Книга Развод с альфой. Соляная лечебница для его безымянных волчат - читать онлайн бесплатно, автор Алекс Скай. Cтраница 2
Развод с альфой. Соляная лечебница для его безымянных волчат
Развод с альфой. Соляная лечебница для его безымянных волчат
Оценить:

Рейтинг: 3

Развод с альфой. Соляная лечебница для его безымянных волчат

Ни у первых ворот.

Ни у второго моста.

Ни у последнего поворота, откуда ещё была видна крепость Аргентов — тёмная, высокая, с огнями в окнах, где продолжалась жизнь, из которой её вырезали аккуратно, как пятно с дорогой ткани.

Только когда крепость исчезла за снегом, Мира позволила себе согнуться.

Ненадолго.

Она наклонилась к шее кобылы, вдохнула запах тёплой шерсти и закрыла глаза. Боль пришла не криком, а тяжестью. Она заполнила грудь, руки, спину, даже зубы. Ей хотелось выть. Не плакать — именно выть, низко, долго, по-волчьи, чтобы ночь услышала и отступила.

Но Мира не была волчицей по крови.

Она была женщиной, которую волки только что изгнали.

Поэтому она выпрямилась и поехала дальше.

Дорога к Белому кряжу оказалась хуже, чем обещали слухи. Снег забивал следы уже через несколько минут. Сосны по сторонам стояли так тесно, будто молчаливо провожали её на край мира. Иногда где-то в темноте трещала ветка, и кобыла вскидывала голову. Мира держала повод ровно, хотя пальцы в перчатках начали неметь.

Она думала, что будет вспоминать Радана.

Но вместо этого вспоминались мелочи.

Как Эдна пыталась не всхлипывать. Как Лиса прижимала к груди старые перчатки. Как один из молодых дозорных у ворот смотрел в землю, потому что однажды Мира добилась, чтобы его младшую сестру взяли на обучение к писарю, хотя Совет считал это лишним. Как Кайра сказала: «никто не хотел причинить вам лишнюю боль», — и как сладко прозвучало это «лишнюю».

Мира почти рассмеялась снова, но ветер забрал звук.

К полуночи лес поредел. Склон стал круче. Где-то впереди за снежной мглой проступили бледные очертания Белого кряжа. Соляные породы даже ночью отражали малейший свет, и гора казалась не каменной, а костяной, будто из земли выступал хребет древнего зверя.

Первый знак дома она увидела у поваленной арки.

Две каменные волчьи головы, почти занесённые снегом, смотрели в разные стороны дороги. У одной была отбита морда. У другой соль наросла вокруг пасти белыми застывшими кристаллами, из-за чего казалось, будто волк молча скалится.

— Милое место, — сказала Мира кобыле. — Почти как свадебный подарок, только честнее.

Кобыла фыркнула.

Дальше дорога пошла вниз, в небольшую чашу между склонами. И там, за чёрными стволами сосен, Мира наконец увидела соляную лечебницу.

Дом был огромен.

Не красив в привычном смысле — не крепость, не усадьба, не охотничий дворец. Он словно вырос из самой горы: нижние стены белели соляной породой, верхние были сложены из серого камня, крыша провисла под снегом, но держалась. Узкие окна смотрели темно и настороженно. Слева виднелись хозяйственные постройки, справа — обвалившаяся галерея, уходящая в склон. За домом поднималась почти отвесная стена Белого кряжа, исчерченная бледными прожилками.

Ни одного огня.

Ни дыма из трубы.

Ни смотрителя у ворот.

Мира остановила лошадь.

— Северин Ройс, значит, не любит гостей, — пробормотала она. — Надеюсь, он хотя бы любит открывать двери.

Ворота оказались не заперты. Одна створка висела криво, и Мира с трудом протолкнула её плечом. Во дворе снег лежал нетронутым, но у крыльца она заметила старые следы — широкие, мужские, почти заметённые. Значит, кто-то здесь всё же был. Или был недавно.

Кобыла тревожно мотнула головой.

Мира спешилась и повела её к навесу у стены. Там нашлось сено, сухое, хоть и давно сложенное. Это уже было больше, чем она ожидала от подарка Совета. Она сняла с лошади мешок, проверила воду в бочке у стойла — сверху тонкая корка льда, под ней чистая глубина. Хорошо. На первую ночь хватит.

Дом встретил её тяжёлой дверью и запахом соли.

Не сыростью. Не гнилью. Солью, холодным камнем, старым деревом и тишиной, которая оказалась совсем не такой, как в зале Совета. Там тишина давила. Здесь — слушала.

Мира подняла фонарь.

Свет выхватил просторный вестибюль, белые стены с мягким матовым блеском, широкую лестницу, уходящую наверх, и галерею с закрытыми дверями. На полу лежал слой пыли, но не такой толстый, как должен был быть в заброшенном доме. Кто-то ходил здесь. Кто-то поддерживал огонь в дальнем камине — Мира увидела тёмный след золы, сложенные поленья, медный крючок для котла.

— Северин? — позвала она.

Голос ушёл под своды и вернулся глухим эхом.

Никто не ответил.

Мира поставила мешок у стены. Достала огниво, зажгла свечу в старом подсвечнике, потом вторую. Света стало больше, но дом от этого не стал приветливее. Он просто показал ей, сколько у него углов, проходов и теней.

На столе у камина лежала записка.

Мира подошла ближе.

Бумага была грубой, почерк угловатым.

«Коль приехала — не шуми после полуночи. Западное крыло не трогай. Нижние двери не открывай. Утром поговорим».

Подписи не было.

Мира перечитала записку дважды.

Потом медленно подняла взгляд на тёмный коридор слева, где, судя по расположению дома, начиналось западное крыло.

— Прекрасно, — сказала она. — В доме, который мне подарили после развода, мне уже запрещают ходить по комнатам.

Она устала. До дрожи. До пустоты под рёбрами. До того странного состояния, когда тело ещё держится, но любая мелочь может стать последней. Ей следовало найти комнату, растопить камин, завернуться в плащ и дожить до утра. Следовало не спорить с домом, смотрителем, ветром и собственным разбитым сердцем хотя бы одну ночь.

Мира почти так и сделала.

Она уже потянулась к поленьям, когда где-то под полом раздался звук.

Тихий.

Такой тихий, что сначала она решила: показалось. Старый дом дышит, соль потрескивает в стенах, ветер нашёл щель под дверью.

Но звук повторился.

Мира застыла.

Это был не скрип.

Не стук.

Не голос.

Из глубины дома, снизу, из-под белых плит пола, поднялся тонкий, сорванный волчий вой.

Детский.

Одинокий.

И полный такого страха, что Мира забыла о разводе, Совете, Радане, Кайре, изгнании и собственной боли.

Она медленно опустилась на колени, приложила ладонь к холодной соляной плите и услышала второй голос.

Потом третий.

Где-то под ней плакала маленькая стая.

Глава 2. Пять голосов под солью

Мира не сразу поняла, что задержала дыхание.

Сначала был только холод под ладонью. Белая плита не казалась камнем — скорее застывшим светом, плотным, древним, равнодушным к человеческому горю. От неё тянуло в запястье сухой стужей, и вместе с этой стужей наверх поднимались звуки, которые никак не могли принадлежать пустому дому.

Один голос сорвался и затих.

Второй ответил ему тоньше, жалобнее.

Третий не выл, а будто пытался удержать остальных от паники — короткий, хриплый, с рыком на самом краю. Детский рык. Слишком маленький для угрозы, слишком отчаянный для игры.

Мира медленно убрала ладонь с плиты.

Сердце билось так часто, будто она всё ещё стояла в зале Совета, только теперь каждый удар спрашивал не о ней.

Они где-то внизу.

Живые.

Испуганные.

И если записка на столе велела не открывать нижние двери, значит, кто-то знал, что под домом есть нечто, о чём хозяйке дома лучше не спрашивать до утра.

Мира поднялась слишком резко, и колени отозвались слабостью. Дорога, холод, развод, ночь — всё это навалилось на тело разом, требуя хотя бы минуты отдыха. Она не дала себе этой минуты. В мире существовали вещи, которые можно было отложить: боль, гордость, разговор с собственным разбитым сердцем. Детский вой под полом к ним не относился.

— Тихо, — сказала она не детям, а себе. — Сначала дверь.

Она взяла фонарь со стола, свечу оставила у камина, чтобы потом не искать обратный путь в полной темноте. Свет дрожал в стекле, выхватывая из вестибюля то белую стену, то провал коридора, то тёмные перила лестницы. Дом будто следил, как новая хозяйка нарушает первое же правило.

«Нижние двери не открывай».

Мира почти услышала голос неизвестного Северина Ройса: упрямый, старый, недовольный. Ей почему-то показалось, что он именно так и говорил бы — не просил, не объяснял, а бросал слова, как поленья в снег: пригодятся, если не споткнёшься.

— Простите, Северин, — пробормотала она, идя вдоль стены. — Но я сегодня уже достаточно слушала мужчин, которые лучше меня знают, куда мне можно ходить.

Коридор к западному крылу был темнее остальных. Здесь соль в стенах не светилась ровно, а проступала длинными мутными прожилками, похожими на замёрзшие реки. Пол под ногами постепенно уходил вниз. Мира заметила это не сразу, только когда пламя в фонаре начало клониться в одну сторону, а воздух стал суше и холоднее. Вдалеке снова раздался вой — теперь приглушённый, словно кто-то закрыл рот ладонью.

Мира остановилась.

— Я слышу вас, — сказала она негромко.

Звук оборвался.

Тишина после него стала острой. В ней прятались сразу несколько дыханий. Совсем рядом, но под камнем.

— Я не причиню вам вреда, — продолжила Мира.

Ответа не было.

Она пошла дальше, медленнее, стараясь не стучать каблуками. У поворота нашлась первая дверь: высокая, обитая потемневшими железными полосами. На ней висел тяжёлый засов, но не закрытый, а просто опущенный в скобу. Мира потянула.

Засов не поддался.

Она поставила фонарь на пол, ухватилась обеими руками и дёрнула ещё раз. Железо заскрежетало так громко, что где-то внизу один из детей вскрикнул. Мира замерла, прислушалась и стиснула зубы.

— Ничего, — сказала она, хотя не знала, кому именно. — Это я. Просто дверь старая и очень невоспитанная.

На третьем рывке засов пошёл. Медленно, с таким обиженным стоном, будто его не трогали много лет и он считал это личным правом. Мира откинула его, подняла фонарь и толкнула дверь плечом.

За дверью была лестница.

Узкая, крутая, вырубленная прямо в белёсой породе. Ступени уходили вниз так резко, что свет фонаря терялся уже через несколько шагов. По краям стен тянулись старые насечки — не украшение, а знаки. Волчьи головы, лунные дуги, переплетённые линии родовых клятв. Некоторые знаки Мира знала по крепости Аргентов. Некоторые видела впервые.

Снизу пахнуло солью, холодным воздухом и чем-то живым.

Не грязью, не запустением. Живым страхом, если страх вообще мог иметь запах.

Мира спустилась на первую ступень.

Потом на вторую.

Дерево дома осталось наверху, и вокруг начался другой мир — белый, глухой, подземный. Здесь не скрипели половицы и не ходил ветер. Здесь каждый её шаг возвращался эхом не сразу, а будто после долгого размышления, прокатываясь по невидимым залам. Чем ниже она спускалась, тем отчётливее слышала дыхание.

Несколько дыханий.

Частых.

Неровных.

Один ребёнок всхлипывал, пытаясь делать это беззвучно. Другой шептал что-то едва различимое. Третий, самый старший по голосу, рычал.

— Не подходи, — донеслось снизу.

Мира остановилась на середине лестницы.

Голос был мальчишеский, хриплый от усталости, но в нём уже стояла привычка командовать. Не потому, что хотелось власти. Потому что иначе младшие распадутся от страха.

— Я остановилась, — сказала Мира.

— Уходи.

— Не могу.

— Можешь. Все могут.

В этих двух словах — «все могут» — было столько опыта, что Мира сжала пальцы на ручке фонаря. Ей захотелось сказать что-нибудь мягкое, такое, что говорят взрослые детям, когда хотят быстро получить доверие. Но ложь, даже добрая, под землёй прозвучала бы слишком громко.

— Наверное, могут, — сказала она. — Я не все.

Снизу послышалось движение. Кто-то тихо ойкнул.

— Лиор, она слышит, — прошептал маленький голос.

— Молчи, Тави.

Значит, старший — Лиор. Второй, скорее всего, Тави. И их больше трёх.

Мира опустилась ещё на одну ступень, но дальше не пошла.

— Меня зовут Мира.

Рык стал ниже.

— Мы не спрашивали.

— Знаю. Но когда в чужом доме ночью кто-то воет под полом, знакомство кажется разумным началом разговора.

На этот раз тишина была иной. В ней мелькнуло удивление. Недоверчивое, настороженное, но всё же удивление. Возможно, дети ожидали крика. Приказа. Угрозы. Мира понимала почему. В мире, где ребёнок рычит из темноты на незнакомую женщину, он редко делает это от избытка счастливых встреч.

— Это не твой дом, — сказал Лиор.

Мира посмотрела на белые стены лестницы.

— Формально уже мой.

— Нет.

— Документы, к сожалению, думают иначе.

— Документы лгут.

Она медленно выдохнула. Хорошо. Умный мальчик. Испуганный, но умный.

— Часто, — согласилась Мира. — Сегодня я сама в этом убедилась.

Снизу кто-то шмыгнул носом.

Мира осторожно опустилась ещё на несколько ступеней, пока не увидела конец лестницы. Там начинался низкий зал, освещённый не огнём, а слабым молочным мерцанием стен. Соль в породе принимала свет её фонаря и возвращала его мягче, холоднее, делая всё вокруг почти призрачным.

В глубине зала у дальней стены теснились дети.

Пятеро.

Мира не двинулась.

Она даже фонарь опустила ниже, чтобы не слепить их.

Пятеро детей-оборотней смотрели на неё так, будто она вошла не с лестницы, а из пасти зимы.

Самый старший стоял впереди. Лет одиннадцать, может, двенадцать — худой, темноволосый, с острыми плечами и лицом, которое слишком рано научилось не быть детским. На нём была старая рубаха, короткая в рукавах, и жилет с чужого плеча. Босые ноги стояли на холодной белой плите, но он будто не замечал. Глаза у него были серые, волчьи, настороженные до боли. Лиор держал перед собой обломок деревянной планки, как оружие.

За его левым плечом прятался мальчик помладше, лет девяти. Тави — если Мира правильно поняла. Рыжеватые волосы торчали в разные стороны, подбородок был задран с такой вызывающей дерзостью, какую дети надевают вместо щита. Он пытался смотреть на неё нагло, но пальцы судорожно держались за край рубахи старшего.

У стены сидел ещё один мальчик, худой и бледный, с тёмными кругами под глазами. Он не плакал. Просто обнимал колени и следил за Мирой слишком внимательно, будто считал её шаги, дыхание, расстояние до лестницы. Сай. Мира почему-то сразу решила, что это Сай, хотя имени ещё не слышала. В нём было что-то собранное, напряжённое, словно он взял на себя ответственность молчать за всех.

Рядом с ним стояла маленькая девочка. Лет семь, не больше. Светлые волосы спутались у висков, рука была крепко прижата к груди, а губы дрожали, как у ребёнка, который очень хочет подойти и очень боится, что его оттолкнут. Она смотрела на Миру огромными глазами и всё время переводила взгляд с её лица на руки.

Пятый ребёнок почти полностью скрывался за ней. Совсем маленький мальчик, лет пяти или шести. Тонкий, тихий, с тёмными глазами, в которых не было слёз. Это почему-то испугало Миру сильнее всего. Дети плачут, когда ещё верят, что кто-то услышит. Этот, похоже, давно научился ждать без звука.

Мира опустилась на последнюю ступень, но в зал не вошла.

— Я останусь здесь, — сказала она. — Вы там. Так честно?

Лиор поднял свою жалкую планку выше.

— Уходи.

— Я уже слышала.

— Тогда почему не уходишь?

Мира посмотрела на его босые ноги. На дрожащие пальцы младшей девочки. На то, как маленький мальчик за её спиной дышит ртом, стараясь быть незаметным.

— Потому что вы дети. И потому что сейчас ночь. И потому что кто-то решил, что прятать вас под домом — допустимый порядок вещей.

— Нас не прячут, — резко сказал Лиор.

Слишком резко.

Тави дёрнул его за рукав.

— Ли…

Лиор не обернулся.

— Мы сами тут.

Мира кивнула так, будто поверила ровно настолько, насколько он мог вынести.

— Хорошо. Вы сами тут. Тогда скажи мне, почему вы сами тут без огня, без тёплой одежды и с дверью наверху, которую велено не открывать?

Тави хмыкнул, но звук вышел испуганным.

— Потому что взрослые любят велеть.

Мира посмотрела на него.

— Это правда.

Рыжий мальчик моргнул. Видимо, ожидал, что его одёрнут.

Лиор нахмурился сильнее.

— Ты из крепости.

— Да.

— От альфы.

Это прозвучало не как вопрос.

Мира почувствовала, как поднимается старая боль, ещё не успевшая зарасти даже тонкой коркой. От альфы. Вот так просто. Весь её путь, три года брака, снятый лунный знак, кольцо в чужой ладони, снег за воротами — всё это уместилось в два слова.

— Уже нет, — ответила она.

Дети насторожились.

Даже маленький молчун выглянул из-за девочки.

— Как это? — спросил Тави.

— Так получилось, что сегодня меня тоже отправили в этот дом.

Лиор прищурился.

— За что?

Вопрос был прямым. Детским. Жестоким своей чистотой.

Мира могла бы сказать: «Это не важно». Могла бы отшутиться. Могла бы спрятаться за взрослое «потом поймёте». Но перед ней стояли дети, которых, судя по всему, слишком долго кормили обрывками правды. Она не хотела начинать с той же привычки.

— За то, что я оказалась неудобной, — сказала она.

Лиор сжал планку.

— Неудобных убирают.

— Иногда.

— Значит, тебя тоже убрали.

— Похоже на то.

Тави вдруг фыркнул почти с уважением.

— А ты не воешь.

Мира посмотрела на него.

— Я отложила.

Маленькая девочка неожиданно всхлипнула. Не громко, но звук прорезал зал тонкой ниткой. Лиор сразу повернулся к ней, потеряв на мгновение образ грозного защитника.

— Нара, тише.

Нара. Значит, девочку звали Нара.

— Она не кричит, — прошептала девочка.

Лиор снова заслонил её собой.

— Пока.

Сердце Миры болезненно сжалось. «Пока» — слово детей, которые знают, что взрослые редко бывают добрыми долго. Сегодня мягкий голос, завтра приказ. Сегодня рука с хлебом, завтра та же рука закрывает дверь.

Она медленно поставила фонарь на нижнюю ступень.

— Я могу уйти наверх и принести вам еду. Простую. Тёплую. Вы сами решите, подходить или нет.

При слове «еда» Тави дёрнулся, но Лиор бросил на него такой взгляд, что мальчик тут же сжал рот.

— Нам не надо, — сказал Лиор.

Сай у стены тихо произнёс:

— Надо.

Все посмотрели на него.

Он не поднял головы, только сильнее обхватил колени.

— Эльн сегодня почти не ел.

Пятый ребёнок спрятался ещё глубже за Нарой. Значит, Эльн. Самый тихий.

Лиор побледнел от злости и бессилия.

— Сай.

— Она всё равно видит, — сказал тот. — Зачем делать вид?

В этих словах было что-то такое взрослое, что Мира захотела подойти и закрыть всех пятерых от мира собственными руками. Но она не шевельнулась. Иногда забота, если она слишком быстрая, похожа на захват. Эти дети жили в ожидании захвата.

— Сай прав, — сказала она мягко. — Я вижу. И не буду притворяться, что не вижу. Но я не трону никого из вас без разрешения.

Лиор недоверчиво усмехнулся.

— Взрослые всегда так говорят.

— Не всегда.

— Всегда перед тем, как передумать.

Мира не нашла ответа сразу.

Сверху, из глубины дома, донёсся слабый стук. Может, ветер ударил ставней. Может, дерево осело от холода. Все дети одновременно замерли. Лиор резко обернулся к лестнице, и в этом движении Мира увидела не только страх перед ней. Они боялись ещё кого-то.

— Кто приходит сюда? — спросила она.

— Никто, — быстро ответил Лиор.

Тави уставился в пол.

Сай прикрыл глаза.

Нара прижала руку к груди сильнее.

Мира поняла: на этот вопрос ей сейчас не ответят. И если она будет давить, потеряет то хрупкое, почти невозможное доверие, которое ещё даже не появилось, но уже могло быть разрушено.

Она поднялась на одну ступень.

Лиор тут же напрягся.

— Я иду наверх, — предупредила Мира. — Возьму еду, одеяла и вернусь. Дверь не закрою.

— Почему?

Она оглянулась.

— Потому что я не хочу, чтобы вы думали, будто я запираю вас.

Лиор смотрел долго, пытаясь найти ловушку. Мира выдержала этот взгляд. Серые глаза мальчика неприятно напоминали ей Радана — не выражением, нет, а самим цветом, северным, волчьим. Она отогнала мысль. В стае много серых глаз. Очень много. Нельзя из каждого делать призрак бывшего мужа.

— Если ты приведёшь кого-то, — сказал Лиор, — мы уйдём глубже.

— Не приведу.

— Если соврёшь…

— Тогда ты будешь иметь полное право больше мне не верить.

Он хмуро кивнул, будто это было серьёзное соглашение между враждующими домами.

Мира поднялась наверх быстрее, чем позволяли усталые ноги. В коридоре ей показалось, что темнота стала гуще. Дом уже не был просто пустым подарком Совета. Под его полами скрывались пятеро детей, а где дети, там всегда есть чья-то вина.

На кухню она вышла не сразу. Пришлось открыть три двери: за одной оказалась кладовая с пустыми полками, за второй — узкая комната с перевёрнутыми стульями, за третьей наконец нашлось то, что когда-то было сердцем дома. Большая кухня с каменной печью, длинным столом, связками сухих трав под потолком, мешками крупы у стены, корзиной морщинистых яблок и несколькими караваями, завёрнутыми в ткань.

Мира замерла у порога.

Запасы были свежими.

Не роскошными, но достаточными. Кто-то поддерживал этот дом не как заброшенный, а как место, где могли внезапно понадобиться хлеб, вода, тепло и чистые одеяла.

Северин?

Или не только он?

Она нашла котелок, налила воды из бочки, поставила на огонь. Старалась не думать о запретах из записки, о том, что старый смотритель исчез именно в ночь её приезда, о нижних дверях и пятерых волчатах. Руки сами делали то, что умели: ломали хлеб, резали яблоки, искали миски, расстилали на столе чистую ткань. Простые действия удерживали мир от распада.

Когда вода согрелась у огня, Мира добавила в миску крупы и немного соли с кухонной полки. Не для красоты, не для обряда, а потому что голодным детям нужна была обычная, понятная еда, после которой живот перестаёт сжиматься от пустоты. Она нашла ещё кружки, несколько шерстяных покрывал в сундуке у печи, старую вязаную кофту без пуговиц и две пары носков, явно взрослые, но тёплые.

На мгновение Мира остановилась посреди кухни со всем этим добром в руках.

Её только что выгнали из дома, назвали слабой, пустой, ненужной, отдали ей белую развалину вместо жизни. А она стоит в чужой кухне и собирает миски для детей, которых не должна была услышать.

Может быть, подумала она, именно поэтому Совет так её и боялся.

Не потому, что она была сильнее их законов.

Потому что она всё время замечала тех, кого законы велели не видеть.

Когда Мира вернулась к нижней двери, лестница была пуста, но фонарь остался на месте. Хороший знак. Дети не ушли глубже. Или ушли, но не сразу.

— Это я, — сказала она сверху. — Одна.

— Мы слышим, — ответил Лиор.

— Ты говоришь так, будто это обвинение.

— Пока не решил.

Мира осторожно спустилась, держа поднос двумя руками. Покрывала лежали на плече, и одно всё время норовило сползти. Она поймала его подбородком, едва не уронив миски, и Тави вдруг тихо прыснул.

Очень тихо.

Сразу же зажал рот ладонью.

Мира сделала вид, что не заметила, хотя внутри что-то тёплое шевельнулось. Смех ребёнка, даже такой короткий и испуганный, был первым настоящим звуком жизни в этих белых залах.

Она поставила поднос на пол у подножия лестницы и отступила назад.

— Я не буду подходить. Еда здесь. Покрывала тоже.

Дети не двинулись.

Лиор смотрел на миски так, будто они могли броситься первыми.

— Ты ешь, — сказал он.

Мира поняла сразу. Проверка.

Она взяла кусок хлеба с края подноса, отломила и съела. Потом подняла кружку, сделала глоток воды и поставила обратно.

— Теперь?

Лиор всё равно не подошёл.

Первым не выдержал Тави. Он сделал шаг, получил от старшего резкий взгляд, замер, потом всё-таки буркнул:

— Я только понюхаю.

— Конечно, — сказала Мира. — Обнюхивание — важная часть дипломатии.

Тави снова посмотрел на неё, не понимая, смеяться или злиться. Потом осторожно приблизился к подносу, втянул носом воздух, схватил кусок хлеба и отскочил назад так быстро, что чуть не налетел на Нару.

— Нормально, — сообщил он с набитым ртом.

Лиор бросил на него страдальческий взгляд человека, чей младший соратник провалил всю тайную оборону.

— Ты хотя бы жуй, предатель.

— Я жую, — возмутился Тави, продолжая именно не жевать, а прятать хлеб за щёку.

Нара сделала шаг следом. Она двигалась осторожно, словно пол мог внезапно исчезнуть. Взяла миску обеими руками, вдохнула пар и закрыла глаза. Не от удовольствия даже, а от облегчения. Эльн потянулся за ней, но остановился, глядя на Миру.

Она отвела взгляд в сторону.

Иногда детям легче взять, если взрослый не смотрит, как они берут.

Сай подошёл последним из младших. Он взял не свою миску, а сначала одну для Эльна, вторую для Нары, потом вернулся за своей. Мира заметила, что он отсчитывает куски хлеба взглядом и выбирает меньший. Лиор вообще не взял ничего, пока остальные не начали есть.