— Наблюдатель, — сказал Козырев. — Сидел, смотрел на дорогу. Утром снялся.
— Утром, — сказал Багров. И посмотрел на Ткачука.
Ткачук не понял, что значит этот взгляд. Потом понял. Он сказал «с утра» — и было с утра. Он сказал «трое» — Козырев уже ходил вокруг ячейки и показывал на снег: трое. Багров только посмотрел — и пошёл обратно к просеке.
Ткачуку стало тепло. Не от ходьбы.
* * *
Ошибся он через полчаса.
Слева, между стволами, на склоне, что-то блеснуло. Коротко, остро — как блестит стекло бинокля, когда на него падает солнце. Он вскинул руку, все встали, и он присел, и показал, и Козырев уже лежал за кочкой, и Багров смотрел туда, где блеснуло, не мигая.
Ничего.
Подождали. Ничего.
Козырев пополз. Вернулся через пять минут, весь в снегу, и бросил к ногам Ткачука банку. Консервную, пустую, с отогнутой крышкой. Крышка блестела.
— Бинокль, — сказал Козырев. — Цейсовский.
Вера фыркнула. Ткачук почувствовал, как у него горят уши.
— Вот что, Павел, — сказал Козырев, отряхиваясь. — Ты, когда жениться будешь, ты ей так и скажи. Похоже, говорит, я вас люблю. Не уверен, говорит, но похоже.
Вера засмеялась — коротко, в рукавицу. Это было неожиданно: Ткачук редко слышал, как она смеётся. Даже Багров, который стоял к ним спиной, дёрнул плечом.
— Лучше потерять минуту, чем человека, — сказал Багров, не оборачиваясь. — Пошли.
Сказал он это не Козыреву, а в воздух — будто читал вслух правило из книжки. Но Ткачук понял, что сказано ему. Уши горели. Банку он подобрал и сунул в сугроб — сам не знал зачем.
* * *
Ещё через час он начал хромать.
Он не сразу заметил. Портянка сбилась ещё на дороге, он не стал перематывать — неудобно было останавливать всех из-за портянки, — и теперь в левом валенке горело, как будто в пятку сунули уголь. Он старался не припадать. Не получилось.
— Стой, — сказала Вера сзади.
Он не остановился.
— Ткачук. Стой.
Он остановился. Все остановились. Вера подошла, посмотрела на его ногу, потом ему в лицо.
— Разувайся.
— Да ну, Вера Андреевна. Дойду.
— Разувайся.
Багров повернулся. Посмотрел на часы.
— Руднева, — сказал он. — Время.
— Пять минут, — сказала Вера.
Она не спорила. Сказала, как говорят цену в магазине, и смотрела на Багрова. Ткачук видел, что Багров хочет сказать «потом», что у него это слово уже во рту, — и что он его не скажет.
— Пять, — сказал Багров. — Козырев — вперёд, на бугор. Посмотри.
Ткачук сел на поваленный ствол и стянул валенок. Портянка сбилась в жгут, пятка была стёрта до мяса, красное пятно с мокрым краем. Вера присела рядом, посмотрела. Достала из сумки бинт, какую-то мазь в жестянке, ловко обработала, наложила повязку, перемотала ему портянку — сама, туго и ровно, как никогда не получалось у него.
Руки у неё были холодные и быстрые — как у человека, который делает это в тысячный раз и думает уже о следующем. Но от этих рук становилось спокойно.
— Ещё раз так пойдёшь, — сказала она, — к вечеру будешь на одной ноге прыгать. Сбилась — говоришь. Понял?
— Понял.
— Не слышу.
— Понял, Вера Андреевна.
Козырев вернулся с бугра, сел рядом на ствол, достал из кармана нож. На ремне у Ткачука, на подсумке, болталась застёжка — шпенёк вылез из гнезда ещё неделю назад, и Ткачук держал подсумок закрытым на честном слове.
— Дай, — сказал Козырев.
— Да не надо.
— Пашка. Дай.
Ткачук отдал. Козырев зажал пряжку в кулаке, повертел, ковырнул кончиком ножа, что-то подогнул, нажал. Шпенёк сел на место со щелчком.
— Вот, — сказал Козырев. — А после войны неделю ничего чинить не буду. Неделю. Лягу и буду лежать. Пусть всё ломается.
— Уже врёте, — сказал Ткачук.
— Это служебное, — сказал Козырев.
Он вернул подсумок. Потом сунул руку в карман галифе, достал что-то маленькое, жёлтое, блестящее и стал катать в пальцах — машинально, не глядя, как катают чётки. Ткачук знал эту штуку: латунная втулка с внутренней резьбой, тяжёлая, ладная, от какого-то паровозного механизма. Козырев таскал её с собой всю войну. Ткачук однажды спросил — зачем. Козырев сказал: «Резьба хорошая». И всё.
Багров стоял в стороне и смотрел на часы. Потом достал из планшета какой-то клочок — обёртку от сахара или от галет, — разгладил на колене и начал складывать. Пополам. Ещё пополам. Уголки внутрь. Аккуратно, точно, не глядя на руки.
Ткачук смотрел, как из обёртки получается лодочка. Маленькая, с острым носом и треугольным парусом.
— Зачем? — спросил он.
Багров посмотрел на лодочку, будто увидел её впервые.
— Руки помнят, — сказал он.
Посадил лодочку на снег. Подумал. Потом взял обратно, развернул, разгладил и сунул бумажку в планшет.
— Пять минут, — сказал он. — Встали.
* * *
Следы они нашли у лесной дороги.
Дорога была настоящая, не просека: две колеи, кюветы по бокам, телеграфные столбы, провод на которых был перерезан и висел до земли. По карте это и был подъезд. Километра три до кружка.
И по дороге шли следы. Со стороны усадьбы, по левой колее, — а здесь, у столба, они сворачивали через кювет в лес, на запад.
Ткачук остановился. Присел. Потом встал, прошёл вдоль, туда-сюда, глядя под ноги. Подковки. Немецкие сапоги, с шипами на подошве и подковкой на каблуке — такие ни с чем не спутаешь. Шли быстро, широким шагом — не бежали, но торопились.
Он считал.
— Четверо, — сказал он.
Козырев подошёл, посмотрел, наклонился.
— Трое.
Ткачук посмотрел снова. Три цепочки. Три — если смотреть, как смотрит Козырев: по рядам, по ногам. Козырев был прав, и Ткачук почти согласился, почти сказал «похоже, трое» — и не сказал.
Правая цепочка ему не нравилась.
Он не знал чем. Он смотрел на неё и чувствовал, что она тяжелее двух других. Глубже. Будто тот, кто шёл справа, весил вдвое больше. Он опустился на колено и посмотрел на отпечаток сбоку, против света. Край у него был двойной: не один ровный обрез, а два, один в другом, со сдвигом на палец, как будто человек поставил ногу, а потом её ещё раз поставили сверху.
— Погоди, — сказал он.
Он пошёл вдоль правой цепочки, вниз, к кювету. Здесь был бугорок, сугроб над канавой, и цепочка переходила через него. И тут, у самого края канавы, она раздваивалась. Один отпечаток — как все. А рядом, чуть в стороне, — второй, смазанный, глубокий, носком вбок: кто-то оступился. Нога соскользнула с чужого следа и ушла в рыхлое. А дальше, через шаг, — снова одна цепочка. Снова двойной край.
— Четверо, — сказал Ткачук. — Последний шёл след в след. Вот тут сорвался.
Козырев подошёл. Посмотрел на канаву. На смазанный отпечаток. Потом ещё раз на цепочку — уже иначе, медленно.
— Четверо, — сказал он. — Ну.
Проходя мимо, он хлопнул Ткачука по плечу — один раз, тяжело.
Багров стоял на дороге и смотрел туда, откуда пришли немцы. На восток, вдоль дороги, в сторону усадьбы.
— Когда?
— Вчера. Может, позавчера к вечеру. Их ночью припорошило, видите — пух в отпечатках. — Ткачук помолчал. — Торопились. Шли не в ногу, но строем. Один впереди, трое за ним. С грузом — у второго шаг короче.
— Обратно?
Ткачук посмотрел вдоль дороги в одну сторону. В другую. Прошёл по кювету десять шагов, двадцать.
— Обратно — ни одного, — сказал он.
Багров кивнул. Помолчал. Потом сказал:
— Значит, ушли. Часть ушла.
Это прозвучало как вывод. Ткачук подумал, что это хороший вывод — разумный, военный. Четверо ушли из имения на запад, к своим, вчера или позавчера, торопились. Значит, имение бросают. Значит, там пусто. Или почти пусто.
Ему не понравилось «торопились». Он не сказал этого. Не был уверен.
— Пойдём по ним, — сказал Багров. — Назад. Откуда пришли.
* * *
Они пошли по чужим следам в обратную сторону. Следы вели по дороге, потом по обочине, потом снова по дороге. Лес становился гуще и выше, бугры круче. Слева в просвете открылось озеро — белое, плоское, с чёрной каймой камыша. Справа — низина, ельник, и в ельнике незамёрзшая вода, чёрная, парящая, с жёлтой наледью по краю.
Дорога пошла вверх. Ткачук шёл первым. Он чувствовал, как стёртая пятка ноет под Вериной повязкой, — ровно, терпимо.
Потом лес кончился.
Не сразу — поредел, и между соснами проступило серое, потом светлое, и Ткачук поднял руку, и все легли в снег за последними деревьями, у края опушки. Он лёг рядом с Багровым. Поднял голову.
Внизу, в широкой ложбине, лежало поле, укрытое ровным нетронутым снегом. Через поле шла аллея — двумя рядами старых лип, чёрных, корявых. А в конце аллеи, у дальнего леса, на невысоком бугре, стоял дом.
Он был больше, чем Ткачук ожидал. Намного больше. Он думал — барский дом, как у них под Винницей: белый, с колоннами, разорённый ещё в гражданскую. А тут стоял длинный тёмный корпус в два этажа — низ каменный, серый, верх деревянный, тёмный, почти чёрный, с крутой высокой крышей, с которой свисали сосульки. Два крыла по бокам, пониже, тоже длинные, — они тянулись от главного корпуса вперёд, к опушке, к ним. Между крыльями — двор, и стена со стороны аллеи, и ворота в стене. Трубы. Он насчитал девять.
И на коньке главной крыши — мачта. Тонкая, высокая, с растяжками. Антенна.
— Узел, — сказал Багров вполголоса.
Он достал бинокль. Ткачук смотрел без бинокля.
Окна. Низкое солнце било в них сбоку, слева, и стёкла отсвечивали — все одинаково, тускло-жёлтым, — и за этим отсветом ничего нельзя было разглядеть. Ворота закрыты — нет, одна створка приоткрыта. Во дворе — тёмное пятно, длинное, угловатое: машина. Следы от ворот — те самые, одна цепочка в другой, — уходят через поле наискось, к лесу, к дороге, по которой пришли они сами. Других следов нет. Ни к воротам, ни от ворот, ни вдоль стены. Часового нет. Собак не слышно. Ворон над двором нет.
И над девятью трубами — ничего.
Дыма не было. Это Ткачук заметил первым — не дом, а то, чего над домом не было. В такой мороз в таком доме топят день и ночь. Четырнадцать человек на продовольственной ведомости. Радиостанция. Мачта стоит, растяжки целые.
А дыма нет.
Он лежал в снегу и смотрел. Справа, над дальним лесом, висела дневная луна — бледная, почти полная, — а по коньку главной крыши ветер, которого внизу, в ложбине, видимо, не было, тянул тонкую позёмку, и она стекала с крыши, как дым, но это был не дым.
— Пусто, — сказал Козырев.
— Похоже, — сказал Ткачук.
Он почувствовал, как Багров повернул к нему голову и ждал, не скажет ли он что-нибудь ещё.
Ткачук ничего не сказал. Он не был уверен.
Глава вторая. Без происшествий
23 января 1945 года
Солнце стояло на ладонь над лесом.
В пехоте говорили: ладонь — это час. Пехота считала неправильно. Правило придумали где-то южнее, где солнце к вечеру падает к земле почти отвесно. Здесь, в январе, оно сползало вбок, по пологой дуге, и ладонь выходила часом с лишним, почти полутора. Он проверил это ещё в декабре, под Гольдапом, с часами в руке, от нечего делать. Ошибка правила была ему приятна, как опечатка в чужом учебнике, найденная до урока.
Полтора часа света. Потом сорок минут сумерек. Потом — луна.
Он поднял бинокль.
Дом лежал перед ним, как задача на построение. Главный корпус — на севере, поперёк. Два крыла — от его концов к югу, к ним, параллельно друг другу. Между крыльями двор, а с юга двор замыкала стена с воротами. Буква «П», закрытая снизу чертой. Колодец.
Он посчитал окна, выходящие во двор. В главном корпусе — девять внизу, девять наверху, четыре слуховых в крыше. Вдоль крыльев, по второму этажу, шли галереи — деревянные, крытые, на столбах, открытые во двор, как ложи в театре. Всё в этом доме смотрело внутрь. Человек, вошедший в ворота, оказывался на дне колодца, на виду у двадцати двух окон и двух галерей, и до главного крыльца ему оставалось метров сорок. Шагов пятьдесят — по снегу, под всеми окнами разом.
Тир, подумал Багров. Старый, хороший, правильно построенный тир.
Он перевёл бинокль вправо, на луну. Она висела над восточным лесом — бледная, больше чем на три четверти полная — и шла вверх. Взошла около полудня. Значит, к ночи встанет на юге, высоко, над этим полем, над воротами, и будет светить во двор прямо, сверху, как прожектор с вышки. Двор будет белый. Окна — чёрные. Кто в окне — видит. Кто во дворе — виден.
Он запомнил это так, как запоминают условие, которое понадобится в конце задачи.
Ворота: правая створка приоткрыта. От неё через поле, наискось, к лесу, к дороге — тот самый след, четверо в три цепочки. Других следов нет. Мачта на коньке цела, растяжки натянуты, провода антенны висят без провисов — кто-то их подтягивал, и недавно. Над девятью трубами — ничего. Узел связи никуда не делся, а дыма над ним нет.
— Пусто, — сказал Козырев слева.
— Похоже, — сказал Ткачук справа.
Багров ждал. Ткачук больше ничего не сказал.
«Похоже» у Ткачука могло значить что угодно, от «да» до «нет», и смысл был в том, что он делал после. Если после «похоже» он вставал — значит, да. Ткачук лежал и смотрел. Восемь лет Багров простоял у доски и научился видеть, кто понял, а кто только кивнул. Ткачук никогда не кивал. Это было в нём лучше всего и иногда сильнее всего раздражало.
— По аллее не идём, — сказал Багров.
Никто не спросил почему. Аллея шла от ворот к опушке, прямая, как по линейке, — две линии чёрных лип, и всякий, кто пойдёт между ними, пойдёт точно по оси, под всеми окнами главного корпуса сразу. Аллея была не дорогой, а прицелом. Её для этого, конечно, не сажали. Но получилось так.
— Ткачук — первым. Опушкой влево, потом по ложбине, к западному углу стены. Козырев — замыкающим. Пошли.
* * *
Шли двадцать пять минут.
Снег у опушки был глубже, чем в лесу, — надуло, — и Ткачук выбирал дорогу, ступая туда, где под пухом угадывалась корка. Багров шёл за ним в его след и чувствовал, как под ватником, на спине, рубаха прилипает к телу. Пот на морозе — это плохо. Это он тоже запомнил.
Ложбина вывела их к стене с запада, туда, где главный корпус прятался за крылом и видна была только его крыша, — а значит, и из его окон не было видно их. Западное крыло вставало над ними глухо — каменный низ, деревянный верх, маленькие окна. На окнах первого этажа были решётки. Кованые, толстые, вделанные в камень.
Багров отметил решётки и не стал о них думать. Склад. Может быть, карцер. Хозяйственное крыло. У хозяев бывает что запереть.
Снег под валенками скрипел так, что, казалось, слышно за километр. На самом деле — шагов на сорок: свежий снег поверху глушил скрип. Всё равно казалось. Ни одного звука из дома. Ни мотора, ни голоса, ни лязга. На узле связи, даже ночью, где-нибудь да гудит движок. Здесь не гудело.
Вдоль стены они дошли до ворот.
Ворота были тяжёлые, дубовые, обитые железными полосами, с калиткой в левой створке и каменной будкой сбоку — сторожкой. Правая створка стояла приоткрытой на полметра. С внутренней стороны к ней намело сугроб, и в сугробе, под ночным пухом, угадывались вмятины: здесь выходили. Входа не было.
Козырев заглянул в сторожку и вышел.
— Пусто. Печка холодная. — Он помолчал. — Тулуп висит.
Багров заглянул сам. Тесная каморка, табурет, оконце во двор, пепельница из консервной банки. На гвозде у двери висел тулуп — длинный, овчинный, караульный. Такой надевают поверх шинели, когда стоят на часах всю ночь.
Часовой в такой мороз без тулупа не уходит. Если только не уходит туда, где тулуп не нужен.
Багров вышел из сторожки и посмотрел во двор.
* * *
Двор был больше, чем казалось с опушки. Ровный снег, почти нетронутый, с косыми синими тенями от западного крыла. В середине — каменная чаша старого водосбора, засыпанная доверху. И чуть левее середины, наискосок, будто его бросили на ходу, — грузовик.
«Опель-блиц». Трёхтонка с длинным капотом и брезентовым тентом над кузовом. Багров знал эти машины: сотни таких валялись вдоль дорог от Витебска до Немана. Колёса по ступицу в снегу, в колеях — пух. Стоит сутки, может двое. Въехала, развернулась к главному крыльцу — и встала.
Левая половина лобового стекла была выбита. Осколки лежали на капоте и на снегу перед радиатором — снаружи, веером.
— Изнутри выбили, — сказал Козырев.
— Вижу.
Козырев обошёл машину. Он подходил к машинам так, как другие подходят к лошади: сбоку, спокойно, не торопясь. Открыл дверцу кабины, заглянул, постоял. Потом постучал костяшками по баку под кабиной — раз, другой, прислушался.
— Почти полный. Ключ в замке. — Он кивнул на сиденье. — А вот это не я.
Сиденье водителя было в бурых потёках — замёрзших, тёмных, почти чёрных. Вера подошла, посмотрела через его плечо. Посмотрела недолго, профессионально — прикинула, сколько.
— Много, — сказала она. — Одним разом. Сидел здесь, здесь и истёк.
— А сам где?
Она пожала плечами. Тела в кабине не было. Под кабиной, на снегу, — тоже. Ночной пух лёг на всё ровно, и если кого-то отсюда тащили, следы ушли под снег.
Багров стоял и складывал. За постом пришла машина — с полным баком, значит, чтобы увезти. Машину не взяли. Шофёр истёк кровью за рулём. Стекло выбили изнутри — тот, кто был в кабине, рвался наружу. Или его оттуда рвали. И тот, кто остался жив, ушёл пешком, с ещё тремя, на запад, и торопился.
Отход, который сорвался. Ссора. Может быть, стрельба между своими. Такое бывало. Он видел в сорок третьем, на Днепре, немецкую батарею, где офицера застрелили свои же, когда он не дал уходить.
Это объясняло многое. Не объясняло, почему пост не сожгли и не бросили, а оставили стоять с целыми антеннами.
Вера отошла от машины и пошла было вдоль кузова, по открытому, туда, откуда видно другую сторону.
— Держись внутренней стороны, — сказал Багров.
— Сама вижу.
Она уже поворачивала обратно, к стене крыла, под навес галереи. Она увидела это раньше, чем он сказал. Он понял это по тому, как она шла, — и замолчал.
Ткачуку он бы этого не сказал. Ткачук и так держался стены. Козыреву — тем более. Он сказал это потому, что это была она, — и она это поняла, оттого и ответила так. Ошибка была маленькая, как описка в длинной выкладке, и как описку он её и отметил: вот здесь неверно, дальше не повторять.
* * *
Под галереей западного крыла было сумрачно и тихо. Над головой — тёмные балки, доски настила, с края свешивались сосульки. Двери вдоль стены — низкие, дощатые, хозяйственные. Одна, самая южная, у ворот, была заколочена крест-накрест досками — свежими, ещё светлыми.
Солнце ушло за крышу западного крыла, и двор быстро синел. Багров посмотрел на часы: до заката оставалось полчаса.
Дом был большой. Четверо — это мало для такого дома, а светлого времени — ещё меньше.
— Разделимся, — сказал он. — Козырев, Ткачук — крыло, от перехода до ворот. Мы с Рудневой — главный корпус, западная часть. Через двадцать минут — здесь.
— Не надо, — сказал Козырев.
Он сказал это негромко и не глядя на Багрова: смотрел на заколоченную дверь. Ткачук поднял голову. Вера смотрела в снег.
— Что «не надо»?
— Не надо, командир. — Козырев повернулся. Лицо у него было спокойное, усталое, обычное лицо. — Уже ходили двоими.
Стало слышно, как под валенком у Ткачука скрипнул снег, когда тот переступил.
Багров понял, о чём он. Он знал это лучше Козырева. В записной книжке, которая лежала у него в левом нагрудном кармане, были фамилии, даты, иногда места — люди, погибшие под его командой. Одна запись была без слова «погиб». Только фамилия и дата, когда они ушли. Человек был жив, когда они уходили. Багров записал его, не зная, имеет ли на это право. Козырев про книжку не знал. Козырев знал про другое.
Ткачук смотрел то на одного, то на другого и явно ничего не понимал. Ему и не нужно было.
Багров пересчитал заново. Он хотел разделиться ради времени: две пары осмотрят вдвое больше. Но в незнакомом доме, где противник, если он есть, знает каждую дверь, а ты — ни одной, две пары — это две половины, и ни одна не придёт на помощь другой. Время он выигрывал. Терял всё остальное.
Козырев был прав. Неприятно было то, что прав он был по причине, которая к делу не относилась, — и всё равно прав.
— Вместе, — сказал Багров. — Ткачук — первым. Я, Козырев. Руднева замыкает. Дальше так.
Козырев кивнул и отвернулся.
* * *
Ткачук остановился через десять шагов.
Он не поднял руку — просто встал, и Багров едва не налетел на него. Ткачук смотрел под ноги, на край снега у самой стены, там, где навес галереи кончался и снег лежал ровный, свежий, нетронутый.
Тронутый.
Здесь шли следы. Немецкий сапог: подковка на каблуке, шипы на подошве. Одна цепочка. Откуда-то из глубины двора — к галерее. Ткачук присел.
— Сегодня, — сказал он. — После снега. Утром, похоже.
— Один?
— Один.
Багров присел рядом. След как след. Сапог как сапог. Ткачук молча показал пальцем: вот этот — правый — целый, весь, от носка до каблука. Следующий, левый, — каблук отпечатался слабо, почти никак, а носок вдавлен глубоко, до корки. Ещё шаг. Правый — целый след. Левый — один носок. Пятки нет вовсе.
Последний след стоял у самого столба галереи, носком к нему. На столбе, на высоте колена, было пятно — мёрзлая грязь со снегом, отпечаток подошвы. А выше, над головой, на нижней балке настила, на тёмной краске светлела свежая царапина. Ободранное дерево было жёлтое, чистое, как на свежем сломе.
Человек дошёл до столба на одном носке, наступил на столб и ушёл наверх. Не по лестнице. По столбу.
— Раненый, — сказал Козырев над ними. — Пятку бережёт.
— Не так раненые ходят, — сказал Ткачук.
— А как?
Ткачук помолчал.
— Кто бережёт, тот на больную ступает легко. Шаг короткий. Перекладывается на здоровую. — Он показал на носок, вдавленный в корку. — А этот на неё — сильнее. Глубже, чем на здоровую. Будто она у него… — Он не договорил. — Не знаю.
Помолчал ещё.
— Не уверен.
— Повтори, — сказал Багров.
Ткачук посмотрел на него снизу. Покраснел — уши под шапкой стали тёмными. Решил, наверное, что над ним опять смеются, как с банкой. Багров ждал. Тогда Ткачук повторил — медленнее, по порядку: целый след, носок, носок без пятки, столб, балка. На больную наступает сильнее, чем на здоровую.
Багров слушал и укладывал это в голове по пунктам, с номерами. Он не знал, что это значит. Знал, что запомнит. Человек был здесь сегодня утром. Тяжело наступает на одну ногу. Лезет по столбу без лестницы. Сейчас он наверху — или был наверху.
Он поднял голову. Галерея над ними тянулась вдоль всего крыла, тёмная, с перилами из точёных балясин. Двери вдоль неё были закрыты. Ничего не двигалось.
— Понял, — сказал Багров. — Пошли.
Ткачук поднялся. Уши у него всё ещё горели. Но, проходя мимо, Багров увидел, что лицо у него другое — не обиженное. Сосредоточенное. Как у ученика, которого вызвали к доске и не стали ругать, а попросили объяснить остальным.
* * *
Дверь в западный конец главного корпуса была не заперта.
За ней оказались каменный коридор, узкая лестница — наверх и вниз — и запах. Не тот, которого Багров ждал, — не гарь, не кровь, не мертвечина. Холодный камень. Оружейное масло. Табак. Мокрая шерсть, которая высохла и снова отсырела. На полу у порога — натёки от снега, растаявшего и снова замёрзшего: много раз входили и выходили, а потом перестали.
Дальше была комната — большая, когда-то гостиная. Немцы сделали из неё дежурку. Посередине — стол, сдвинутый из двух. На столе — полевой коммутатор: ящик с гнёздами, шнуры с медными штекерами, свисающие, как сбруя. Чёрные провода тянулись к нему через щель в оконной раме, по полу, в несколько рядов. На стене — большая карта: Восточная Пруссия, озёра голубыми кляксами, флажки на булавках. Флажки стояли там, где фронт был в декабре. Никто их не передвигал.
В углу — пирамида для винтовок. Три карабина, чищеные, с ремнями. Под окном — ящики: галеты, консервы, неначатые. На столе, рядом с коммутатором, — стопка писем, перевязанная шпагатом, с полевыми штампами. Неотправленные. Верхний конверт подписан детской рукой, большими кривыми буквами, и на нём нарисована ёлка.
Кружка. Жестяная, эмалированная, с отбитым краем. Чай в ней промёрз до дна, и сверху лежала ледяная корка, ровная, как стекло.
Козырев тронул корку пальцем.
— Не сегодня, — сказал он.
Багров обошёл комнату. Он делал это так, как проверял когда-то контрольные — не читая, а сначала глядя, чего не хватает. Оружие на месте. Еда на месте. Письма на месте. Пепел в камине — обычный, дровяной, без бумаги: документов не жгли. Ничего не разбито, ничего не перевёрнуто. Ни одной гильзы на полу.
Часть, которая отступает, забирает оружие и еду. Часть, которую разбили, оставляет тела. Эта не забрала ничего — и её нет.