сверку? — повторила я. — После того как книга снова закроется? После того как страницу уберут в архив? После того как все присутствующие решат, что им показалось?
Эйвар посмотрел на меня с холодным удивлением.
— Марьяна Вейр, вы более не имеете отношения к детским записям рода Арвель.
— Тогда пусть глава рода спросит.
Я посмотрела на Дариана.
Сказать это было легче, чем выдержать его взгляд.
На мгновение между нами снова возникло то старое, невыносимо знакомое расстояние, где мы понимали друг друга без слов. Он понял: я не защищаю его. Не помогаю. Не возвращаюсь на его сторону. Я просто не позволю им закрыть книгу у меня перед лицом после того, как она заговорила.
Дариан повернулся к Эйвару.
— Страница останется открытой.
— Это невозможно, — сказал старший советник. — Детская опись не хранится раскрытой без обряда подтверждения.
— Тогда проведите его.
— Сейчас?
— Сейчас.
Селена подняла голову.
— Дариан, прошу тебя. После такого утра лучше не принимать решений под давлением.
Я почти усмехнулась.
Под давлением.
Как удобно звучали эти слова из уст женщины, которая весь день стояла рядом с чужим мужем, пока его жена теряла имя.
Дариан наконец посмотрел на неё.
— Ты знала что-нибудь о дочери?
Вопрос был тихим.
И потому опасным.
Селена не вздрогнула. Она была слишком хороша для этого. Только ладонь на складках платья легла чуть ниже, чем прежде, будто ей понадобилась опора.
— О какой дочери, Дариан? У тебя нет дочери.
— Книга говорит иначе.
— Книга говорит о возвращённом имени. Это может касаться любой вычеркнутой ветви, незаконной записи, старого спора между архивами. Не позволяй Марьяне превратить случайную строку в новый повод для скандала.
Вот теперь стало совсем ясно.
Селена ударила точно туда, где хотела: не по книге, а по мне.
Бывшая жена. Гордая. Оскорблённая. Ищущая новый повод остаться в центре зала.
Дариан тоже понял.
Не всё. Но достаточно, чтобы его лицо стало ещё жёстче.
— Марьяна уже уходит, — сказал он. — Строка появилась не по её воле.
— Но именно она подошла к книге, — мягко заметила Селена.
Пластина в моей ладони стала почти горячей.
Хранитель шагнул к пюпитру и осторожно протянул руку к книге. Не касаясь страницы, провёл пальцами над строками. Золотая пыль на его коже вспыхнула серебром.
— Запись связана с переданным объектом, — сказал он.
Эйвар резко повернулся к нему.
— Что?
Хранитель сглотнул.
— Книга отозвалась на пластину мастерской. Не на разрыв брака. Не на леди Вейр как бывшую супругу. На объект, который ей передали.
Моя рука сама сжалась крепче.
Дариан посмотрел на пластину.
— Мастерская?
Хранитель кивнул.
— Когда-то она обслуживала не только архивы. Там хранились черновые книги признаний, детские переплёты, копии записей до внесения в главный том. Если имя дочери не возвращено, след может быть там.
Эйвар ударил ладонью по столу.
— Хватит. Книжная мастерская передана Марьяне Вейр как часть расторжения брака. Она не имеет права вмешиваться в дела рода. Объект будет осмотрен людьми Совета, после чего…
— Нет, — сказала я.
Удивительно, как быстро это слово стало родным.
Эйвар повернулся ко мне с выражением человека, которому надоела непослушная строка в официальном документе.
— Вы забываете положение, в котором находитесь.
— Как раз нет. Пластина у меня. Право владения вступило в силу немедленно. Вы сами объявили это при свидетелях. Если Совет хочет войти в мою мастерскую, он попросит разрешения.
За дальними рядами снова пошёл шёпот.
На этот раз в нём было меньше насмешки.
Дариан смотрел на меня долго. Я ждала, что он вмешается. Скажет: «Марьяна, не сейчас». Или: «Это дело рода». Или проще: «Я приказываю». Он имел привычку говорить так, будто мир легче исправить, если поставить его на место.
Но вместо этого он произнёс:
— Я поеду с тобой.
— Нет.
Слово вырвалось быстрее, чем я успела подумать.
Дариан будто получил удар. Не сильный. Но неожиданный.
— Это может касаться моего ребёнка.
— Может, — сказала я. — Но мастерская теперь моя.
Селена тихо сказала:
— Послушайте себя. Вы только что узнали о возможной дочери Дариана и уже торгуетесь правом впустить его к следам.
Я посмотрела на неё.
— А вы очень быстро решили, что следы лучше искать без меня.
Её глаза на миг стали холодными.
Настоящими.
Потом снова мягкими.
— Я лишь думаю о достоинстве рода.
— Вот именно.
Дариан вмешался прежде, чем Селена успела ответить:
— Я не прошу как глава рода.
Я резко повернулась к нему.
Он стоял прямо, всё ещё слишком властный, слишком дракон, слишком бывший муж, который меньше часа назад подтвердил развод. Но в голосе его впервые не было приказа.
— Я прошу как человек, который только что узнал, что у него могла быть дочь.
Могла.
Это слово оказалось честнее, чем всё утро.
Он не сказал «моя дочь». Не присвоил. Не обвинил меня в жестокости. Не схватился за право отца, которого ещё не было доказано.
Я ненавидела себя за то, что это заметила.
— Ты поедешь следом, — сказала я. — Не со мной. И войдёшь только туда, куда мастерская позволит.
Селена резко подняла голову.
Эйвар нахмурился.
А Дариан после короткой паузы кивнул.
— Хорошо.
Вот это было опаснее всего.
Не спор.
Согласие.
Я ожидала холодной стены, а получила маленькую трещину в ней. И мне совершенно не понравилось, как внимательно сердце повернулось к этой трещине.
— Марьяна, — сказала Селена, уже без прежней безупречности в голосе. — Вы едете в заброшенное здание на окраине. Там старые печати, пыль, тёмные лестницы. Вам не стоит оставаться одной.
Я сжала пластину и улыбнулась.
— Не волнуйтесь. После сегодняшнего утра тёмные лестницы кажутся мне честнее освещённых залов.
Я ушла раньше, чем кто-то успел придумать новую красивую причину меня остановить.
Вещи собрали не все.
Разумеется.
Когда я вернулась в восточное крыло, две служанки уже стояли в моей комнате с дорожными сундуками, но на лицах у них было то выражение осторожной пустоты, которое появляется у людей, получивших приказ быть вежливыми с тем, кого больше не нужно бояться. Мои платья лежали на кровати грудами: парадные в одну сторону, повседневные в другую, те, что подарил Дариан, отдельно.
Я смотрела на них дольше, чем следовало.
Синее с серебряной вышивкой. То самое, в котором я впервые принимала гостей как жена Арвеля. Тёмно-зелёное, мягкое, почти домашнее, он однажды сказал, что в нём я похожа на страницу старой книги, которую хочется читать в тишине. Бежевое, с узкими рукавами, удобное для работы с письмами.
— Это оставить? — спросила служанка.
Она держала синее.
Глаза не поднимала.
Я хотела сказать: оставьте всё, что связано с ним.
Потом поняла, что тогда у меня не останется почти ничего.
— Сложите обычные платья, тёплые плащи, бельё, обувь для улицы. Украшения рода оставьте. Личные книги — в отдельный сундук.
— Личные книги, госпожа?
Госпожа.
Слово повисло неловко.
Я спасла её от необходимости исправляться.
— Те, что без герба Арвель на первом листе. Всё, что с моими пометками. И тетрадь с хозяйственными списками.
— Совет сказал…
— Совет может прийти и сам пересчитать мои пометки на полях, если ему так скучно.
Девушка моргнула.
Вторая вдруг опустила голову ниже, но я успела заметить, как она сдержала улыбку.
Пока они складывали вещи, я подошла к маленькому столу у окна. Там ещё лежал недописанный список заказов для восточного крыла: бумага для переписки, замки для кладовых, свечи для галерей, новые переплётные ремни для архива. Месяцами я занималась тем, чтобы дом Арвель работал гладко. И вот дом вычеркнул меня, но список всё ещё требовал продолжения.
Я взяла лист.
Потом разорвала пополам.
Не красиво. Не торжественно. Просто потому, что больше не обязана была чинить удобство тех, кто не заметил, как ломали меня.
В ящике стола нашлась тонкая записная книжка в серой обложке. Я собиралась оставить её, но пластина мастерской в ладони снова потеплела. Я открыла книжку и увидела старую запись, сделанную моей рукой ещё в первый год брака:
«Улица Старых Переплётов. Мастерская закрыта с двадцать первого года правления. Доступ ограничен. Запрос о состоянии крыши отклонён Эйваром. Причина: “нецелесообразно”».
Нецелесообразно.
Какое удобное слово для всего, что не хотят объяснять.
Я положила книжку в карман.
Перед отъездом Дариан всё же появился у дверей восточного крыла.
Не вошёл.
Остановился на пороге, будто только теперь вспомнил, что это больше не его супружеская комната. Хотя дворец принадлежал ему. Хотя до утра я принадлежала этому месту так же условно, как занавески, свечи и серебряные щипцы для бумаг.
— Карета готова, — сказал он.
Я застегнула плащ.
— Моя или твоя?
Вопрос вышел резче, чем нужно.
Дариан принял.
— Тебе подали закрытую дорожную. Я велел заменить на лёгкую городскую. Так будет удобнее на старых улицах.
— Спасибо за последнюю хозяйственную заботу.
Он посмотрел на меня.
— Марьяна.
— Не надо.
— Я хотел сказать…
— Если это касается мастерской, скажешь там. Если развода — поздно. Если Селены — мне неинтересно.
Он молчал достаточно долго, чтобы я почти пожалела о резкости.
Почти.
— Это касается книги, — сказал он наконец. — Я не знал.
Я повернулась к нему.
— О дочери?
— Да.
— Или о том, что книга может заговорить?
Дариан сжал челюсть.
— О дочери.
Я вглядывалась в его лицо, и мне хотелось сразу поверить. Слишком хотелось. Так сильно, что я отступила внутрь себя, как от огня.
— Тогда нам обоим предстоит узнать, кто знал вместо тебя.
Он кивнул.
— Да.
Снова это спокойное принятие.
Снова трещина.
Я отвернулась к сундукам.
— Я поеду первой.
— Марьяна, старая окраина…
— Не начинай.
— Я не приказываю. Я предупреждаю.
— Пока звучит похоже.
Он медленно выдохнул.
— Тогда скажи, как должно звучать.
Этот вопрос оказался слишком неожиданным.
Я подняла глаза.
Дариан стоял на пороге моей бывшей комнаты, и впервые за долгое время не выглядел уверенным, что знает правильную форму мира. Это не делало его невиновным. Не делало добрым. Не стирало Селенину руку на его рукаве, его «подтверждаю», нашу разорванную строку в брачной книге.
Но вопрос был настоящим.
И я, к своему раздражению, ответила честно:
— Сначала спроси, нужна ли мне помощь. Потом выдержи ответ, если он будет «нет».
Он кивнул после паузы.
— Тебе нужна помощь?
Я взяла перчатки со стола.
— Нет.
На его лице что-то дрогнуло.
Но он выдержал.
— Хорошо.
Вот так просто.
И от этой простоты почему-то стало труднее уходить.
Книжная мастерская оказалась не лавкой.
Это я поняла ещё из кареты, когда мы свернули с широкой улицы на Старые Переплёты. Район встретил нас сырыми мостовыми, тесными фасадами, вывесками, которые скрипели на ветру, и окнами, где занавески шевелились чуть быстрее, чем позволял сквозняк. Люди смотрели. Не открыто, не нагло. Так, как смотрят на карету с дворцовым гербом, въехавшую туда, где гербы обычно означают долги, выселения и поздние распоряжения.
Я велела остановиться у дома с покосившейся вывеской в виде раскрытой книги.
Только дом был слишком большим для мастерской.
Три этажа, узкий фасад, глубокое крыло, уходящее во двор, и тёмная крыша, местами залатанная разными плитками. Окна первого этажа были закрыты ставнями. Над дверью висела старая вывеска: «Переплёты. Копии. Родовые книги». Последние два слова кто-то давно пытался соскоблить, но следы остались.
За вывеской на стене проступал знак Арвель — драконье крыло, обвивающее книгу.
Почти стёртый.
— Вот значит, что ты выбрала, — пробормотал кучер.
Не зло. Скорее с удивлением.
Я вышла из кареты, и холодный влажный воздух сразу забрался под плащ. Улица пахла мокрым деревом, старой бумагой из лавки напротив, углём из дальних труб и дождём, который ещё не начался, но уже думал об этом.
Дариан приехал через несколько минут.
Не в парадной карете. Верхом. Один впереди двух стражников, которые держались на расстоянии. Слишком близко, чтобы быть случайными, слишком далеко, чтобы выглядеть охраной, навязанной мне. Он всё-таки пытался учиться быстро.
Это раздражало.
Потому что я хотела иметь право злиться просто.
Он спешился и остановился рядом, не подходя вплотную.
— Можно?
Я поняла, что он спрашивает о двери.
— Стоять на улице тебе не запрещено.
— Марьяна.
— Что?
— Я стараюсь.
— Я заметила. Это не значит, что мне сразу станет приятно.
Он опустил взгляд на мокрые камни у порога.
— Справедливо.
Дверь мастерской была высокой, тёмной, с железной накладкой в виде закрытой книги. Замка я не увидела. Только круглая выемка, почти такая же, как форма серебряной пластины в моей ладони.
Я приложила пластину.
Ничего.
Дариан сделал шаг.
— Позволь мне.
— Нет.
— Дверь могла быть запечатана родовой силой.
— Тем более нет.
Он остановился.
Я сама не знала, что делаю. Пластина молчала. Дверь молчала. Улица смотрела. За моей спиной стоял бывший муж-дракон, который наверняка мог бы открыть это место одним движением руки, а я упрямо держала холодный металл у старой древесины и чувствовала себя женщиной, выбравшей не независимость, а красивую глупость.
Возможно, Селена была права.
Эта мысль оказалась такой неприятной, что я чуть сильнее прижала пластину к двери.
— Я получила тебя по договору, — сказала я тихо, сама не понимая, обращаюсь к дому или к своему упрямству. — Если хочешь быть просто развалиной, предупреди сейчас.
Пластина нагрелась.
Не обжигающе. Живо.
В двери щёлкнуло.
Потом ещё раз.
Глубже, за деревом, будто просыпались не замки, а старые суставы дома. Железная накладка в виде книги раскрылась на две половины, и внутри вспыхнула тонкая серебряная строка:
«Хозяйка названа. Войдёт та, кто выбрала не золото».
Дверь открылась внутрь.
Я не обернулась к Дариану.
Побоялась, что он увидит моё облегчение.
Первый шаг внутрь дался труднее, чем весь спор в Зале Золотых Корешков.
Порог был высоким, стёртым посередине. За ним начинался тёмный вестибюль, где воздух стоял плотный, неподвижный, пропитанный пылью, сухим деревом и старой бумагой. Не неприятный. Забытый. Как комната, где слишком долго никто не произносил имена вслух.
Я подняла руку, и на стене сама зажглась узкая лампа под стеклом.
Потом вторая.
Потом третья.
Свет побежал вглубь дома.
Мастерская раскрылась передо мной.
Это действительно была не лавка.
Слева находился переплётный зал: длинные столы, деревянные прессы, полки с рулонами кожи и ткани, ящики с застёжками, ножи для бумаги, линейки, тяжёлые иглы, мотки нитей, сухие кисти в кувшинах. Всё покрыто пылью, но не разгромлено. Будто мастера ушли на обед двадцать лет назад и просто не вернулись.
Справа тянулась узкая торговая комната с пустыми витринами. На одной ещё лежала табличка: «Копии договоров — три дня». За ней виднелся проход во двор. Прямо впереди — широкая лестница на второй этаж и двустворчатая дверь, закрытая тремя металлическими полосами.
На двери не было замка.
Только надпись:
«Архив предварительных имён».
Я медленно подошла ближе.
Пластина в ладони стала горячей.
Дариан шагнул через порог.
Дом вздрогнул.
Не сильно. Но все лампы разом дрогнули, а цепочки на стене звякнули.
Дариан остановился сразу.
— Марьяна?
— Что?
— Дом не рад.
— Сочувствую. У нас с ним уже есть общая тема.
Он не ответил.
Я подошла к двери архива и протянула руку.
Металлические полосы остались тёмными.
— Не открывается, — сказала я.
Дариан приблизился на два шага.
Дверь в глубине дома глухо ударила изнутри.
Не открылась.
Ударила предупреждением.
Дариан замер.
На полу между нами вспыхнула тонкая серебряная линия.
Я посмотрела вниз.
Линия начиналась у моих ботинок и отрезала главный зал от вестибюля, где стоял Дариан. Не грубо. Не опасно. Просто ясно.
— Похоже, дальше нельзя, — сказала я.
Он смотрел на линию с таким выражением, будто дверь только что оскорбила не его власть, а саму логику мира.
— Я глава рода Арвель.
На стенах тихо зашелестели книги.
Очень похоже на смешок.
Я не удержалась:
— Кажется, здесь это не главное достоинство.
Дариан бросил на меня взгляд.
Если бы этот день сложился иначе, если бы за нами не тянулся развод, Селена, странная запись о дочери и разорванная книга брака, я могла бы даже улыбнуться по-настоящему. Потому что выражение его лица было почти человеческим: раздражение, удивление и невольное признание, что дом с характером ему попался впервые.
Он поднял ладонь, но не коснулся линии.
— Я не собираюсь причинять вред.
Слово «вред» прозвучало странно в старом доме, среди столов и книг.
Серебряная линия вспыхнула ярче.
На ближайшей полке раскрылась тонкая тетрадь. Страницы быстро перелистнулись, остановились, и на чистом листе проступили слова:
«Тот, кто не помнит имя, не войдёт в зал имён».
Дариан побледнел.
Я тоже.
Потому что это уже было не просто упрямство дома.
Это был ответ.
— Какое имя? — спросил он.
Тетрадь захлопнулась.
— Очень разговорчивое место, — сказала я, чтобы не выдать, как холодно стало внутри.
Дариан смотрел на закрытую тетрадь.
— Я правда не помню.
Я не знала, что сказать.
«Верю» было слишком большим подарком.
«Не верю» — слишком простым укрытием для моей злости.
— Тогда, возможно, тебе стоит начать с вопроса, почему.
Он медленно кивнул.
— Да.
Снова это «да».
Он стоял за серебряной линией, а я — по другую сторону, в доме, который мне достался как насмешка и уже успел не пустить дракона в главный зал. Странно, но впервые с утра я почувствовала, что пол под ногами принадлежит не им.
Не полностью мне.
Но точно уже не им.
Я начала осматривать мастерскую.
Не потому, что не боялась. Боялась. Ещё как. Но страх легче переносится, если дать рукам работу. Я открыла ставни в торговой комнате, и серый свет улицы вошёл внутрь полосами. Пыль поднялась густым облаком. Дариан, оставшийся у порога главного зала, резко шагнул было ко мне, но серебряная линия вспыхнула, и он остановился.