Книга Развод с драконом. Стеклянная башня для его безымянной дочери - читать онлайн бесплатно, автор Алекс Скай. Cтраница 2
Развод с драконом. Стеклянная башня для его безымянной дочери
Развод с драконом. Стеклянная башня для его безымянной дочери
Оценить:

Рейтинг: 4

Развод с драконом. Стеклянная башня для его безымянной дочери

Она смотрела на раскрытую родовую книгу.

Я не хотела, чтобы она смотрела.

Не хотела, чтобы этот тёмный переплёт, эти серебряные буквы, эти чужие взрослые решения снова сделали её меньше, тише, виноватее. Я хотела развернуть её к себе, закрыть ладонями её глаза, сказать, что всё это не имеет значения, что мы просто уйдём, и больше никто не сможет вытащить её имя на суд, как вещь из сундука.

Но Мира уже видела.

За спиной Каэла страницы книги дрожали сами по себе. Серебряные линии, недавно пытавшиеся погасить её имя, теперь собирались в новое слово — тонкое, вытянутое, словно написанное не пером, а светом, прошедшим через лёд.

Я не знала этого слова.

Но Северин знал.

Я поняла это по тому, как изменилось его лицо. Он не вздрогнул, не отступил, не выдал себя жестом. Просто в его глазах на миг проступила тень старого знания — тяжёлого, опасного, слишком долго запертого.

— Закройте книгу, лорд Риантар, — сказал он.

Каэл даже не посмотрел на него.

— Я не получаю приказов от хранителя записей.

— Тогда получите предупреждение от человека, который знает, чем заканчивается насилие над древними печатями.

Каэл сжал пальцы на переплёте так, что серебряные уголки книги ярко блеснули.

— Моё имя стоит в этой книге с рождения. Моя кровь держала этот дом задолго до того, как вы получили право ходить по залам Совета.

— Ваша кровь только что была отвергнута страницей, которую вы считали своей.

В коридоре стало ещё холоднее.

Я почувствовала, как Мира крепче вцепилась в складку моего платья.

Каэл медленно перевёл взгляд на Северина. И впервые с того момента, как я вышла за него замуж, я увидела, как близко к поверхности подошёл дракон. Не в крыльях, не в пламени, не в силе, которой он привык давить зал. В неподвижности. В том опасном покое, когда воздух вокруг властного человека словно предупреждает: ещё слово — и он перестанет притворяться человеком.

Когда-то это пугало меня и восхищало.

Теперь только пугало.

Не за себя.

За Миру.

— Что означает это имя? — спросил Каэл.

Северин молчал.

Каэл шагнул вперёд.

— Я задал вопрос.

— Не вам отвечать на него первым.

— Она моя дочь.

Слова ударили так неожиданно, что я почти не сразу смогла вдохнуть.

Моя дочь.

Ещё недавно он стоял перед Советом и называл Миру слабостью. Последствием. Неподтверждённой строкой в родовой книге. А теперь, стоило книге не подчиниться ему, он снова вспомнил это слово.

Моя.

Я вышла из-за Миры и встала между ней и Каэлом.

— Нет, — сказала я тихо.

Он посмотрел на меня, и что-то в его лице дрогнуло — раздражение, нетерпение, может быть, первый осколок понимания, что прежние слова нельзя вернуть обратно в рот, сколько бы власти ни было у говорившего.

— Элира, сейчас не время для упрямства.

— Ты прав. Сейчас время для памяти. Запомни эту минуту, Каэл. Ты сам отказался от неё. При Совете. При свидетелях. При книге. Не заставляй меня повторять твои слова вслух.

Его челюсть напряглась.

— Ты не понимаешь, что происходит.

— А ты, кажется, понял только одно: то, от чего ты отказался, вдруг оказалось нужным.

Мира тихо всхлипнула за моей спиной. Я не обернулась, но подняла руку назад, и её маленькие пальцы сразу легли в мою ладонь.

— Я не позволю забрать её, — сказала я. — Ни тебе, ни Совету, ни этой книге.

Каэл опустил взгляд на наши сцепленные руки.

И на мгновение я увидела в нём не лорда Риантара, а человека, который сам не ожидал, как быстро разрушенное перестанет слушаться его голоса. Он словно хотел что-то сказать, но за его спиной в дверях показался Орвальд. Старейшина шёл медленно, но лицо его больше не было бесцветно-спокойным. Вместе с ним вышли леди Тасмира и ещё двое членов Совета. Галерея за их спинами шумела, как растревоженный улей.

— Леди Элира, — произнёс Орвальд, — вы задерживаетесь.

— Нет, милорд. Я ухожу.

— Без разрешения Совета вы не покинете столицу.

Северин сделал шаг в сторону, так чтобы оказаться между нами и старейшинами, но не закрыть меня полностью. Странная вежливость. Он помогал, но не пытался занять моё место.

— Совет не объявлял запрета на выезд, — сказал он.

— Объявит.

— Задним числом?

Орвальд посмотрел на него холодно.

— Хранитель, вы слишком свободно распоряжаетесь словами.

— А Совет сегодня слишком свободно распоряжался ребёнком.

Тасмира резко втянула воздух, будто он нарушил клятву прямо у неё на глазах.

— Довольно. Девочку необходимо вернуть в зал.

Мира отступила на полшага.

Я почувствовала это движение и уже не сомневалась. Они не получат её. Даже если мне придётся выйти из столицы пешком, без вещей, без денег, под взглядами всех драконьих домов — не получат.

— Её зовут Мира, — сказала я. — Не “девочка”.

— Её имя сейчас под вопросом, — ответила Тасмира.

У меня внутри стало очень тихо.

— Только для тех, кто не умеет читать.

Глаза Тасмиры сузились.

Каэл повернул голову ко мне.

— Элира, не надо.

Я почти рассмеялась. От усталости, от злости, от невозможности этого дня.

— Теперь ты просишь меня не злить их?

— Я прошу тебя не делать хуже.

— Хуже было там, — я кивнула на распахнутые двери зала. — Когда ты молчал.

Он замер.

Орвальд поднял руку, и двое стражей у лестницы одновременно выпрямились.

Северин произнёс спокойно:

— Если хоть один страж коснётся ребёнка, Стеклянная печать услышит нарушение передачи владения. Я не советую проверять, насколько далеко сегодня проснулась башня.

Слова были тихими, но подействовали сильнее крика.

Стражи не двинулись.

Орвальд побледнел губами.

— Вы угрожаете Совету древней собственностью?

— Я напоминаю Совету о древнем праве. Разница существенная.

Каэл закрыл книгу резким движением. Серебряный звон оборвался, и коридор будто снова стал обычным — каменным, холодным, полным людей, которые слишком долго играли в порядок и теперь впервые увидели трещину в собственных правилах.

Он подошёл ближе, но остановился, когда Мира спряталась за меня.

Я увидела, как он это заметил.

Как удар дошёл до него не сразу, а медленно.

Дочь боялась приблизиться к отцу.

— Я дам экипаж, — сказал он глухо.

— Нет.

— До северной границы далеко. Дороги занесены. У тебя нет сопровождения.

— У меня есть ноги, воля и дочь. Этого достаточно, чтобы уйти от человека, который вспомнил об отцовстве только после знака в книге.

— Ты хочешь наказать меня?

— Я хочу увезти Миру.

— В руины?

— В место, которое назвало её, когда ты пытался стереть.

Он отвернулся, будто мои слова были пощёчиной, хотя я даже не повысила голоса. На миг я увидела профиль, знакомый до боли: линия лба, скулы, чуть опущенные ресницы. Когда-то я любила это лицо в утреннем свете. Теперь на нём лежала печать чужого выбора.

— Возьми хотя бы тёплые вещи, — сказал он.

Каэл Риантар, лорд-дракон, глава дома, мужчина, который только что расторг брак и вычеркнул ребёнка из рода, предлагал тёплые вещи.

Я не нашла в себе слов для ответа.

Северин нашёл.

— У леди Элиры есть меньше часа, прежде чем Совет соберёт закрытое заседание. Всё, что должно быть взято, должно быть взято быстро. Лучше не из дома Риантар.

— Почему? — спросила я.

— Потому что, как только вы переступите порог особняка, вас могут задержать под предлогом семейного урегулирования.

Каэл резко посмотрел на него.

— Осторожнее, хранитель.

— Я осторожен. Именно поэтому говорю вслух только половину.

Орвальд сделал шаг к нам.

— Леди Элира, вы ещё можете проявить благоразумие. Останьтесь во дворце Совета до выяснения обстоятельств. Ребёнку ничего не угрожает.

Мира сжала мою руку так сильно, что пальцы у меня занемели.

Я посмотрела на старейшину.

— Ребёнку уже угрожали. Красивыми словами. Родовой книгой. Стеклянным пером. Решениями, написанными до того, как она успела ответить. Не нужно больше обещать мне безопасность в месте, где её пытались лишить имени.

Орвальд молчал.

А я наконец развернулась и пошла к лестнице.

На этот раз стражи сами отступили.

С каждым шагом мне казалось, что между мной и прежней жизнью рвутся невидимые нити. Не торжественно. Не красиво. Почти буднично. Вот здесь я когда-то проходила после первого зимнего бала рядом с Каэлом. Вот у этого окна он поправлял застёжку на моей перчатке. Вот на этих ступенях Мира, совсем маленькая, смеялась, потому что её туфелька соскочила и покатилась вниз.

Теперь я вела её прочь.

Без кольца.

Без фамилии.

Без дома.

Северин догнал нас уже у нижней галереи, где слуги Совета делали вид, что слишком заняты свечами, дверями и коврами, чтобы слушать. Он держал в руках небольшой плоский ключ из тёмного стекла на серебряной цепочке.

— Это от северных ворот башни, — сказал он.

Я не взяла сразу.

— Он у вас?

— Он должен был храниться в архиве Совета. Формально — до передачи владения следующему законному держателю.

— И вы просто отдаёте его мне?

— Нет. Я возвращаю его туда, куда он решил вернуться.

Ключ на его ладони едва заметно светился.

Мира выглянула из-за моей руки.

— Он красивый.

Северин впервые посмотрел на неё не как на тайну, а как на ребёнка. Очень серьёзно, но мягче, чем в зале.

— Он вас узнал, леди Мира.

Она поморщилась.

— Я не леди. Они сказали, что больше нет.

— Они много сказали сегодня, — ответил Северин. — Не всё из этого стало правдой.

Я взяла ключ. Он оказался холодным, но не неприятным. Скорее живым, будто в нём хранилось ожидание.

— Вы поедете с нами? — спросила я.

— Нет. Если я исчезну вместе с вами, Совет поймёт, что страх оправдан. А мне нужно задержать их здесь хотя бы до ночи.

— Почему вы помогаете?

Он помолчал так долго, что я решила: снова не ответит.

— Потому что когда-то один ребёнок уже коснулся Стеклянной печати, — сказал Северин. — И тогда Совет успел первым.

Я почувствовала, как холод от ключа поднялся по пальцам.

— Что с ним стало?

Взгляд Северина потемнел.

— Доберитесь до башни, леди Элира.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который сейчас сохранит вам время.

Я хотела возразить, но Мира тихо потянула меня за рукав.

— Мама, пойдём.

В её голосе больше не было просьбы. Только усталость, страх и то хрупкое доверие, которое она всё ещё несла ко мне, хотя взрослые вокруг уже сделали всё, чтобы мир перестал казаться ей надёжным.

— Хорошо, — сказала я. — Идём.

Мы покинули дворец Совета через боковой выход, предназначенный для писцов и младших служителей. Не через парадную лестницу, где ждала бы чья-нибудь карета, не через главный двор, где могли стоять свидетели, ждущие новой сцены. Северин провёл нас до низкой арки, за которой начинался узкий проезд между стеной дворца и старым крылом архивов.

Снег шёл мелкий, колючий. Он ложился на волосы Миры, на мои плечи, на тёмное стекло ключа, который я спрятала в ладони. Ветер тут же забрался под ворот платья, и я только теперь поняла, что ушла из зала в том, в чём пришла на слушание: в тяжёлом синем платье, слишком парадном для дороги, слишком тонком для северного ветра, слишком чужом для женщины, которую только что выгнали из жизни.

У ворот нас ждала не карета Риантаров, а старый дорожный экипаж без герба. Серые бока, потёртые ступени, простая упряжь. Возница в низко надвинутой шапке не поднял лица, когда Северин открыл дверцу.

— До развилки у Каменных сосен, — сказал хранитель. — Дальше смените дорогу. Не говорите никому, куда едете.

Я усадила Миру внутрь, потом обернулась.

— Вы знали, что так будет?

— Нет.

— Но ждали?

Северин посмотрел на окна дворца. За стеклом верхней галереи мелькали тёмные фигуры. Совет уже двигался. Уже закрывал двери. Уже переписывал то, что сам же объявил перед свидетелями.

— Я ждал, что однажды Стеклянная башня вспомнит своё имя, — сказал он. — Не думал, что она сделает это через слёзы ребёнка.

Ответ прозвучал слишком тяжело.

— Северин.

Он посмотрел на меня.

Я впервые назвала его без титула и сама не поняла, почему. Может быть, потому что титулы сегодня окончательно потеряли для меня прежний смысл.

— Если башня опасна, скажите сейчас.

— Опасна не башня, леди Элира.

— А что?

— Те, кто боится, что она начнёт говорить.

Он закрыл дверцу.

Экипаж тронулся почти сразу, без резкого рывка. Я смотрела через мутное стекло, как Северин остаётся под аркой, прямой, тёмный, неподвижный. Потом снег и поворот скрыли его.

Мира сидела напротив меня, маленькая, сжавшаяся, слишком тихая для своей восьмилетней жизни. Обычно в дороге она задавала вопросы без конца: почему у северных домов крыши круче, правда ли драконы видят ночью лучше людей, сколько башен в столице и почему флаги шумят по-разному. Сейчас она смотрела на свои колени.

Я пересела к ней.

— Замёрзла?

Она покачала головой.

Я обняла её, укрывая полами своего плаща, хотя он почти не грел. Она не сразу, но прижалась ко мне щекой.

Некоторое время мы ехали молча.

Колёса стучали по камню. Потом звук изменился: столица осталась позади, дорога стала неровной, покрытой слоем снега. За окном тянулись серые поля, редкие дома, чёрные голые ветви. Мир, который ещё утром был устроен вокруг особняка Риантаров, расписаний, уроков Миры, приглашений, обязанностей и холодной вежливости, теперь сузился до дрожащих стенок экипажа и детской головы у меня на плече.

— Мама, — сказала Мира спустя долгое время.

— Я здесь.

— Папа правда больше меня не любит?

Вот он.

Вопрос, которого я боялась больше Совета.

Я могла спорить с Орвальдом, отвечать Каэлу, держаться перед галереями, принимать ключи от мёртвых владений. Но как ответить ребёнку, которому отец только что причинил то, для чего у взрослого языка всегда найдутся оправдания, а у детского сердца — ни одного?

Я провела ладонью по её волосам.

— Я не знаю, что сейчас в сердце у твоего отца, Мира.

Она отстранилась и посмотрела на меня с обидой.

— Но ты же всё знаешь.

— Нет, моя хорошая. Взрослые иногда делают такие поступки, которые потом даже они сами не могут честно объяснить.

— Значит, это из-за меня?

— Нет.

Я сказала это сразу, твёрдо, почти резко. Она вздрогнула, и я смягчила голос.

— Нет, Мира. Слышишь? Это не из-за тебя. Ни из-за твоих крыльев, ни из-за огня, ни из-за книги, ни из-за того, что ты плакала. Это взрослые решили, что власть важнее любви. Это их ошибка. Не твоя.

Она опустила глаза.

— А если башня тоже передумает?

— Почему она должна передумать?

— Все сначала говорят, что я их. А потом…

Она не закончила.

Я притянула её к себе и закрыла глаза. Говорить, что никто больше её не предаст, было бы ложью. Мир не становился добрым только потому, что мать очень этого хотела. Но я могла обещать другое.

— Я не передумаю, — сказала я. — Никогда.

Она долго молчала.

— Даже если я не стану драконом?

— Даже если ты станешь облаком, стеклянной птицей или самой упрямой девочкой на всём севере.

Мира тихо шмыгнула носом и почти улыбнулась.

— Стеклянной птицей нельзя. Она разобьётся.

— Тогда упрямой девочкой.

— Это я уже умею.

— Знаю.

На этот раз её улыбка стала чуть заметнее, но быстро исчезла. Она повернулась к окну.

— А Стеклянная башня страшная?

Я вспомнила обрывки разговоров. Северная граница. Заброшенные стены. Запертые верхние этажи. Место, о котором в приличных домах говорили вполголоса. Каэл назвал его владением. Я назвала руинами. Северин говорил о нём так, будто там билось сердце старой тайны.

— Наверное, немного, — честно сказала я. — Но мы посмотрим на неё первыми. А потом решим, какой она будет для нас.

— Разве можно решать за башню?

Я посмотрела на ключ в своей ладони. В темноте экипажа он больше не светился, но мне всё равно казалось, что внутри него прячется холодное мерцание.

— Не за башню. Вместе с ней.

Мира задумалась.

— Если она нас пустит.

— Пустит.

— Откуда ты знаешь?

Я посмотрела на дочь и впервые за весь день позволила себе маленькую неправду, которая была не обманом, а опорой.

— Потому что она уже позвала тебя.

Дорога заняла остаток дня и часть ночи.

На развилке у Каменных сосен нас действительно ждал другой экипаж — ещё проще первого, с закрытыми боками и тяжёлой тканью на окнах. Возница молча помог перенести небольшой дорожный свёрток, который Северин, кажется, успел передать заранее: немного белья, детская накидка, два шерстяных пледа, хлеб, сыр, сушёные яблоки и маленький мешочек с монетами. Я долго смотрела на этот мешочек. В нём было немного, совсем немного для женщины, привыкшей вести счета большого дома, но достаточно, чтобы понять: Северин думал не только о древних законах.

Мира уснула вскоре после смены дороги, положив голову мне на колени. Я сидела, придерживая её одной рукой, а другой сжимала ключ.

За окнами сгущалась ночь. Иногда вдалеке вспыхивали огни сторожевых башен, но чем дальше мы ехали на север, тем реже становились дороги и дома. Мир пустел. Снег лежал ровнее, ветер звучал длиннее, леса подходили ближе к тракту, как молчаливые свидетели.

Я не спала.

Стоило закрыть глаза, передо мной снова вставал Зал Семи Печатей. Каэл, произносящий “слабость”. Мира, спрашивающая: “А я не род?” Писец с пером. Серебряная буква, отказавшаяся гаснуть. И лицо Каэла, когда книга назвала имя, которое он не понимал.

Ему было страшно.

Не за Миру.

Пока я не могла поверить, что за неё.

Скорее за себя. За род. За власть, которая вдруг оказалась не такой прочной, как он привык думать.

Я пыталась представить, что будет утром. Совет объявит закрытое заседание. Каэл потребует пересмотра передачи башни. Тасмира назовёт меня угрозой порядку. Орвальд найдёт древнюю формулу, по которой мать можно отстранить “ради сохранения наследия”. Вианна, наверное, уже утешает Каэла мягким голосом и говорит, что всё ещё можно исправить.

Исправить.

То есть вернуть нас на место.

Меня — в молчание.

Миру — в книгу.

Башню — в сон.

Я посмотрела на дочь. Во сне её лицо разгладилось, но пальцы всё равно держались за край моего рукава. Даже спящая, она боялась, что я исчезну.

Нет.

Никогда.

Под утро экипаж остановился.

Возница постучал по стенке.

— Дальше дорога плохая, госпожа. До ворот пешком недалеко. Лошадь не пройдёт.

Я осторожно разбудила Миру.

Она открыла глаза не сразу, потом села, путаясь в пледе.

— Мы приехали?

— Почти.

Когда я открыла дверцу, ветер ударил в лицо так резко, что слёзы сами выступили на глазах. Не от плача — от холода, от снега, от северного воздуха, пахнущего камнем и дальним лесом. Небо было серым, низким. Рассвет только начинался, но солнца не было видно; весь мир казался сделанным из тусклого стекла и пепла.

Возница поставил наш свёрток на снег и показал рукой вперёд.

— По дороге до чёрных ворот. Там уже владение.

— Нас кто-нибудь ждёт? — спросила я.

Он отвёл глаза.

— Мне велено было довезти. Больше ничего не знаю.

Конечно.

Слуги, которых обещал Совет, не прибыли. Сопровождения не было. На дороге не виднелось ни одного огня. Только узкая колея уходила между искривлённых деревьев, за которыми темнело что-то высокое.

Я расплатилась несколькими монетами из мешочка Северина. Возница хотел отказаться, но я вложила деньги ему в руку.

— Вы довезли нас через ночь. Возьмите.

Он коротко поклонился.

— Не задерживайтесь на дороге, госпожа.

— Почему?

Он посмотрел туда, где за деревьями угадывалась башня.

— Места здесь не любят чужих после рассвета.

Сказал — и тут же пожалел, будто выдал больше, чем собирался. Через минуту экипаж уже разворачивался, колёса хрустели по снегу, лошадь фыркала, и всё, что связывало нас с дорогой назад, медленно исчезало в серой мути утра.

Мира стояла рядом, закутанная в накидку. Нос у неё покраснел, глаза были сонные, но слишком внимательные.

— Мама, это она?

Я повернулась.

Сначала я увидела ворота.

Две высокие створки из почерневшего металла стояли между каменными столбами, на которых почти стерлись знаки. Одна створка перекосилась, другая была покрыта трещинами льда. За воротами тянулся пустой двор, заросший сухими, жёсткими стеблями, торчавшими из снега как сломанные перья.

А за двором поднималась Стеклянная башня.

Она была совсем не такой, как я представляла.

Не прекрасной.

Не сияющей.

Не волшебной.

Мёртвой.

Высокая, узкая, с тёмными гранями, она словно выросла из северной скалы и потом веками терпела ветер, снег и забвение. Стеклянные стены были мутными, местами треснувшими, местами закрытыми налётом инея. Верхушка терялась в низких облаках. В окнах не было света. Ни одного. Башня смотрела на нас пустыми провалами, и мне на миг стало ясно, почему Совет отдал её так легко.

Они думали, здесь нельзя жить.

Они надеялись, что мы сами вернёмся.

Мира взяла меня за руку.

— Она грустная.

Детское слово оказалось точнее всех взрослых.

Башня действительно не казалась злой. Она казалась оставленной.

Как ребёнок у края мраморного круга.

Я сжала ключ.

— Пойдём.

Дорога к воротам была занесена. Снег проваливался под ногами, ветки цепляли платье, свёрток тянул плечо. Мира шла молча, стараясь не жаловаться, хотя я видела, как трудно ей переставлять ноги в высоком снегу. Дважды я хотела взять её на руки, но она упрямо качала головой.

— Я могу сама.

— Знаю. Но можно и не самой.

Она подумала.

— Пока сама.

У ворот я остановилась. Створки были выше в три человеческих роста. На замочной пластине темнело отверстие в форме узкой башни.

Я достала ключ.

Он ожил сразу.

Холодный свет пробежал по граням, и где-то внутри ворот что-то отозвалось низким звоном. Мира ахнула.

— Он светится.

— Вижу.

— А если ворота не откроются?

Я посмотрела на тёмное отверстие.

Руки дрожали. От холода, от усталости, от бессонной ночи, от страха, который я не могла показать. Если ворота не откроются, у нас не было второго дома. Не было экипажа. Не было людей, которые ждали бы нас с теплом и ужином. Не было ничего, кроме северной дороги, ребёнка и маленького мешочка монет.

Я вставила ключ.

Сначала не произошло ничего.

Потом внутри ворот раздался такой звук, словно глубокий лёд дал трещину. Металл дрогнул. По столбам побежали тонкие светлые линии, вычерчивая знаки, скрытые под грязью и временем. Одна створка пошла внутрь тяжело, с протяжным стоном. За ней — вторая.

Ветер ударил со двора.

Пустого.

Заброшенного.

Нас никто не встречал.

Я стояла перед раскрытыми воротами и вдруг ощутила всю правду нашего положения. Вчера утром у Миры была комната с расписным потолком, учительница письма, любимая чашка с золотым краем и отец, к которому она всё ещё бежала навстречу. Сегодня у неё была мёртвая башня, промёрзший двор и мать, которая не знала, как починить хоть один замок в этом огромном чужом месте.

Мира посмотрела на меня снизу вверх.

— Это теперь наш дом?

Я могла сказать: пока. Или: посмотрим. Или: другого нет.

Но она ждала не правды о стенах.

Она ждала правды обо мне.

Я присела перед ней, как на ступенях Совета, только теперь под нами был снег, а не мрамор.

— Дом появляется не из-за печати рода, — сказала я. — И не потому, что кто-то написал твоё имя в книге. Дом — это место, где тебя не предают. Мы сделаем его таким. Если башня позволит — вместе с ней.

Мира серьёзно кивнула.

— Тогда надо войти.

— Надо.

Мы вошли.

Главные двери башни оказались не заперты. Одна висела чуть криво, другая с трудом поддалась плечу. Внутри нас встретил огромный зал — тёмный, холодный, с высоким потолком, уходящим в сумрак. На полу лежал слой пыли и осколков стекла. Вдоль стен тянулись пустые ниши. В центре стоял камин, такой большой, что в него могла бы войти маленькая карета, но в нём было темно и пусто.

Мира сделала шаг и чихнула от пыли.

Я почти улыбнулась.

— Вот и первое дело. Открыть окна.

— Но холодно.

— Зато пыль уйдёт.

— А если башня обидится?

Я посмотрела на мутные стены.

— Если она ждала нас столько лет, думаю, она переживёт уборку.

Мы нашли в боковой комнате старые метлы. Одна рассыпалась у меня в руках, вторая оказалась крепче. В кладовой нашлись треснувшее ведро, несколько грубых тряпок, два подсвечника без свечей и железная решётка для камина. Никаких слуг. Никакой еды, кроме того, что дал Северин. Никакого подготовленного жилья.