— Я просто открываю окна, — сказала я.
— Верхняя петля держится плохо.
Я посмотрела на него через плечо.
— Ты видишь это отсюда?
— Да.
Драконье зрение.
Ненавижу, когда полезно.
— Тогда говори, если что-то собирается упасть мне на голову.
— Говорю: левая рама.
Я отступила за миг до того, как рама действительно просела с неприятным скрипом.
Мы оба замолчали.
Потом я сказала:
— Спасибо.
Он ответил не сразу.
— Пожалуйста.
Странно, как тяжело иногда произнести самые простые слова после того, как уже произнесены самые страшные.
В переплётном зале я нашла старую метлу, два пригодных фонаря, ящик с сухими тряпками и толстую книгу учёта заказов. Последнюю открыла осторожно. На первых страницах были фамилии, даты, краткие пометки: брачные договоры, имущественные копии, детские книги признания, закрытые родовые списки.
За двадцать лет до сегодняшнего дня записи обрывались.
Последняя строка была зачёркнута так густо, что чернила въелись в бумагу чёрным пятном.
Я провела пальцем рядом, не касаясь.
Пластина мастерской нагрелась.
На полке за моей спиной что-то тихо стукнуло.
Я обернулась.
Маленькая книга выпала не на пол, а на край стола, будто кто-то аккуратно подал её мне.
Детская.
Это было видно сразу.
Не по размеру только — тонкая, в мягком переплёте цвета выцветшего неба, с тиснением в виде маленького дракона, спящего на раскрытой странице. Такие книги делали для детей родов: первые записи имени, первые рисунки, первые простые семейные сказки, чтобы ребёнок привыкал к своему месту в родовой истории ещё до того, как научится спорить с ней.
Я раскрыла обложку.
На первом листе была аккуратная рамка для имени.
Пустая.
Нет.
Не пустая.
Вырезанная.
Кто-то тонким острым лезвием удалил кусок страницы именно там, где должно было быть имя ребёнка. Края выреза были ровными, почти бережными. Словно имя не уничтожали в ярости, а изымали по правилу.
У меня похолодели пальцы.
— Марьяна? — спросил Дариан из-за линии.
Я не ответила сразу.
Перевернула страницу.
На второй был рисунок: детская кроватка, окно, маленькая полка с игрушечными драконами. На третьей — родовое дерево Арвель, но одна ветка внизу была выскоблена так тщательно, что бумага истончилась до просвета.
— Я нашла книгу, — сказала я.
Дариан сделал шаг и остановился у серебряной границы.
— Какую?
Я подняла её так, чтобы он видел.
По его лицу прошла тень.
— Детская книга признания.
— Без имени.
— Покажи.
Он сказал это не приказом.
Но слишком быстро.
Я прижала книгу к себе.
— Нет.
Дариан поднял глаза.
— Марьяна.
— Дом не пускает тебя в зал имён. Книга выпала мне. Пока она останется у меня.
Я ожидала вспышки.
Старого Дариана, который скажет, что я не имею права удерживать вещь рода Арвель. Который напомнит, кто он. Который решит, что моя осторожность — мстительность.
Он сжал пальцы.
Очень сильно.
Но сказал:
— Хорошо.
Я не знала, куда деть это «хорошо».
Оно было слишком тяжёлым.
Я положила книгу на стол и осторожно перелистнула дальше. Большая часть страниц оказалась пустой. Не чистой — ожидающей. На одной в углу сохранилась детская пометка: кривое крыло, три точки и маленькая дверь. На другой — отпечаток ладони, такой слабый, что его почти не было видно.
Я приложила свою ладонь рядом.
Ничего.
Потом пластина мастерской сама сдвинулась в моей руке и легла на страницу с вырезанным именем.
Книга вздохнула.
Я не придумала это слово.
Именно вздохнула — листами, переплётом, тонкой ниткой в корешке.
На пустой странице проявилась строка:
«Имя спрятано в доме, который отдали изгнанной жене».
Дариан прочитал издалека.
Я слышала, как изменилось его дыхание.
— Значит, след здесь, — сказал он.
— Возможно.
— Марьяна, если это моя дочь…
— Если, — перебила я.
Он замолчал.
Я заставила себя повернуться к нему.
— Пока у нас есть только книга с вырезанным именем, странная запись в детской описи и мастерская, которая не пускает тебя в главный зал. Не превращай неизвестную девочку в свою до того, как поймёшь, что с ней сделали.
Слова вышли резкими.
Но я не пожалела.
Слишком много взрослых уже, кажется, распоряжались этой девочкой: вырезали имя, закрывали книги, молчали двадцать лет. Ей не нужен был ещё один человек, который присвоит её из своей боли.
Дариан принял удар.
— Ты права.
Я закрыла глаза на мгновение.
— Прекрати.
— Что?
— Так быстро соглашаться. Я не успеваю злиться удобно.
На его лице мелькнуло что-то почти похожее на прежнюю улыбку.
Почти.
И сразу исчезло.
— Я могу поспорить.
— Не надо. У тебя слишком хорошо получается.
За окном стемнело быстрее, чем я ожидала.
Старый квартал рано терял свет. Дома стояли тесно, крыши сходились над улицей, дождь всё-таки начался — мелкий, частый, барабанящий по ставням и кривой крыше мастерской. Стражники Дариана заняли место снаружи под навесом. Мои сундуки привезли ближе к вечеру; часть пришлось заносить через торговую комнату, потому что главный зал упорно не позволял никому, кроме меня, пересечь серебряную линию.
Дариан остался в вестибюле.
Не ушёл.
И не вошёл.
Это раздражало почти так же, как трогало.
— Тебе есть где ночевать, — сказала я, когда в очередной раз проходила мимо с охапкой старых покрывал, найденных в шкафу второго этажа.
— Есть.
— Во дворце мягкие кровати, Селена, Совет и множество людей, которым нравится, когда ты стоишь посередине зала.
— Да.
— А ты всё ещё здесь.
— Да.
Я остановилась.
— Почему?
Он посмотрел в сторону переплётного зала, куда всё ещё не мог войти.
— Потому что в этой мастерской есть след девочки, о которой я не помню. Потому что дом не пускает меня дальше порога. Потому что Селена побледнела, когда книга раскрылась. И потому что ты одна в здании, которое двадцать лет считалось ненужным ровно до момента, когда оно заговорило.
— Последнее звучит как попытка охраны.
— Это и есть попытка охраны.
— Я не просила.
— Знаю.
— Тогда?
Дариан долго молчал.
Потом сказал:
— Я стою снаружи главного зала, Марьяна. Не внутри. Насколько понимаю, это пока единственное место, которое мне разрешили.
Мастерская тихо скрипнула балкой.
Не возражая.
Я устала настолько, что спорить дальше не хватило сил.
— В вестибюле холодно.
— Я дракон.
— Это не ответ. Это привычка делать вид, что тебе ничего не нужно.
Он посмотрел на меня так, будто я задела что-то старое.
— Ты раньше говорила почти так же.
— Раньше ты иногда слушал.
Дождь стучал по крыше.
Пауза между нами стала слишком длинной.
Я отвернулась первой.
— В шкафу под лестницей есть старый плащ. Если в нём не поселилась моль, можешь взять.
— Спасибо.
Я ушла в переплётный зал, стараясь не думать о том, что только что предложила бывшему мужу плащ в доме, который забрала у него при разводе.
Прекрасное начало новой жизни.
К ночи я устроилась во второй комнате за торговым залом. Там когда-то, должно быть, жил старший мастер: узкая кровать, стол у окна, маленькая печь, шкаф с треснувшей дверцей. На подоконнике лежали засохшие обрывки бумаги. В ящике нашлись два чистых листа, перо без ручки и высохшая чернильница. Жить здесь сразу было невозможно, но переночевать — можно. Если не думать о шуме в стенах.
Я думала.
Конечно.
Дариан остался внизу. Я слышала, как он ходит в вестибюле, как иногда останавливается у серебряной линии, как скрипит старая ступенька под его весом. Он не пытался пройти. Не звал меня. Не требовал книгу.
Это почему-то тревожило сильнее.
Детскую книгу я положила на стол возле кровати.
Потом передумала и забрала ближе, под ладонь.
Глупо.
Но после сегодняшнего дня я уже не доверяла ни закрытым дверям, ни людям, ни тишине.
Около полуночи мастерская проснулась.
Сначала я услышала шорох внизу. Не шаги. Листы. Много листов. Будто сотни книг одновременно перевернули страницы. Я села на кровати, накинула плащ и схватила пластину мастерской.
Шорох повторился.
Ближе.
Детская книга на столе раскрылась сама.
Я замерла.
Страница, где было вырезано имя, осталась пустой. Зато следующий лист начал медленно темнеть по краям, словно на нём проступал рисунок, созданный не чернилами, а тенью.
Сначала появилась дверь.
Узкая, высокая, с тремя полосами поперёк.
Потом маленькая фигура перед ней.
Девочка.
Она стояла босиком на нарисованном полу и держала в руках книгу почти больше себя. Волосы падали ей на лицо, но я всё равно видела: она смотрит не на дверь.
На меня.
Я не дышала.
На нижнем краю страницы проступили четыре слова:
«Она ждёт в архиве».
Дверь моей комнаты тихо скрипнула.
Я резко подняла голову.
На пороге стоял Дариан.
Бледный, без плаща, с золотом в глазах, которое освещало темноту лучше лампы.
— Марьяна, — сказал он низко. — Закрытая дверь внизу сама открылась.
Книга под моей ладонью дрогнула.
И на странице рядом с нарисованной девочкой появилась новая строка:
«Но не для него».
Глава 3. Девочка без имени
— Но не для него, — прочитала я вслух.
Дариан стоял на пороге моей комнаты, и серебристый свет с раскрытой детской книги ложился на его лицо так, что он казался не живым человеком, а плохо выведенным портретом: резкие тени под скулами, застывший рот, слишком яркие глаза. Он успел подняться на второй этаж, значит, мастерская позволила ему пройти лестницу. Но не дальше. Не туда, где ждала девочка на странице.
Дом был точен в своей жестокости.
— Дверь открылась, — повторил он. — Та, что внизу. Архив предварительных имён.
— Я поняла.
Я не двинулась сразу.
Глупо, наверное. Если та самая дверь открылась, если детская книга сама нарисовала девочку, если весь дом шуршал страницами, как лес перед бурей, нужно было схватить пластину, бежать вниз и искать ответ. Но я сидела на краю узкой кровати в чужой комнате, в чужом доме, который с сегодняшнего дня почему-то стал моим, и не могла заставить пальцы отлипнуть от страницы.
Девочка на рисунке смотрела на меня.
Не на Дариана.
Не на дверь.
На меня.
И в этом было больше ответственности, чем во всех брачных договорах, которые я когда-либо читала.
— Марьяна, — сказал Дариан тише. — Ты пойдёшь?
Я подняла голову.
Вопрос.
Не приказ.
Он учился быстро, и это раздражало почти так же сильно, как если бы не учился вовсе. Потому что прежний Дариан был удобнее для моей злости: холодный, властный, уверенный, что его воля — это просто другая форма здравого смысла. С новым приходилось быть честнее. А честность после развода — вещь неудобная.
— Пойду, — сказала я. — Но ты останешься там, где дом остановит.
Он кивнул.
Слишком быстро.
Я прищурилась.
— И не будешь ломать двери, если они не откроются.
— Не буду.
— И не будешь приказывать стражникам входить следом.
— Они снаружи.
— Это не ответ.
— Не буду, — повторил он.
Детская книга под моей ладонью тихо шелестнула, словно ей тоже требовалось подтверждение. На странице рядом с нарисованной девочкой появилась короткая строка:
«Слово дракона записано».
Дариан медленно перевёл взгляд на книгу.
— Она слышит.
— Похоже, мастерская вообще слишком много слышит.
— Тогда хорошо, что я сказал правду.
Я встала, взяла книгу, пластину и маленький фонарь, который нашла вечером в переплётном зале. Огонь в нём горел странно: не дрожал, хотя старый дом был полон сквозняков, не чадил, не требовал поправлять фитиль. Просто светил тёплым жёлтым кругом, и от этого становилось немного легче делать вид, что я не боюсь.
Дариан отступил от двери, пропуская меня.
Наши плечи почти соприкоснулись.
Почти.
И этого хватило, чтобы память, предательница, подняла голову. Я вспомнила, как раньше проходила мимо него в узких коридорах дворца и нарочно не отступала, чтобы он задержал меня пальцами за талию. Как он склонялся, будто хотел сказать что-то важное, а вместо этого целовал в висок, и я смеялась, что драконы не умеют ходить по дому без тайных нападений.
Я сжала детскую книгу крепче.
— Не стой так близко.
Он отступил ещё на шаг.
— Прости.
Я пошла к лестнице первой.
Мастерская ночью была совсем другой. Днём она казалась заброшенной, пыльной, упрямой. Ночью — живой. В стенах едва слышно двигались страницы. На полках что-то переговаривалось сухими переплётными щелчками. Старые доски под ногами не скрипели, а словно предупреждали друг друга о нашем приближении.
Дариан шёл позади. Медленно. Осторожно. Человек, привыкший владеть пространством, теперь ступал так, будто каждую половицу нужно было просить о согласии.
Это было бы смешно, если бы не было так страшно.
На нижней площадке свет ламп собрался тонкой дорожкой, ведущей к двустворчатой двери архива. Днём её держали три металлические полосы. Теперь полосы лежали на полу, аккуратно сложенные рядом, будто кто-то снял их не силой, а долгим терпением.
Сама дверь была приоткрыта.
Узкая щель тянулась тьмой.
Дариан остановился у прежней серебряной линии в полу. Линия вспыхнула при его шаге и поднялась тонкой стеной света, прозрачной, но непреклонной.
Он не попытался пройти.
Я это заметила.
И снова разозлилась, потому что замечать правильные поступки бывшего мужа было крайне невыгодно для душевного спокойствия.
— Дальше не пустит, — сказал он.
— Да.
— Я останусь здесь.
— Хорошо.
Я сделала шаг к двери.
— Марьяна.
Я обернулась.
— Что?
Он смотрел на книгу в моих руках.
— Если там ребёнок…
— Если там ребёнок, я не буду тащить её к тебе только потому, что книга написала слово «дочь».
Его лицо стало неподвижным.
— Я не это хотел сказать.
— А что?
Он долго молчал. Не потому, что искал красивую фразу. Скорее потому, что пытался не сказать привычное: «Позови меня», «Я решу», «Не рискуй». Всё то, что раньше звучало заботой, а на деле часто становилось стеной.
— Не пугай её мной, — сказал он наконец.
Я не ожидала.
Слова застали меня так врасплох, что я не сразу нашла ответ.
Дариан опустил взгляд на серебряную линию между нами.
— Если она там. Если она боится. Если не помнит меня или… если помнит что-то плохое. Не говори ей, что я стою здесь.
— Ты сам боишься, что она испугается тебя?
— Да.
Это «да» прозвучало почти беззвучно.
И всё равно дом услышал.
На ближайшей полке раскрылась узкая тетрадь и тут же закрылась. Не написала ничего. Просто отметила.
Я отвернулась первой.
— Я не буду использовать тебя как угрозу.
— Спасибо.
— Не благодари раньше времени. Я могу сама всё испортить.
— Ты?
В его голосе мелькнуло удивление.
Я резко посмотрела на него.
— Да, Дариан. Я. Я тоже человек, а не ходячая совесть твоего рода. Я устала, злюсь, боюсь и понятия не имею, как разговаривать с девочкой, которую кто-то вырезал из книги.
Он принял это молча.
Потом сказал:
— Именно поэтому, возможно, она и ждёт тебя. Ты не делаешь вид, что знаешь.
Я застыла.
Нельзя было говорить мне такие вещи этим голосом. Нельзя было, после Зала Золотых Корешков, после Селены, после «подтверждаю», после того, как моё имя отступило от его имени на пустую строку. Нельзя было внезапно видеть во мне что-то, что он не видел, пока я была рядом.
— Если продолжишь говорить разумно, я решу, что мастерская подменила тебя на лестнице.
— Я всё ещё могу сказать что-нибудь глупое.
— Не сейчас.
Он кивнул.
Я вошла в архив.
Дверь за моей спиной не закрылась.
Это успокоило меньше, чем следовало.
Архив предварительных имён оказался не комнатой, а длинным залом, уходящим глубже, чем должен был позволять дом. Снаружи мастерская была узкой, вытянутой, прижатой к соседним фасадам. Внутри архив раскрывался широко, с высоким потолком, где в темноте висели связки пустых табличек. По обеим сторонам стояли полки с тонкими книгами, деревянными ящиками, свернутыми листами, маленькими переплётами в мягких обложках. Здесь всё было меньше, чем в родовых залах дворца. Не величественное. Не золотое. Не для демонстрации власти.
Для начала жизни.
На первой полке я увидела крошечные книги с рамками для имён. На второй — коробочки с детскими печатями. На третьей — списки первых свидетелей. Некоторые корешки были чистыми. Некоторые помечены серебряными точками. Некоторые завязаны тёмной нитью.
В конце зала горел слабый свет.
Не от лампы.
От раскрытой книги на низком столике.
Я пошла к ней медленно, заставляя себя не спешить. Пыль под ногами была нетронутой, но впереди, ближе к столу, я увидела следы.
Маленькие.
Босые.
Свежие.
Я остановилась.
Сердце ударило так сильно, что я почти услышала его между шорохом страниц.
— Я знаю, что ты здесь, — сказала я тихо.
Тишина.
Где-то между полками дрогнула тень.
Я не двинулась.
— Меня зовут Марьяна.
Снова тишина.
Потом едва слышный скрип дерева. Будто кто-то перенёс вес с одной ноги на другую.
Я опустила фонарь на ближайший ящик и положила детскую книгу на стол, но ладонь с неё не убрала.
— Эта книга сама пришла ко мне, — сказала я. — На ней нет имени. Я не знаю, твоё ли оно. Я не знаю, почему его вырезали. И не буду делать вид, что знаю больше.
За полками послышалось дыхание.
Очень тихое.
Очень детское.
Я заставила себя не смотреть резко. Не пугать. Просто стояла и говорила, хотя каждая часть меня хотела броситься туда, увидеть, убедиться, что это не очередная ловушка старого дома.
— Внизу стоит Дариан Арвель, — добавила я после паузы. — Но он не войдёт. Мастерская не пустила его. Я тоже не звала.
Тень за полками исчезла.
Я выругала себя молча.
Вот, прекрасно, Марьяна. Сказала имя дракона — и ребёнок спрятался глубже. Умница. Вся твоя наблюдательность сейчас пригодилась ровно для того, чтобы напугать девочку, которая, возможно, годами прячется от людей с этим именем на губах.
Я сделала шаг назад от стола.
— Прости. Не надо было сразу говорить о нём.
Полки молчали.
Я посмотрела на детскую книгу. Страница с рисунком девочки у двери дрогнула. Рядом появилась новая короткая строка:
«Сядь ниже».
Я моргнула.
— Что?
Книга повторила:
«Сядь ниже».
Очень легко давать советы, когда у тебя нет коленей и гордости.
Я опустилась на пол рядом со столиком. Пыль тут же пристала к подолу, холод прошёл через ткань платья, спина неприятно отозвалась после всего длинного дня. Но стоило мне оказаться ниже, не нависая над полками и столом, как тень снова шевельнулась.
Из-за нижней полки выглянуло лицо.
Маленькое.
Бледное.
Слишком худое для ребёнка, живущего в богатом роду.
Девочка смотрела на меня огромными серыми глазами, почти такими же, как у Дариана. Волосы у неё были тёмные, спутанные, обрезанные неровно чуть ниже плеч. На ней было простое платье из плотной ткани, старое, но чистое, с рукавами, которые давно стали коротковаты. В руках она держала книгу. Большую, как на рисунке.
Я не дышала.
Она тоже, кажется, почти не дышала.
Мы смотрели друг на друга через пыльный свет архива, и ни один взрослый договор в мире не мог подсказать, что говорят в таких случаях.
Я первой опустила взгляд.
Не в пол — на свои руки.
Показала пустые ладони.
— Я не подойду.
Девочка молчала.
— И не трону тебя.
Она чуть сильнее прижала книгу к груди.
— Ты… Марьяна? — спросила она.
Голос был хриплым от долгого молчания или страха. Маленький, осторожный, но живой.
— Да.
— Жена?
Слово ударило неожиданно.
Я сглотнула.
— Уже нет.
Девочка смотрела внимательно. Как будто не на ответ, а на то место во мне, где ответ болел.
— Изгнанная?
Я почти усмехнулась.
— Сегодня это, кажется, моё самое точное звание.
Она вышла из-за полки на полшага.
Босые ступни стояли на холодном полу. Мне захотелось немедленно найти ей обувь, покрывало, горячий свет, безопасную комнату. Но я уже поняла: любое резкое движение, даже самое доброе, может стать очередным вторжением.
— Книга сказала, — прошептала девочка.
— Какая?
Она подняла ту, что держала.
Обложка была серой, без названия. На корешке — маленькая серебряная точка.
— Моя. Иногда она говорит.
— Как тебя зовут?
Вопрос сорвался слишком быстро.
Я поняла ошибку в тот же миг.
Девочка отступила.
Книги на полках резко зашуршали, будто сотни страниц втянули воздух. Над её плечом на корешке ближайшего томика вспыхнула тонкая тёмная линия.
— Прости, — сказала я сразу. — Не отвечай. Не надо.
Она прижала серую книгу к себе так, что костяшки пальцев побелели.
— Нельзя.
— Нельзя говорить имя?
Она не кивнула. Не покачала головой.
Просто прошептала:
— Его нет.
Эти два слова оказались хуже любого ответа.
Его нет.
Не «я не помню». Не «мне запретили». Не «я боюсь сказать». А так, будто имя действительно вырезали не только из страницы, но из мира, оставив ребёнку пустое место вместо себя.
— Тогда я пока не буду спрашивать, — сказала я. — Можно я буду говорить с тобой без имени?
Девочка смотрела на меня долго.
Потом едва заметно кивнула.
Я медленно села удобнее, поджав ноги. Платье окончательно испачкалось. Где-то за дверью, внизу, Дариан наверняка слышал хотя бы часть разговора — драконье ухо было слишком хорошим, а дом, вероятно, передавал ему ровно столько, сколько считал нужным. Эта мысль меня раздражала. Но я не стала оборачиваться.
Сейчас важнее была девочка.
— Ты живёшь здесь? — спросила я.
Она пожала плечом.
Не детским капризным жестом. Осторожным. Как будто даже положение плеч могло выдать лишнее.
— Иногда.
— А где ещё?
Девочка посмотрела в сторону дальней стены архива.
— В комнатах за каталогом.
Я старалась не показывать удивления.
Комнаты за каталогом. Значит, мастерская была ещё больше, чем казалась. Или книги умели прятать не только имена.
— Одна?
Она снова пожала плечом.
Вот это уже было похоже на ответ ребёнка, который давно понял: взрослые пугаются одиночества сильнее, чем дети, вынужденные в нём жить.
— Кто приносит тебе еду? — спросила я, и сразу же вспомнила, что не должна звучать как дознаватель.
Она напряглась.
— Я не украла.
— Я не сказала, что украла.
— Они всегда так говорят.
— Кто они?
Молчание.
Девочка опустила взгляд на серую книгу.
— Люди Совета.
Слова были тихими, но дверь архива за моей спиной дрогнула. Не закрылась. Просто отозвалась.
Дариан услышал.
Я тоже услышала — не его шаги, нет. Но в воздухе появилось напряжение, знакомое по дворцу: дракон внизу сдержался, чтобы не ударить по первой попавшейся стене.
Хорошо.
Пусть учится.
— Люди Совета приходили сюда? — спросила я.
Девочка кивнула.
— Раньше. Когда дом спал.
— А сейчас?
— Сейчас он проснулся.
В этом было столько уверенности, что я невольно посмотрела на полки. Дом действительно казался проснувшимся. Книги чуть наклонялись к нам, лампы горели ровнее, пыль в воздухе плавала медленно, словно время в архиве не спешило следовать за внешним миром.
— Ты боишься их? — спросила я.
Она кивнула.
— Всех?
— Тех, кто носит серебряные цепи. И тех, кто улыбается, когда говорит, что всё будет тихо.
Селена.
Я не сказала имя.
Но девочка услышала его в моём молчании.
Она отступила ещё на полшага.
— Ты знаешь её?
— Видела сегодня.
— Она пришла?
— В Зал Золотых Корешков. С Дарианом.
Девочка вдруг побледнела так резко, что я едва не поднялась.
Но удержалась.
— Она здесь? — спросила девочка.
— Нет.
— Точно?
— Я видела только Дариана и двух стражников снаружи. Селена осталась во дворце.
Девочка сжала серую книгу.
— Она не остаётся там, где её оставляют.
По спине прошёл холод.
— Почему ты её боишься?
Девочка открыла рот.
И не произнесла ни звука.
Не потому, что передумала. Я увидела, как она пыталась. Как маленькое лицо напряглось, как пальцы вцепились в обложку, как в глазах мелькнула злость — не слабость, не покорность, а ярость ребёнка, которого снова остановили на полуслове.