Совет выполнил обещание именно так, как умели выполнять обещания люди власти: формально.
Они отдали стены.
Остальное должно было сломать нас.
Я сняла перчатки, закатала рукава платья и взялась за метлу.
Мира смотрела на меня круглыми глазами.
— Мама, ты сама?
— А ты думала, пыль испугается моего бывшего титула?
Она впервые за день рассмеялась. Тихо, коротко, но по-настоящему.
Этот смех стоил всех гербов Риантара.
Мы убирали главный зал до тех пор, пока руки не начали ныть, а дыхание не стало белым от холода. Я не позволяла себе думать дальше ближайшего движения. Собрать стекло. Отодвинуть сломанную скамью. Стряхнуть пыль с каминной полки. Найти сухие щепки в пристройке. Проверить, не проваливается ли пол у лестницы. Разложить плед для Миры на каменной скамье.
Работа спасала от мыслей.
Но мысли всё равно находили щели.
Каэл, говорящий: “Девочку нельзя увозить”.
Орвальд, обещающий закрытое заседание.
Северин: “Опасна не башня. Те, кто боится, что она начнёт говорить”.
Что могла сказать башня?
И почему Мира услышала её раньше всех?
К полудню мне удалось зажечь огонь в камине. Не сразу. Пальцы плохо слушались, щепки ломались, дым сперва пошёл в зал, и Мира закашлялась от копоти. Я открыла боковую створку окна, выругалась про себя так, как леди Риантар никогда не позволила бы, и попробовала снова.
Когда пламя наконец поднялось, маленькое, неровное, упрямое, Мира села перед камином и протянула к нему руки.
— Оно наше?
— Что?
— Пламя.
Я посмотрела на огонь.
У драконов пламя было знаком власти. У Риантаров — гордостью крови. У Каэла — частью имени, которым его боялись и уважали.
У нас это пламя было просто теплом.
— Наше, — сказала я.
Мы ели хлеб и сыр, сидя на пледе прямо у камина. Мира крошила хлеб осторожно, будто боялась, что еды больше никогда не будет. Я заметила и мягко положила рядом с ней ещё кусок.
— Ешь спокойно.
— А на завтра останется?
— Останется.
— Ты уверена?
— У нас есть немного монет. Я найду деревню поблизости. Куплю всё нужное.
Она кивнула, но по её лицу было видно: новая жизнь уже научила её считать то, о чём вчера она не думала.
Это ударило сильнее, чем холодный зал Совета.
Я не хотела такой взрослости для своей дочери.
После еды Мира задремала у огня, завернувшись в плед. Я поднялась и тихо обошла зал.
Стены башни вблизи оказались не совсем мёртвыми. Мутное стекло хранило внутри тонкие прожилки, похожие на застывшие ветви. Местами под пылью проступали знаки: башня, крылья, круг, раскрытая ладонь. Я провела пальцами по одному из них, но ничего не случилось.
Не для меня, значит.
На дальней стене я нашла старую надпись. Буквы почти стёрлись, но несколько слов ещё можно было разобрать.
“Названный дом не принадлежит отказавшимся”.
Я долго стояла перед этой фразой.
Потом повернулась к спящей Мире.
Названный дом.
Отказавшиеся.
Ключ на моей шее едва заметно потеплел, хотя я решила, что это просто от камина.
К вечеру мы нашли две комнаты на нижнем этаже, которые можно было закрыть изнутри. В одной стояла узкая кровать без матраса, во второй — длинный стол и три стула. Я перетащила пледы к камину и решила, что первую ночь мы проведём в зале. Там хотя бы был огонь, и от высоких стен больше не веяло такой безнадёжностью.
Снаружи темнело.
Башня скрипела, вздыхала, постукивала где-то наверху, будто привыкая к нашему присутствию. Иногда мне казалось, что по лестнице проходят шаги, но когда я поднимала голову, в проёме никого не было. Мира тоже прислушивалась, но молчала.
— Боишься? — спросила я.
Она задумалась.
— Немножко. Но не так, как в Совете.
— А как?
— Здесь страшно, потому что темно. А там было страшно, потому что люди.
Я не знала, что ответить.
Просто притянула её к себе.
Перед сном она долго ворочалась, хотя устала так, что глаза закрывались сами. Я гладила её по волосам и слушала, как ветер бьётся о треснувшие окна.
— Мама?
— Да.
— А папа нас найдёт?
Я посмотрела на огонь. Пламя стало ровнее, увереннее, будто тоже решило остаться.
— Возможно.
— И заберёт меня?
— Нет.
— А если Совет велит?
— Я больше не живу по их велениям.
Мира притихла.
— Ты из-за меня потеряла дом.
Я повернула её к себе.
— Послушай меня внимательно. Дом, где ребёнка можно вычеркнуть из книги, уже был потерян. Просто сегодня я это увидела.
Она моргнула.
— А этот мы найдём?
— Найдём.
— Даже если он весь пыльный?
— Особенно если пыльный. Значит, ему давно нужна была хозяйка.
Мира зевнула, но всё ещё боролась со сном.
— А я кто?
Я поцеловала её в висок.
— Ты Мира.
— Просто Мира?
Я вспомнила серебряное слово в книге, лицо Северина, страх Каэла.
— Пока просто Мира, — сказала я. — Этого достаточно.
Она наконец закрыла глаза.
Я сидела рядом, пока её дыхание не стало ровным. Потом осторожно поднялась, подбросила в камин ещё пару поленьев из тех, что нашлись в пристройке, и подошла к ближайшему окну.
Снаружи была ночь. Двор исчез в темноте. Только ворота едва угадывались между столбами, а дальше чернели деревья. Ни огней. Ни людей. Ни признаков того, что кто-то знает о нас.
И всё же мне казалось, что столица смотрит в нашу сторону.
Каэл не оставит это. Совет не оставит. Если имя Миры действительно связано с башней, если старые дома боятся её пробуждения, значит, сегодняшний день был только первой трещиной.
Я коснулась стекла.
Оно было ледяным.
— Что тебе нужно от моей дочери? — прошептала я.
Башня не ответила.
Конечно, не ответила.
Я устало усмехнулась самой себе. Ещё утром я спорила с драконами, а теперь разговаривала со стенами.
За спиной тихо шелохнулась Мира.
Я обернулась.
Она сидела на пледе, широко открыв глаза. Огонь освещал её лицо снизу, делая его совсем маленьким и чужим в огромном зале.
— Мира?
Она подняла палец к губам.
— Тише, мама.
Я замерла.
— Что случилось?
Она не смотрела на меня. Смотрела на стену за камином — ту самую, где я нашла стёртую надпись.
— Там кто-то говорит.
Холод прошёл по спине.
Не страх перед людьми. Другой. Древний, тонкий, как звон стекла.
— Что говорит?
Мира медленно встала. Плед соскользнул с её плеч, но она будто не заметила холода. Я шагнула к ней, но она вдруг протянула руку к стене, не касаясь.
Стеклянные прожилки внутри башни зажглись одна за другой.
Сначала у камина. Потом выше. Потом по всему залу, словно в стенах просыпались спрятанные звёзды. Свет был не ярким, а глубоким, холодным и чистым. Он не резал глаза. Он звал.
— Мира, отойди от стены, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Она не злая, — прошептала дочь.
— Кто она?
Мира повернула ко мне лицо.
В её глазах отражались светящиеся линии.
— Башня.
У меня пересохло во рту.
На стене медленно проступали буквы. Те же серебряные, что в родовой книге, но здесь они были живее, словно их писала сама память камня и стекла.
Я подошла ближе, обнимая Миру за плечи.
Буквы складывались в строку.
Не на языке Совета.
Но я почему-то поняла смысл раньше, чем прочитала.
Мира прошептала его вслух:
— Она говорит… “Ты не безымянная”.
Свет разошёлся по стене широким кругом. Над нами, высоко под тёмным потолком, что-то ответило тихим, радостным звоном.
А потом стекло за камином стало прозрачным.
За ним открылась не кладка, не пустота, не улица.
Комната.
Скрытая глубоко внутри башни.
В центре той комнаты стояла узкая колыбель из прозрачного стекла, укрытая нетронутой белой тканью, а над ней парили серебряные буквы, складываясь в новую фразу.
На этот раз я прочитала сама.
“Добро пожаловать домой, первая наследница.”
Мира тихо вдохнула.
— Мама, — прошептала она. — Это мне?
Я прижала её к себе так крепко, словно могла собственными руками удержать от древней силы, от Совета, от Каэла, от всех имён, которые мир собирался дать ей или отнять.
И в этот миг где-то далеко за воротами башни раздался протяжный драконий рёв.
Не над нами.
Пока нет.
Но уже на северной дороге.
Глава 3. Дом, который признал девочку
Не над нами.
Пока нет.
Но уже на северной дороге.
Я поняла это не по звуку даже, а по тому, как ответила башня. Ещё мгновение назад стены вокруг нас светились ровным холодным сиянием, словно в стекле просыпались спрятанные звёзды. Теперь свет дрогнул. Не погас — сжался, стал плотнее, глубже, будто башня прислушалась к рёву за воротами и решила, что ночь перестала быть только нашей.
Мира вцепилась в меня обеими руками.
— Это папа? — прошептала она.
Я не ответила сразу.
Потому что могла солгать. Могла сказать: нет, конечно, просто кто-то пролетает мимо. Могла снова сделать вид, что взрослый мир не тянется к нам когтями через снег и темноту. Но после Зала Семи Печатей моя дочь слишком хорошо знала цену красивым словам.
За воротами снова раздался рёв.
Дальше, чем первый. Ниже. Будто дракон не спускался к башне, а кружил над северной дорогой, проверяя след, оставленный нашим экипажем.
— Не знаю, — сказала я наконец. — Но мы не откроем никому.
Мира подняла на меня глаза.
— Даже если это он?
— Особенно если это он.
Она вздрогнула, и я тут же пожалела о резкости. Но не забрала слова обратно. Были вещи, которые ребёнок имел право слышать мягче. А были те, которые должны были стать стеной между ней и всеми, кто сегодня решил, будто можно сначала отказаться от дочери, а потом требовать её обратно по первому испугу.
Стеклянная комната за камином всё ещё была открыта.
Колыбель внутри казалась неуместно чистой среди нашего пыльного зала. Белая ткань на ней не дрогнула от сквозняка. Серебряные буквы над ней мерцали всё тише, пока наконец не растворились в воздухе, оставив после себя лишь тонкий световой след. Я смотрела на эту колыбель и не могла отделаться от ощущения, что она ждала не ребёнка вообще, а именно Миру. Ждала столько лет, что сама башня успела стать легендой, руиной и насмешкой в устах тех, кто не понимал, чему смеётся.
— Мама, — Мира потянула меня за рукав, — а почему там колыбель? Я же уже большая.
В её голосе прозвучела обида, такая обычная, такая детская, что у меня сжалось горло. После родовых книг, печатей, решений Совета и древних знаков её всё ещё волновало, что башня могла принять её за маленькую.
— Может быть, она не знала, когда ты придёшь, — сказала я.
Мира нахмурилась.
— А если она ждала другую девочку?
Этот вопрос был страшнее, чем казался.
Я посмотрела на стеклянную комнату, на колыбель, на стены, в которых ещё теплились прожилки света. Вспомнила слова Северина: “Когда-то один ребёнок уже коснулся Стеклянной печати. И тогда Совет успел первым”. Может быть, башня действительно ждала не только Миру. Может быть, прежде уже были дети, которых не успели довезти до этих ворот. Дети, чьи имена исчезли, потому что взрослым было удобнее не помнить.
— Даже если ждала, — ответила я тихо, — сегодня она открылась тебе.
Мира кивнула, но не выглядела успокоенной.
Рёв больше не повторялся. Снаружи снова завыл ветер, и башня медленно, почти незаметно, начала возвращаться к нам. Свет в стенах расправился, как дыхание после долгой задержки. На стекле за камином пошла тонкая рябь, и скрытая комната стала мутнеть, уходить в глубину. Я шагнула к ней, но Мира удержала меня.
— Не надо.
— Почему?
Она прислушалась.
— Она говорит, что сейчас нельзя.
Я замерла.
— Ты слышишь слова?
— Не совсем. Как будто кто-то думает рядом, а я понимаю кусочки.
Я опустилась перед ней на колено. На её лице не было восторга. Не было гордости. Только усталость, растерянность и осторожное внимание ребёнка, которому большой мир за один день успел показать слишком много.
— Мира, если башня скажет тебе что-то страшное, ты сразу говоришь мне. Хорошо?
— Она не страшная.
— Всё равно.
Дочь посмотрела на стену, потом на меня.
— Она старая. И грустная. Но не страшная.
Стекло за камином снова стало обычной тёмной поверхностью. Ни двери, ни комнаты, ни колыбели. Только слабые линии внутри стены, похожие на застывший северный свет.
Я провела ладонью по тому месту, где ещё недавно были буквы.
Холодное.
Неподвижное.
Словно башня снова закрыла одну из своих тайн, решив, что на первую ночь нам хватит.
— Тогда будем спать здесь, — сказала я.
Мира посмотрела на высокие окна.
— А если дракон прилетит?
Я поднялась и подошла к главной двери. Тяжёлая створка всё ещё была заперта изнутри тем засовом, который я нашла днём. Но теперь по её краям светились тонкие линии, повторяющие форму башни с крыльями. Я не знала, когда они появились. Не слышала ни скрипа, ни щелчка. Просто в какой-то миг древнее стекло решило, что одного железа мало, и добавило свою волю к нашим слабым человеческим запорам.
— Думаю, он не войдёт, пока башня не позволит.
— А она позволит?
Я обернулась.
Мира стояла у камина с пледом в руках, такая маленькая на фоне огромного зала, что мне захотелось немедленно увести её отсюда, в обычную комнату с низким потолком, занавесками, тёплым ковром и дверью, которую можно закрыть простым ключом. Но обычной комнаты у нас не было.
Была башня.
Живая. Древняя. Неизвестная.
И, возможно, единственное место, которое сегодня встало между моей дочерью и теми, кто хотел решить её судьбу без неё.
— Нет, — сказала я. — Не позволит.
Не знаю, поверила ли Мира мне. Но она позволила уложить себя обратно у камина и укрыть обоими пледами. Я легла рядом, не раздеваясь, чтобы в любой момент вскочить. Пламя в камине горело тише, чем днём, зато ровнее. Оно уже не дымило, не капризничало, не пыталось погаснуть. По стенам иногда проходил слабый отблеск, и мне начинало казаться, что башня не спит вместе с нами.
Я тоже не спала.
Слушала ветер.
Слушала редкие потрескивания в камине.
Слушала дыхание Миры.
Однажды, уже ближе к утру, где-то наверху раздался мягкий звон. Не тревожный. Почти бытовой. Будто в пустой комнате открыли окно и стеклянная подвеска коснулась стены. Потом ещё один. И ещё. Звуки расходились по башне осторожно, словно кто-то ходил по этажам босиком и проверял, где осталась жизнь.
Мира во сне повернулась ко мне и прижалась лицом к моему плечу.
Я обняла её и впервые за много часов закрыла глаза не от усталости, а от решения.
Если этот дом признаёт её, я признаю этот дом.
Но утром башня оказалась уже не той, в которую мы вошли.
Я проснулась от света.
Не от солнца. Северное солнце, если оно вообще поднялось за облаками, едва ли могло пробиться через мутные стеклянные стены и снежный воздух. Свет шёл из самой башни — тёплый, мягкий, не золотой и не алый, а прозрачный, как утренний луч в куске льда, который почему-то согрелся изнутри.
Сначала я решила, что продолжаю видеть сон.
Потом услышала голос Миры:
— Мама. Ты это видишь?
Я открыла глаза полностью.
Главный зал изменился.
Не до неузнаваемости — нет. Башня не стала за ночь нарядным дворцом. Пыль всё ещё лежала в углах, сломанная скамья никуда не исчезла, на полу оставались наши следы и места, где мы вчера собирали стекло. Но в самом воздухе что-то сдвинулось. Высокие окна, треснувшие и мутные, теперь были затянуты прозрачным узором. Не стеклом в обычном смысле — скорее тонкой плетёной сеткой из света, которая закрыла щели и не пропускала ветер. Там, где вчера из стен торчали острые края, сегодня проступали гладкие грани. Не новые. Пробудившиеся.
Мира стояла босиком на пледе у камина, растрёпанная, с сонными глазами и приоткрытым ртом.
— Она починилась?
Я медленно поднялась. Тело отозвалось усталостью после вчерашней дороги, холода и уборки, но я заставила себя не морщиться. Не при Мире.
— Не вся. Но начала.
— Сама?
— Похоже на то.
Дочь осторожно подошла к ближайшему окну и поднесла палец к прозрачному узору, не касаясь.
— Можно?
Я хотела сказать “нет”. Потом подумала, что запрещать ей всё непонятное невозможно, иначе башня станет ещё одним Советом, только с другими стенами.
— Медленно, — сказала я. — И если станет неприятно, сразу отойдёшь.
Мира кивнула и коснулась узора кончиком пальца.
Свет в окне мягко вспыхнул.
Не сильно. Не опасно. Просто ответил.
— Оно тёплое, — удивилась она. — Как будто башня держит ладошку.
Я смотрела на её лицо и впервые за эти сутки увидела в ней не только испуганного ребёнка. Любопытство вернулось к ней робко, тонкой нитью, но вернулось. Я не знала, благодарить ли за это башню или бояться её ещё сильнее.
— Тогда поблагодари, — сказала я.
Мира смутилась.
— Стену?
— Дом.
Она повернулась к окну и серьёзно произнесла:
— Спасибо.
Где-то в глубине башни снова прозвенело.
Мира расплылась в улыбке.
— Она услышала!
— Кажется, да.
Я подошла к камину. Ночью огонь должен был почти погаснуть, но угли всё ещё теплились, и рядом на каменной полке лежали три аккуратных сухих полена. Я точно знала: вчера их там не было. Я оставила последние два в стороне, у самой стены, и одно из них было кривое, с сучком. Эти же будто кто-то выбрал и положил так, чтобы мне не пришлось искать.
— Мама?
— Да?
— А башня может завтрак сделать?
Я невольно рассмеялась.
— Вот это, боюсь, нам придётся сделать самим.
— Жаль.
— Очень.
Мы съели остатки хлеба, сыр и несколько сушёных яблок. Я разделила всё так, чтобы Мира получила больше, но она быстро это заметила и молча переложила мне половину своего куска. Я хотела возразить, однако передумала. Не потому что не могла настоять, а потому что в её жесте было важное: она не хотела быть только той, кого спасают. Она хотела участвовать в нашей новой жизни, как могла.
После еды я решила осмотреть нижний этаж полностью. Нужно было понять, где можно спать, где хранить вещи, есть ли выход во двор, целы ли лестницы, можно ли найти воду, сколько дверей заперто и сколько стен готовы внезапно стать прозрачными без предупреждения. Мира настояла идти со мной.
— Ты вчера сказала: вместе с башней, — напомнила она. — Значит, я тоже.
Я посмотрела на неё строго.
— Ты идёшь рядом. Никуда одна не заходишь. Ничего не трогаешь без меня.
— Даже если башня попросит?
Вот на это у меня ответа сразу не нашлось.
— Особенно если попросит.
Мира подумала и кивнула.
— Хорошо. Я сначала спрошу тебя. А потом её.
— Именно в таком порядке.
Мы начали с боковых комнат у зала. Та, где вчера стояла узкая кровать без матраса, выглядела почти так же, только на полу больше не было осколков, а в стене проступило длинное прозрачное окно, которого я не помнила. За ним виднелся внутренний двор — не тот заросший пустырь за воротами, а другой, скрытый между стенами башни. В центре стояло круглое каменное основание, похожее на высохший источник света. Вокруг него под снегом угадывались очертания дорожек.
— Там сад? — спросила Мира.
— Был когда-то.
— Его можно вернуть?
Я посмотрела на снег, на камень, на чёрные ветви кустов.
— Весной попробуем.
Она вздохнула так серьёзно, будто весна была делом государственной важности.
Вторая комната за ночь изменилась сильнее. Вчера там были длинный стол и три стула. Теперь в дальней стене открылась низкая дверь. Не появилась с шумом, не распахнулась торжественно, а просто была там, словно мы вчера не заметили её из-за пыли и темноты. На её стеклянной ручке светился знак раскрытой ладони.
— Кладовая? — предположила Мира с надеждой.
— Возможно.
Я осторожно повернула ручку.
Дверь открылась легко.
За ней оказалась узкая комната с полками. Не пустая, но и не чудесно наполненная всем необходимым. На полках стояли глиняные кувшины, несколько мешочков с крупой, сухие травяные пучки для запаха в доме, связки тонких лучин, старые полотняные скатерти, моток верёвки, щётки, ножи для хозяйства, железные крючья и маленькая коробка с иглами и нитками. Обычные вещи. Очень нужные. Будто башня не собиралась нас баловать, но решила дать возможность начать.
Я выдохнула, только сейчас осознав, как боялась остаться с одним свёртком Северина.
— Мама, тут мука!
Мира стояла у нижней полки и держала маленький холщовый мешок.
— Поставь обратно, аккуратно. Сначала проверим всё.
— А можно потом лепёшки?
Я посмотрела на её оживлённое лицо.
— Можно.
Она улыбнулась так широко, что я почти забыла о северной дороге и драконьем рёве ночью.
Почти.
Дальше мы нашли комнату с большим столом у окна, где стеклянная стена пропускала достаточно света, чтобы можно было шить, читать или вести записи. Нашли маленькую кухню с каменной плитой, которую ещё предстояло разбирать и чистить. Нашли винтовую лестницу вниз, закрытую тяжёлой решёткой. На решётке не было замка, только гладкая круглая пластина без отверстий. Когда Мира подошла ближе, пластина едва заметно побелела, но дверь не открылась.
— Туда нельзя? — спросила дочь.
— Пока нельзя.
— Она не сердится. Просто говорит: “не время”.
Я медленно посмотрела на неё.
— Ты часто теперь слышишь это?
— Не словами. Тут как будто… — Мира нахмурилась, подбирая объяснение. — Как будто кто-то кладёт мне в голову маленький камушек, а я понимаю, какой он формы.
Мне стало не по себе, но я заставила себя не пугать её своим лицом.
— Если камушков станет слишком много, скажешь.
— Скажу.
Верхняя лестница оказалась широкой, с перилами из тёмного стекла. Вчера я проверяла только первые ступени и не пошла выше: было темно, опасно и слишком много сквозняков. Теперь по краям ступеней светились тонкие линии, показывая, где ставить ногу. Башня будто приглашала.
И всё равно я взяла с собой тяжёлую кочергу из каминного набора.
Мира посмотрела на неё, потом на меня.
— Ты собралась драться с комнатами?
— Я собралась вести себя благоразумно.
— С кочергой?
— Очень благоразумно.
Она хихикнула.
И снова этот смех показался мне маленьким чудом, за которое я была готова благодарить даже стены.
На втором этаже воздух был чище. Ветер сюда больше не пробирался, хотя вчера снаружи я видела разбитые окна. Теперь каждое было закрыто прозрачным узором, похожим на переплетённые ветви. Свет проходил сквозь них мягко, и коридор казался не заброшенным, а ожидающим.
Здесь было много дверей.
Часть оставалась глухой, без ручек. Часть при нашем приближении проявляла знаки. Мы открыли комнату с двумя кроватями, покрытыми тёмными плотными тканями. Ткани были пыльными, но целыми. В другой комнате стояли пустые шкафы. В третьей — низкий сундук, в котором нашлись детские деревянные кубики, стеклянный волчок и маленькая доска для письма. Мира долго держала волчок на ладони.
— Здесь жили дети?
— Похоже.
— Где они теперь?
Вопрос опять был слишком большим для утра.
— Не знаю.
Она провела пальцем по гладкой игрушке.
— Башня скучала по ним?
Я посмотрела на длинный коридор, на двери, которые открывались не все, на свет в стекле.
— Думаю, да.
Мира взяла волчок с собой.
Я не стала запрещать.
Зал с зеркальными панелями мы нашли случайно — или башня позволила нам думать, что случайно.
Дверь в него открылась в конце коридора, когда мы уже собирались спуститься. Я точно помнила, что проходила мимо этой стены несколько минут назад, и там не было ничего, кроме узкой трещины в стекле. Теперь на месте трещины проступил высокий проём, а за ним сиял мягкий серебряный свет.
Мира остановилась первой.
— Там кто-то есть.
Я крепче сжала кочергу.
— Кто?
— Не живой. Кажется.
Не лучшее утешение.
Я осторожно вошла первой.
Зал оказался круглым. Высоким. Тихим. Стены от пола до потолка были покрыты зеркальными панелями — не обычными зеркалами, а тёмным стеклом, в глубине которого двигался свет. В каждом отражении я видела себя чуть иначе: усталую женщину в мятом синем платье; мать с растрёпанными волосами и кочергой в руке; бывшую жену дракона без кольца; хозяйку дома, которого ещё вчера не существовало для меня.
Мира вошла следом и вдруг замерла.
Не от страха.
От узнавания.
— Мама.
Я обернулась.
Она стояла перед одной из панелей. Та была выше остальных и обрамлена тонким узором крыльев, но не драконьих. Они были прозрачными, вытянутыми, словно сложенными из света и стекла.