
Алекс Скай
Развод с драконом. Стеклянная башня для его безымянной дочери
Глава 1. Развод перед Советом Крыльев
— Подпишите отказ от дочери, леди Элира.
Я услышала эти слова раньше, чем поняла их смысл.
В Зале Семи Печатей было слишком тихо для места, где только что уничтожили семью. Тишина стояла плотная, тяжёлая, торжественная — такая бывает не после крика, а перед ударом, когда все уже знают, куда он придётся, и только жертва ещё надеется, что клинок остановят.
Никто не остановил.
Семь высоких кресел Совета Крыльев возвышались над мраморным кругом, в котором стояли мы с Мирой. Белый камень под ногами был испещрён тонкими серебряными линиями: древние знаки домов, клятв и крови. Когда-то я впервые входила сюда в алом свадебном плаще, и эти линии казались мне дорогами в будущее. Тогда Каэл держал мою руку так крепко, будто собирался вести меня через все бури мира.
Теперь он стоял напротив.
Не рядом.
Напротив.
Высокий, безупречно спокойный, в чёрном камзоле главы рода Риантар. Серебряная застёжка у его горла была выполнена в форме драконьего крыла, и каждый изгиб металла ловил холодный свет зала. На его лице не было ни злости, ни сожаления. Только усталое величие человека, который давно всё решил и теперь вынужден объяснять решение тем, кто ниже.
Мне.
Нашей дочери.
Мира прижималась к моему боку обеими руками. Я чувствовала, как дрожали её пальцы на моей ладони, и сжимала их так бережно, как могла, хотя собственные пальцы давно похолодели.
— Я не понимаю, — сказала я.
Голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. Внутри всё уже падало, рушилось, звенело, но снаружи я всё ещё была леди Элирой Риантар, женой драконьего лорда, женщиной, которую девять лет учили держать спину прямо даже тогда, когда под ногами разверзалась пропасть.
Каэл чуть повернул голову.
— Вы всё прекрасно понимаете.
Не “Элира”.
Не “жена”.
Не даже “моя леди”.
Вы.
Слово было маленьким, но именно оно ударило первым. Между нами, где когда-то были годы брака, завтраки у окна, ожидание рождения Миры, её первые шаги по восточной галерее, ночи, в которые он возвращался из Совета и молча опускал голову мне на колени, — теперь стояло это холодное “вы”.
— Речь шла о разводе, — произнесла я. — Не об отказе от ребёнка.
На верхнем кресле шевельнулся старейшина Орвальд, председатель Совета. Его белые волосы лежали на плечах, как снег на каменных уступах, а глаза оставались неподвижными и бесцветными.
— Речь идёт о сохранении чистоты родовой линии, леди Элира.
Мира подняла голову.
Я почувствовала это движение всем телом. Маленькое, испуганное, почти незаметное. Она всегда понимала больше, чем взрослые хотели ей оставить.
— Мама, — прошептала она, — это про меня?
Я опустилась перед ней на одно колено, забыв на мгновение и о Совете, и о мраморе, и о сотне глаз, смотревших с галерей. Поправила тёмную прядь у её щеки. Мира была бледна, но старалась не плакать. Моя храбрая девочка. Моя маленькая звёздочка, которую род Риантар так и не научился видеть.
— Слушай только меня, — тихо сказала я. — Ты моя дочь. Это главное.
— Но папа…
Она не договорила.
Потому что Каэл заговорил раньше.
— Мира не проявила ни одного признака драконьей крови.
Слова прокатились по залу гулко, будто он не о ребёнке говорил, а зачитывал перечень испорченного имущества.
Я медленно поднялась.
— Ей восемь лет.
— В нашем роду крылья пробуждаются до семи.
— Не всегда.
— Всегда у достойных наследников.
Я смотрела на мужчину, которого любила большую часть своей взрослой жизни, и пыталась найти в его лице хоть трещину. Хоть едва заметный след того Каэла, который когда-то сидел у колыбели Миры и не позволял никому отнять её у него из рук. Он тогда смотрел на дочь так, будто весь мир наконец-то получил смысл.
Где он исчез?
В какой день?
В какой час?
И почему я не заметила, что рядом со мной осталась только оболочка?
— Ты говоришь о ней так, будто её здесь нет, — произнесла я.
Каэл впервые посмотрел на Миру. Быстро. Почти не задержав взгляда.
И от этого стало хуже.
Если бы он злился, я бы выдержала. Если бы кричал — ответила бы. Если бы дрогнул — возможно, возненавидела бы меньше.
Но в его взгляде было пустое решение.
— Я говорю так, как требует положение, — сказал он. — Дом Риантар не может позволить себе слабость.
Мира вздрогнула.
Вот тогда во мне что-то сорвалось с места.
Я сделала шаг вперёд, и серебряные линии под ногами едва заметно вспыхнули, отзываясь на движение внутри круга.
— Слабость? — повторила я негромко. — Ты называешь слабостью ребёнка, который каждое утро встречал тебя у лестницы, даже когда ты проходил мимо? Девочку, которая учила древние гербы, чтобы ты однажды ею гордился? Миру, которая боялась темноты, но всё равно просила оставить дверь открытой не для себя, а чтобы “папа не подумал, будто она маленькая”?
В зале кто-то тихо вдохнул.
Каэл не отвёл взгляда.
— Хватит.
— Нет, — сказала я. — Сегодня ты решил говорить перед всеми. Так слушай перед всеми.
На правой галерее шелестнули дорогие ткани. Там стояли представители младших домов, приглашённые как свидетели расторжения брака. Среди них я заметила леди Вианну Ормейр — женщину в жемчужно-сером платье, с тонкой улыбкой и золотыми заколками в светлых волосах. Она не должна была присутствовать на семейном слушании. Не имела права.
Но стояла.
И смотрела на меня так, как смотрят на мебель, которую уже вынесли из комнаты, но ещё не успели забрать слуги.
Я всё поняла раньше, чем Каэл сказал следующее слово.
— Брак между лордом Каэлом Риантаром и леди Элирой из дома Верис признаётся исчерпавшим родовую пользу, — зачитал старейшина Орвальд. — Леди Элира не укрепила политический вес дома Риантар, не дала дому признанную наследницу и за девять лет брака не пробудила в ребёнке драконью силу.
— Я не обязана пробуждать то, что не подчиняется приказам Совета, — ответила я.
Орвальд посмотрел на меня без раздражения. Так смотрят на пламя свечи, которое скоро задуют.
— Ваша дерзость не меняет фактов.
— Факт в том, что вы судите ребёнка.
— Мы судим родовой вопрос.
— Моей дочери восемь лет.
— Именно поэтому, — вмешался Каэл, — решение должно быть принято сейчас, пока последствия можно ограничить.
Последствия.
Мира была для него последствием.
Я почувствовала, как её рука выскользнула из моей. Обернулась — и увидела, что она смотрит на отца широко раскрытыми глазами.
— Папа, — сказала она совсем тихо. — Я правда мешаю?
Каэл застыл.
Всего на миг.
Такой короткий миг, что, наверное, никто, кроме меня, его не заметил. Но я увидела: что-то мелькнуло в глубине его взгляда. Не любовь. Не сожаление. Скорее память, которую он тут же задушил.
— Мира, — начал он.
Она сделала маленький шаг к нему.
— Я могу стараться сильнее. Я правда могу. Я выучу все печати, все дома, все имена. Я больше не буду бояться, когда в небе громко. Я…
— Довольно, — оборвал Каэл.
Девочка остановилась.
У меня внутри всё сжалось так резко, что я едва не потеряла равновесие. Но я не могла упасть. Не здесь. Не перед ними. Не пока Мира смотрела на меня, пытаясь понять, что делать с миром, который только что отказался от неё голосом собственного отца.
— Не унижайся, — сказала я ей.
Слова были мягкими, но зал услышал.
Каэл тоже.
Его лицо потемнело.
— Элира.
О, теперь он вспомнил моё имя.
Поздно.
— Она не должна просить любви, — сказала я, не сводя с него глаз. — Ни у тебя. Ни у Совета. Ни у рода, который измеряет ребёнка крыльями.
Слева от Орвальда поднялась леди Тасмира, единственная женщина в Совете. Её острое лицо оставалось бесстрастным, а пальцы лежали на подлокотниках кресла так неподвижно, будто были вырезаны из кости.
— Леди Элира, вы забываетесь.
— Нет, миледи. Сегодня я впервые хорошо помню, кто я.
На галереях снова пошёл шепот. Он был похож на ветер под крышей: не разобрать слов, но ясно, что буря близко.
Каэл шагнул ко мне.
— Не усложняй.
Я усмехнулась. Тихо, без радости.
— Ты привёл меня в зал Совета, объявил наш брак бесполезным, назвал нашу дочь слабостью и хочешь вычеркнуть её из рода. А усложняю я?
— Я предлагаю тебе достойный выход.
— Достойный?
— Ты получишь содержание и владение.
— Какое великодушие.
Он сжал челюсть.
— Стеклянную башню.
На мгновение зал стих совсем.
Даже старейшины не шелохнулись.
Стеклянная башня.
Название всплыло из старых семейных разговоров — не как место, а как предупреждение. Северная граница. Заброшенное владение, куда не ездили уже много лет. Башня, построенная до первых законов Совета. Дом с мёртвыми стенами и запертыми верхними этажами. Когда-то принадлежала побочной ветви древнего рода, потом перешла Риантарам, потом о ней перестали говорить.
Не продавали.
Не дарили.
Не восстанавливали.
Просто вычеркнули из жизни, как теперь хотели вычеркнуть мою дочь.
— Ты отдаёшь мне руины, — сказала я.
— Это недвижимое родовое владение.
— Это изгнание под другим названием.
Каэл наклонился чуть ближе, и на мгновение между нами осталось расстояние, в котором раньше помещалось тепло. Теперь там был только холод.
— Прими, Элира. Это больше, чем тебе могли бы оставить.
Я смотрела ему в глаза и впервые ясно поняла: он ожидал благодарности.
Не любви. Не согласия. Даже не покорности.
Благодарности.
За то, что уничтожает нас не совсем голыми руками.
— А Мира? — спросила я.
— Девочка останется с тобой до решения о её дальнейшем положении.
— Нет.
Слово вырвалось раньше, чем я успела обдумать последствия.
Совет напрягся. Каэл выпрямился.
— Нет? — переспросил Орвальд.
— Моя дочь останется со мной не “до решения”. Не по милости. Не как временно переданное имущество. Она моя дочь, и я не позволю вам тянуть её между печатями, как спорную землю.
— Вы не в положении ставить условия.
— Ошибаетесь. Я мать. Это положение выше вашего кресла.
Мира снова вцепилась в мою руку.
Я почувствовала, как она спрятала лицо в складках моего платья, и вся моя злость обрела форму. Не огненную, как у драконов. Не громкую. Другую — твёрдую, как стекло на морозе.
Орвальд поднял ладонь. На центральном столе перед Советом раскрылась родовая книга Риантаров. Огромная, в переплёте из тёмной чешуи, с серебряными уголками. Когда страницы сами перевернулись, по залу прошёл низкий шорох, будто кто-то огромный расправил крыло.
Я видела эту книгу лишь дважды.
В день свадьбы, когда в неё вписали моё имя.
И в день рождения Миры, когда Каэл сам держал дочь на руках, пока старший писец выводил её имя тонкой серебряной нитью.
Мира Эйлена Риантар.
Наше дитя.
Моё сердце.
Теперь страница открылась снова.
На ней светилось три имени.
Каэл Риантар.
Элира Верис-Риантар.
Мира Эйлена Риантар.
Писец Совета подошёл к книге с узким стеклянным пером. На его пальцах блеснули кольца допущенного к родовым записям. Он не смотрел ни на меня, ни на Миру. Для него это была работа. Очередная строчка. Очередное решение тех, кто сидел выше.
— По требованию главы дома Риантар, — произнёс Орвальд, — имя леди Элиры исключается из брачного раздела рода. Имя Миры Эйлены подлежит временной заморозке до подтверждения или отрицания кровного права.
— Нет, — сказала я снова.
Писец всё равно коснулся пером страницы.
Серебряная линия под именем Элиры дрогнула. Моё имя начало тускнеть, словно из него вытягивали свет.
Странное чувство прошло по коже — не физическое, а глубже. Будто кто-то вынимал из прожитых лет знаки, которыми они были скреплены. Девять лет брака. Девять лет стараний быть нужной. Девять лет надежд, компромиссов, улыбок рядом с чужими людьми, ожидания у окна, терпения, когда Каэл снова выбирал Совет, род, долг, но не нас.
Имя погасло.
Я не заплакала.
Мира заплакала за меня.
Очень тихо. Одним сдавленным всхлипом.
Писец перевёл перо ниже.
К её имени.
— Не смей, — сказала я.
Впервые мой голос прозвучал так, что даже Каэл резко обернулся.
Писец замер.
— Леди Элира, — ледяным тоном произнёс Орвальд.
— Я сказала, не смей.
— Решение принято.
— Тогда пусть глава дома сам посмотрит дочери в глаза и повторит, что вычёркивает её.
Зал замер.
Каэл не двигался.
Я повернулась к нему всем корпусом.
— Давай, — сказала я. — Ты же так уверен. Скажи ей. Не Совету. Не мне. Ей.
Мира подняла мокрое лицо.
— Папа?
Каэл медленно вдохнул. На его виске дрогнула жилка. Я знала этот знак. Он появлялся, когда он едва удерживал гнев. Или что-то другое, что не хотел назвать.
— Это необходимо для рода, — произнёс он.
Мира моргнула, и по её щеке покатилась слеза.
— А я не род?
Тишина после её вопроса стала такой страшной, что мне захотелось закрыть ей уши, увести, спрятать, отгородить от всех этих людей собственным телом.
Каэл молчал.
И этого хватило.
Ответ уже прозвучал.
Мира выдернула руку из моей ладони и попятилась. Не к нему. От него. Она отступила на шаг, потом ещё на один — и оказалась у края мраморного круга, рядом со старой родовой печатью, выбитой прямо в полу. Я никогда раньше не обращала на неё внимания. Среди семи главных знаков она казалась почти стёртой: круглая пластина тёмного стекла, в глубине которого виднелись тонкие серебряные прожилки.
— Мира, — позвала я.
Она не ответила. Смотрела на книгу, где писец снова поднял перо над её именем.
— Не надо, — прошептала дочь.
Не громко.
Не для Совета.
Для отца.
Но он не остановил.
Перо коснулось страницы.
Серебряные буквы имени Миры дрогнули.
И в тот же миг она заплакала по-настоящему — без звука, почти без движения, только плечи вздрагивали, а маленькая ладонь опустилась на старую стеклянную печать у её ног, будто она искала опору хоть в чём-то.
Сначала я решила, что мне показалось.
Под её пальцами мелькнул свет.
Не яркий. Не огненный. Не драконий алый, которым гордился род Риантар.
Стеклянный.
Холодный.
Чистый.
Он прошёл по прожилкам печати, как дыхание по замёрзшему окну, и на одно мгновение в глубине тёмного стекла проступил знак, которого я не знала: тонкая башня с раскрытыми крыльями.
Я шагнула к Мире, но свет уже исчез.
Писец отдёрнул перо от книги. На странице серебряная линия под именем Миры погасла не полностью. Последняя буква имени осталась мерцать едва заметно, будто не соглашалась умереть.
— Что это было? — резко спросила леди Тасмира.
— Отражение от верхних окон, — сказал Орвальд слишком быстро.
Я подняла голову.
И тогда увидела его.
Лорд Северин стоял у дальней колонны, в стороне от Совета, почти в тени. Я знала его по редким заседаниям: хранитель древних записей, человек без дома на гербе, без жены на приёмах, без улыбки на лице. Он редко говорил, но когда говорил, даже старейшины слушали.
Сейчас он смотрел не на меня.
Не на Каэла.
На печать под ладонью моей дочери.
И впервые за весь этот день на лице взрослого, влиятельного человека я увидела не презрение, не расчёт и не скуку.
Я увидела потрясение.
Северин медленно перевёл взгляд на Миру, затем на родовую книгу, где её имя всё ещё сопротивлялось полному исчезновению.
Каэл тоже это заметил.
— Завершить запись, — приказал он писцу.
Голос его стал жёстче.
Писец снова наклонился над страницей, но перо не оставило следа. Он нажал сильнее. Серебряный кончик скользнул по пергаменту, не касаясь имени, словно между ними была невидимая преграда.
— Я не могу, — выдохнул писец.
Орвальд резко подался вперёд.
— Что значит “не можете”?
— Запись не принимает исправление.
На этот раз шёпот на галереях поднялся волной.
Каэл протянул руку к книге.
— Отойди.
Писец отступил почти с облегчением. Каэл положил ладонь на страницу, прямо над именем дочери. Его родовое кольцо вспыхнуло багровым светом. Знакомый драконий знак Риантаров раскрылся над книгой — крыло, пламя и корона.
Мира всхлипнула и спряталась за меня.
Я обняла её за плечи, не сводя глаз с Каэла.
Он давил силой рода. Вся книга загудела, страницы зашевелились, серебряные линии на полу вспыхнули одна за другой. Воздух стал тяжёлым от чужой власти, древней и беспощадной.
Но имя Миры не погасло.
Наоборот.
Последняя буква вспыхнула ярче.
А затем рядом с именем, прямо на странице, проступила тонкая вертикальная черта. Потом вторая. Потом острый купол.
Башня.
Такая же, как в печати под рукой Миры.
Каэл отдёрнул ладонь так резко, будто книга сама отвергла его.
Впервые за этот день он побледнел.
— Невозможно, — сказал он.
Северин сделал шаг из тени.
— Не невозможно, лорд Риантар.
Все повернулись к нему.
Орвальд нахмурился.
— Хранитель, ваше место — при записях, а не при семейном споре.
— Это уже не семейный спор.
Голос Северина был негромким, но в нём не было ни капли сомнения. Он подошёл к краю мраморного круга, не переступая серебряные линии, и склонил голову — не перед Советом, а перед печатью, на которой всё ещё стояла Мира.
Каэл сузил глаза.
— Объяснитесь.
— Стеклянная печать не отзывалась триста лет, — сказал Северин. — Сегодня она ответила ребёнку, имя которого вы пытаетесь стереть.
Леди Тасмира резко встала.
— Хранитель, вы забываете, что подобные толкования требуют закрытого заседания.
— Именно поэтому, — Северин посмотрел на неё, — не стоило проводить изгнание ребёнка при свидетелях.
Галерея ахнула.
Вианна Ормейр перестала улыбаться.
Каэл шагнул к Северину.
— Вы переходите границу.
— Нет, лорд Риантар. Границу сегодня перешли вы.
Я слушала их, но понимала не всё. Башня. Печать. Имя, которое не стёрлось. Серебряный знак на странице. Всё это складывалось в картину, которую от меня скрывали, но кусочки ещё не соединялись.
Одно я знала точно: Мира прижималась ко мне так крепко, будто если отпустит, её снова попытаются вычеркнуть.
Я наклонилась к ней.
— Мы уходим, — сказала я.
— Куда? — прошептала она.
Я посмотрела на Каэла. На Совет. На родовую книгу. На женщин и мужчин, которым было проще признать ребёнка ошибкой, чем усомниться в собственных правилах.
— В Стеклянную башню.
Каэл резко повернулся ко мне.
— Ты не можешь просто уйти до завершения решения.
— Могу. Ты сам только что отдал мне владение.
— До утверждения условий.
— Условия уже услышал весь зал.
Я сняла с пальца кольцо Риантаров.
Оно не хотело сходить. Девять лет тонкий обруч лежал на моей руке как знак принадлежности. Я тянула медленно, чувствуя не металл, а годы. И когда кольцо наконец соскользнуло, кожа под ним осталась светлой полосой, почти незнакомой.
Я подошла к центральному столу и положила кольцо рядом с родовой книгой.
Не бросила.
Не швырнула.
Просто положила.
Пусть они не увидят истерики. Пусть не получат удовольствия назвать меня слабой.
— Забери свой знак, Каэл. Моей дочери не нужно имя рода, который испугался её слёз.
Его лицо стало каменным.
— Ты пожалеешь.
— Возможно, — ответила я. — Но не сегодня.
Я взяла Миру за руку и пошла к выходу.
Никто не сразу понял, что мы действительно уходим. Слишком привыкли, что в этом зале люди стояли, пока Совет разрешит им дышать. Слишком верили в силу кресел, печатей и фамилий.
У дверей нас остановили двое стражей.
Они перегородили путь копьями, но не смотрели мне в глаза.
— Приказ Совета, леди.
Мира сжала мою руку.
Я остановилась.
За моей спиной прозвучал голос Северина:
— Пропустите хозяйку Стеклянной башни.
Стражи растерялись.
— Хранитель…
— Владение передано при свидетелях, — сказал Северин. — До отмены решения Советом она имеет право покинуть зал. Или Совет желает немедленно признать, что публично объявленное слово лорда Риантара ничего не стоит?
Каэл молчал.
Орвальд тоже.
Стражи убрали копья.
Я не поблагодарила Северина вслух. Не могла. Не здесь. Но когда проходила мимо, на миг встретилась с ним взглядом.
Он едва заметно склонил голову.
В его глазах было предупреждение.
Не облегчение.
Не сочувствие.
Предупреждение.
Будто то, что случилось с печатью, было не спасением, а началом чего-то куда более опасного.
Мы вышли из Зала Семи Печатей в длинный коридор, где окна уходили высоко под потолок. За стеклом клубились низкие зимние облака. Драконьи флаги на башнях Совета трепетали под ветром, чёрные и серебряные, гордые, чужие.
Мира шла рядом молча.
Только у самой лестницы она остановилась.
— Мама.
— Да, моя хорошая?
— У меня правда больше нет имени?
Я присела перед ней прямо на холодные ступени. В коридоре проходили люди, кто-то смотрел, кто-то отворачивался, кто-то делал вид, что не замечает. Пусть.
Сейчас существовали только мы.
Я взяла её лицо в ладони.
— У тебя есть имя. Мира.
— Но Риантар…
— Фамилия — это не сердце. Не душа. Не ты. Они могут забрать запись в книге, если очень постараются. Могут запретить герб. Могут говорить, что хотят. Но они не могут забрать то, кем ты родилась.
Она всхлипнула.
— А кем я родилась?
Я хотела ответить сразу. Хотела сказать: моей дочерью. Самой любимой. Самой нужной. Но за её плечом, в глубине коридора, на мгновение блеснуло отражение.
Не окно.
Не свет факелов.
На гладкой стене, где не было ни рисунков, ни зеркал, проступил тонкий знак стеклянной башни.
Мира его не видела.
А я смотрела, не дыша.
Знак держался всего несколько ударов сердца. Потом исчез, оставив после себя лишь холодный блеск камня.
Из дальнего конца коридора донёсся быстрый шаг.
Я поднялась, заслоняя дочь.
К нам шёл лорд Северин. Его тёмный плащ двигался почти бесшумно, лицо снова стало непроницаемым, но глаза оставались внимательными.
— Леди Элира, — сказал он, остановившись на расстоянии двух шагов. — Вам нужно уехать из столицы до заката.
— Совет передумает?
— Совет уже передумал. Просто ещё не объявил об этом.
Мира спряталась за мою юбку.
— Почему вы помогли нам? — спросила я.
Северин посмотрел на неё. Потом на меня.
— Потому что сегодня в Зале Семи Печатей проснулось то, что старые дома считали похороненным.
— Что именно?
Он помолчал.
— Не спрашивайте здесь.
— Тогда где?
— В Стеклянной башне.
Слова прозвучали так, будто башня была не руиной на северной границе, а живым существом, которое давно ждало нашего приезда.
Я крепче сжала руку Миры.
— Что вы знаете о моей дочери?
Северин не успел ответить.
За тяжёлыми дверями Зала Семи Печатей раздался глухой удар. Потом второй. Затем голоса — уже не приглушённые торжественностью, а резкие, встревоженные.
Двери распахнулись.
На пороге стоял Каэл.
В руке он держал раскрытую родовую книгу. Лицо его было белым от ярости, но в глазах впервые за день жил не только гнев. Там был страх.
Настоящий.
Он смотрел на Миру так, словно увидел её впервые.
— Элира, — произнёс он низко. — Девочку нельзя увозить.
Я поставила дочь себе за спину.
— Ты отказался от права говорить мне, что с ней делать.
Каэл сделал шаг вперёд.
— На странице появилось новое имя.
Я не ответила.
Потому что за его спиной, на раскрытом листе родовой книги, серебряные линии складывались сами собой. Не в Риантар. Не в Верис.
В другое слово.
Чужое, древнее, сияющее холодным светом.
Северин резко выдохнул, и я поняла: он знал это имя.
Каэл поднял книгу выше.
— Башня назвала её раньше, чем это сделал я.
Мира выглянула из-за моей спины.
Серебряные буквы вспыхнули ярче.
И весь коридор наполнился тихим звоном, будто где-то далеко, на северной границе, проснулась огромная стеклянная дверь.
Глава 2. Стеклянная башня для изгнанных
— Башня назвала её раньше, чем это сделал я.
Слова Каэла повисли в коридоре, и я вдруг услышала не шум за распахнутыми дверями Зала Семи Печатей, не тревожный шёпот слуг, не тяжёлые шаги стражи, а дыхание Миры у себя за спиной. Быстрое, сбившееся, детское дыхание, в котором ещё минуту назад был только страх, а теперь появилось что-то другое.