Багров стоял у соседнего окна. Он смотрел на луну, и Вера видела, что губы у него шевелятся. Он считал.
— Взошла около полудня, — сказал он вслух. — Почти полная. Ходит, как солнце: полсуток над землёй, плюс-минус. Значит, к восьми вечера будет на юге, выше всего. Сядет часа в четыре утра.
Он говорил по пунктам, как у доски, и Вера поняла, что для себя он давно сосчитал, а вслух это — для них. Чтобы они видели, откуда ответ.
— До развилки — четыре часа ходу, ночью, по нашему следу. Выйдем в четыре — к восьми будем. — Он отошёл от окна. — Уходим, когда сядет луна.
— В четыре? — Козырев повернулся. — Это ж двенадцать часов. Сидеть тут.
— Одиннадцать.
— Командир. Через двор сейчас — темно станет, проскочим…
— Не станет. — Багров кивнул на окно. — Сам посмотри. До четырёх — так.
Козырев посмотрел. Долго. На белый двор, на чёрный грузовик, на тени.
— Через двор — сорок метров, — сказал Багров. — Потом поле — семьсот. Луна — над воротами, светит нам в лицо. Мы на снегу, как мухи на скатерти. А окна — за спиной, чёрные. Сколько их там, мы не знаем. Знаем, что один в полдень выходил на связь, а другой сейчас гулял по галерее.
— А в лесу пересидеть? До темноты?
Это сказал Ткачук. Тихо, ещё сердито.
— До четырёх утра? — сказала Вера.
Все посмотрели на неё. Она не собиралась говорить. Но это было её.
— На двадцати градусах. Сидя в снегу. Все мокрые — с утра по колено в снегу, под ватниками всё мокрое, я знаю. Ткачук со стёртой пяткой. — Она помолчала. — Одиннадцать часов. Я к утру буду у вас пальцы считать. У кого сколько осталось. А потом ещё четыре часа идти — на чём?
Никто не ответил.
— Здесь стены, — сказала она. — Здесь можно затопить — одну печку, в маленькой комнате, окно завесить. Портянки высушить. Поесть. Поспать по очереди. Если уходить в четыре — уходить надо сухими. Иначе раненых и обмороженных у меня будет больше, чем здесь.
Она сказала «здесь» — и сама не поняла, что имела в виду: больше, чем здесь сейчас, — или больше, чем будет, если они останутся. Ни то ни другое она не знала.
Багров посмотрел на неё. Коротко. Так, как смотрел, когда она в лесу сказала «пять минут», — как на цифру, которая сошлась с ответом.
— Впритык, — сказал Козырев. — К восьми — впритык.
— Впритык — это как раз, — сказал Багров.
Козырев помолчал. Повёл плечом. Вера видела, что ему не нравится всё: и дом, и галерея, и одиннадцать часов, и то, что он не полез наверх, — и что он понимает. Он всегда понимал. Это и было в нём самое тяжёлое: понимать и не соглашаться в одно и то же время и носить это в себе молча, как носят осколок, который не стали вынимать.
— Ладно, — сказал Козырев.
Багров подул на пальцы. Руки у него были голые — рукавицы торчали из-за ремня. Вера хотела сказать: надень. Слово уже было у неё во рту.
Она вспомнила: «Держись внутренней стороны». — «Сама вижу».
И не сказала.
* * *
В углу зала, у двери в вестибюль, стояло пожарное ведро — красное, конусом, на крюке, с буквами по боку. Вода в нём замёрзла. Вера сняла его, поставила на пол, ударила по льду рукоятью ножа — раз, другой, — лёд треснул, и под ним стояла чёрная вода.
Она сняла рукавицы. Сунула руки в ведро.
Холод ударил в кости, сразу, до локтей, так, что заломило зубы. Она тёрла ладонь о ладонь, пальцы, между пальцами, запястья, — как всегда, как привыкла за двенадцать лет: сначала одну руку, потом другую, потом ногти, потом снова. Ничего ещё не было. Ни раны, ни крови, ни работы. Был один мёртвый шофёр под шинелью, у которого она нащупала выходное отверстие и положила руку вдоль тела. И коробка с зубами.
Она мыла руки. Так было надо. После мёртвого — моют.
Пальцы перестали чувствовать воду. Она вынула руки и стряхнула. Багров смотрел на неё от окна — она чувствовала это затылком — и ничего не говорил. Он видел это сотню раз и ни разу не спросил.
Вода с пальцев капала в ведро. Капли были слышны каждая.
И тогда, далеко — за залом, за вестибюлем, за двором, в другом крыле, в западном, — ударила очередь.
Короткая. Патронов пять-шесть. Не наш — темп реже, чем у ППШ, неторопливый, мерный: та-та-та-та-та. Немецкий автомат. Звук пришёл глухо, через стены и снег, и в высоком зале отдался под стропилами — дважды, второй раз тише.
Не в них. Там не было никого из них. Там вообще, по их счёту, не было никого.
Потом стало тихо.
Вера стояла с мокрыми руками и слушала эту тишину. Никто больше не стрелял. Никто не кричал. Не хлопнула дверь, не заскрипело. Как будто там, в западном крыле, кто-то сделал короткую, нужную работу — и закончил.
С её пальцев в ведро упала ещё одна капля.
Интерлюдия первая
Из журнала санитарного унтер-офицера Ф. Мааса
14 ноября — 10 декабря 1944 года. Перевод с немецкого
14.XI.44. Прибыли в 15.20. Три машины, четырнадцать человек, всё имущество цело. Дорога от шоссе — одна, лесом, в колеях вода. Дом большой, старый, охотничий. Строили, видно, в разное время: низ каменный, верх деревянный. Головы оленей везде, даже на лестнице. Хартман сказал, что они смотрят. Я сказал, что у них стеклянные глаза. Он сказал, что именно поэтому.
Управляющий умер на прошлой неделе. Похоронен за часовней, земля на могиле свежая. Из прислуги — двое: старик-поляк при лошадях и девушка с востока, Ганна. По-немецки говорит мало и плохо. Кранц велел их не трогать и кормить из нашего котла.
15.XI. Связь развернули к обеду. Мачту ставили на коньке шестеро, Адлер — выше всех, без страховки. Кранц его отругал и потом при всех похвалил.
Перевязочную устроил в бывшей столовой, восточная половина главного дома. Стол низкий, но лучшего нет. Свет плохой.
Восточное крыло заперто. Западное — наполовину: где кухня и кладовые, открыто, там разместились люди. Дальняя часть, бывшие псарни, заперта на висячий замок. Ключи от всего — на связке покойного управляющего, с бумажными бирками. Связка у Кранца.
16.XI. Обходил двор. Через окно восточного крыла видел комнату со столом — высоким, с цинковой окантовкой, с желобом по краю. Над столом крюк для лампы. Кранц: «Для разделки дичи». Хорошая вещь. Мне бы такой.
17.XI. Ганна два раза в день носит вёдра в западное крыло, к запертой части. Варит на кухне овсянку, отдельно от нашего. Спросил: для кого. Сказала: Für die Alten. Krank. Для стариков. Больные. Больше ничего не сказала, смотрела в пол.
Из-за двери, когда она отпирает, пахнет кормом и псиной. Ключ от замка — у неё, на шнурке, на шее.
Спросил Кранца. Кранц сказал: «Не ломать. Чужая собственность. У семьи могут быть свои причины». Я думаю, что знаю эти причины. В сорок первом из Лангенхорна в Гамбурге тоже увозили больных, и никто из них не вернулся. Если семья прятала своих — я их понимаю.
Дальше об этом не пишу.
19.XI. Приезжал человек из Ангербурга, в партийной форме, с подводой. Эвакуация рабочей силы. Забрал поляка и Ганну. Ганна плакала и всё повторяла: Die Alten. Die Alten. Человек смеялся. Ключ со шнурка она отдала мне. Я отдал Кранцу.
Кранц спросил по команде, что делать с больными в запертом флигеле. Ответа нет.
Кто теперь будет их кормить?
23.XI. Ночью в западном крыле скребутся. Часовой доложил. Я ходил слушать. Скребут по дереву, ровно, долго. Потом перестают. Потом снова. Не крысы.
26.XI. Видел одного. Через решётку окна в дальнем конце западного крыла. Старик, худой, седой, коротко стриженный. Стоял у решётки и смотрел во двор. Я поднял руку. Он не поднял. Он не смотрел на меня — смотрел туда, откуда Ганна обычно шла с вёдрами.
Отнёс хлеб и положил между прутьями решётки.
27.XI. Хлеб лежит, где я его положил. Замёрз. Не тронут.
30.XI. Адлер говорит, что это из-за меня: не берут из чужих рук, как собаки. Адлер вырос на хуторе и знает собак. Хлеб я положил ещё раз. Не тронут.
Скребутся каждую ночь.
3.XII. Нойман по вечерам перебирает чётки. Он из Пассау, католик. Здесь кругом протестанты, ближайшая католическая церковь, говорят, в Лётцене. Нойман сказал: ничего, Бог найдёт. Хороший радист. Слышит то, чего не слышат другие, — Кранц говорит, что у него уши как у летучей мыши.
Кранц — хороший офицер. Бреется каждое утро холодной водой и требует того же от нас. Каждый вечер пишет матери в Кведлинбург. Людей знает по именам, включая кашевара.
6.XII. Хартман выставил на ночь сапог за дверь, как дома, на Николая. Утром нашёл в нём два куска сахара. Кто положил, никто не признаётся. Он весь день ходил счастливый. Ему девятнадцать лет. Зовёт меня Фрицем. Я не возражаю: здесь он самый младший, и ему нужно кого-нибудь звать по имени.
8.XII. Письмо Лотте. Пишу, что здесь тихо, много снега и хорошо кормят. Всё это правда.
9.XII. Кранц разрешил ёлку. Хартман уже присмотрел в лесу. Брандт обещает к Рождеству шнапс. Он уверен, что у покойного управляющего был погреб и что погреб — под псарнями: «Старики всегда держат шнапс поближе к собакам». Кранц запретил.
Скребутся.
10.XII. Брандт взломал замок западного флигеля. Искал шнапс. Кранц наложил взыскание.
Часть вторая. Звери
Глава четвёртая. Наверху
23 января 1945 года
Рука ныла.
Левая, под ватником, от локтя до запястья, по старому шву. Так она ныла каждый раз, когда мороз брал своё, — тупо и ровно, как зубная боль. Козырев знал, что это ничего. Вера в сорок четвёртом, под Витебском, сказала: «Будет ныть на погоду, Гриша. Всю жизнь. Радуйся, что есть чему ныть». Он радовался. Сжал пальцы в кулак, разжал, ещё раз. Работают.
В правом кармане лежала втулка. Он катал её большим пальцем — по резьбе, по кромке, по резьбе. Хорошая резьба. Мелкая, чистая, без задира. Такую нарезали где-то в Германии на хорошем станке хорошие руки, а потом она попала в паровоз, паровоз попал под бомбу, а втулка — к нему в карман. Он подобрал её на путях под Оршей и с тех пор не выбрасывал. Ему нравилось, что в ней всё правильно.
В зале правильного не было ничего.
Очередь в западном крыле отгремела и стихла. Никто больше не стрелял, но тишина после неё была занятая — будто в соседней комнате кто-то стоит и не дышит. Козырев стоял у восточной двери, плечом к косяку, и смотрел в зал, и думал, что не понимает, по кому стреляли. Свои по своим? По ним-то не стреляли. По кому тогда?
Луна поднялась выше, и через высокие окна южной стены в зал теперь падали полосы — длинные, косые, белые, от окон к северной стене. Нижние лежали на полу, на шкурах, на ножках столов. Верхние, из окон второго света, ложились на северную галерею, на балясины, на стену с головами, и олени в этом свете стояли как живые, белые, с чёрными провалами вместо глаз. Светло было, хоть газету читай. И это было хуже темноты. Глаз привыкал к свету, и всё, что оставалось между полосами, делалось чернее чёрного. Человек мог стоять в двух шагах от света, и Козырев бы его не увидел.
Он посмотрел вверх.
Над залом, на уровне галереи, шли балки. Пять штук, вдоль зала, от западной галереи к восточной, толстые, тёмные, а на них — стропила, косые, уходящие в темноту под крышей. Козырев смотрел на них так, как смотрел когда-то на мостовой кран в цеху: что держит, что держится, где нагрузка. Балки держали стропила, стропила — крышу. Хорошие, дубовые, в стену заведены глубоко, сверху тёсаные, плоские. По такой можно идти. Если не боишься.
Багров стоял у окна, сбоку, и смотрел на двор. Потом повернулся.
Сектора он им раздал ещё до сумерек — разбил зал, как задачу на доске, и пронумеровал: первый — западная галерея над дверью в дежурку; второй — вот эта восточная дверь, у которой стоял Козырев; третий — вестибюль; четвёртый — северная галерея и гонг. Козырев сначала хмыкнул про себя: школа. Потом подумал, что так, по номерам, и вправду быстрее, чем «вон там, наверху, левее рогатого». Багров любил, чтобы всё по номерам. Козырев любил, чтобы всё работало. Тут они сходились.
— Из зала уходим, — сказал Багров негромко. — Здесь три стены галереи и одна лестница. Восточная половина, комната у перевязочной — одна дверь, окно во двор. Там и сидеть. Идём под окнами, вдоль южной стены. Ткачук первый, Козырев, Руднева. Я замыкаю.
Козырев кивнул. Под окнами — правильно. Под самым подоконником свет не падает: луна светит в окно, а не в стену под ним. Там самая густая тень во всём зале.
Он оглянулся на восточную дверь, прежде чем отойти. Дверь он сам оставил приоткрытой — на ладонь, чтобы видеть, что за ней, и чтобы она не скрипнула, если придётся открывать быстро. На ладонь. Он это помнил, как помнят зазор, выставленный щупом.
Пошли.
* * *
Первый выстрел ударил, когда они прошли половину стены.
Звук в зале был такой, будто выстрелили внутри головы. Он ушёл вверх, к стропилам, вернулся оттуда, отскочил от стен, и Козырев не понял откуда — понял только, что сверху и сзади. Пуля вошла в пол перед Ткачуком, в шаге, и выбила из половицы щепу размером с ладонь. Щепа ударила Козыреву в колено.
Все легли. Без команды — сами.
Второй выстрел — через три секунды. В раму окна, над Вериной головой. Посыпалось стекло, мелкое, звонкое, ей на спину, на шапку, на пол. Вера не дёрнулась. Только пригнула голову ниже.
Третий — в пол позади Багрова. Опять в шаге. Опять щепа.
Козырев лежал на боку, лицом к залу, прижавшись спиной к стене под подоконником, и смотрел туда, где должна быть западная галерея, — в темноту над полосами света. Вспышек он не видел. Видел только, как сверху, с галереи, после каждого выстрела сыплется вниз пыль — в свет, серебряная, медленная.
И он понял, что делает этот наверху.
Он не попадал в них. Он и не пытался. Он клал пули перед ними и позади них, по одной, с расстановкой, — и после каждой им всем хотелось только одного: вперёд, вдоль стены, к восточной двери, туда, куда они и шли, только быстрее. Туда, где не стреляют.
В восемь лет Козырева брали на облаву. Волков гоняли под Унечей, за депо, зимой, — отец, мужики из мастерских, двое с ружьями. Мальчишек ставили в цепь, давали трещотки и велели кричать. Волков гнали криком и трещотками между флажками — по красным тряпкам на верёвке, через лес, туда, где тряпок не было. А там, где тряпок не было, стояли номера. Волк шёл туда сам. Ему казалось, что он уходит.
Их гнали на номер.
Ткачук впереди лежал, уткнувшись лицом в пол, и вдруг поднял голову к восточной двери. Смотрел на неё секунду. Две.
— Второй сектор, — сказал он.
Тихо, почти шёпотом. Но в паузе между выстрелами это прозвучало так, будто он крикнул.
Козырев посмотрел на дверь.
Она была приоткрыта. На два пальца.
Не на ладонь — на два пальца. Кто-то с той стороны прикрыл её, тихо, осторожно, — и держал. Чтобы видеть щель и чтобы щель не бросалась в глаза. Козырев смотрел на эту щель, и всё сходилось: ладонь, два пальца, выстрелы перед и позади, волк, который думает, что уходит.
— Стоять! — сказал Багров. Негромко, но так, что все стали. — Назад. Стол.
Стол стоял поперёк зала, торцом к южной стене, у соседнего окна, — длинный, охотничий, на толстых точёных ногах, человек на десять. Козырев дополз до него первым, встал на колено, упёрся плечом в край столешницы снизу, Ткачук — рядом, и они вдвоём рванули его вверх и опрокинули на бок — столешницей к западной галерее. Стол грохнул так, что по всему дому пошло эхо. Козырев успел подумать: дуб. В три пальца. Винтовочную не удержит — прошьёт. Но спрячет.
Багров лёг за торец стола, повернулся к восточной двери и дал по ней короткую — по щели, по доскам вокруг. Дверь дёрнулась, брызнула щепой, отскочила внутрь и повисла на одной петле.
За ней никто не закричал. Никто не упал. Чёрный проём.
— Был там, — сказал Ткачук. — Был.
— Знаю, — сказал Багров.
* * *
Дальше было долго.
Наверху стрелял один. Козырев понял это минут через пять, когда перестал вздрагивать от каждого выстрела и начал считать. Карабин — выстрел, затвор, пауза. Пять выстрелов — и пауза длиннее: обойма. Пуля в стол — дуб гудел, и у Козырева над плечом, с их стороны, выскочила светлая щепа: насквозь. Он пригнул голову ниже. Пауза. Пуля в стену над головой — штукатурка за шиворот. Пауза. Вспышки Козырев так и не увидел ни разу: этот наверху стрелял из темноты, отступив от балюстрады, так, чтобы огонь не выходил за перила.
И каждый раз — из нового места.
Козырев заметил это на четвёртом выстреле, когда пыль посыпалась не там, где после третьего, а левее, шагов на пять. Пятый — ещё левее. Шестой — правее, назад, почти над западной дверью. Человек стрелял и уходил. Стрелял и уходил. Ни разу дважды из одной точки. Ни разу не задержался после выстрела, чтобы посмотреть, куда попал.
— Старый солдат, — сказал Козырев, ни к кому не обращаясь.
— Что? — сказала Вера.
— Говорю — не мальчишка. Стреляет и уходит.
Вера лежала рядом, за серединой стола, и держала свой ППС стволом на галерею. Она выстрелила дважды — короткими, на звук, — и оба раза Козырев видел, как в темноте над перилами летит труха с балясин. Мимо. Но близко. Хорошо стреляет, подумал он, как думал уже не раз. Хорошо стреляет баба. И тут же поправился — про себя, потому что вслух он так не сказал бы никогда: не баба. Вера.
Багров лежал у торца и молчал. Иногда говорил: «Ткачук, второй». Ткачук смотрел в чёрный проём восточной двери, не отрываясь. Иногда: «Козырев, четвёртый». Козырев переводил ствол на северную галерею — там, в лунном свету, белели балясины и висел гонг, тёмный, с бликом посередине, как огромный глаз, — и там никого не было.
Он ждал. Ждать он умел. Это было, пожалуй, главное, что он умел на этой войне: лежать и ждать, пока тот, другой, не устанет ждать первым.
Тот, другой, не уставал.
В паузе между выстрелами Козырев подвинулся к Ткачуку — на локтях, вдоль стола, — и лёг с ним плечом к плечу.
— Паш. Дверь — это ты хорошо.
Ткачук не повернул головы.
— Я её не видел, — сказал он. — Я слышал.
— Чего слышал? Она ж не скрипела.
— Скрипела, — сказал Ткачук. — Тихо. Когда мы шли. Тянет из-под неё, сквозняк, она и ходит — туда-сюда, на волос. И скрипит. Я ещё днём слышал, когда мы в зал вошли. — Он помолчал. — А потом перестала.
Козырев подумал. Дверь, которая ходит на сквозняке, скрипит. Дверь, которую держат рукой, — нет. Перестала скрипеть — значит, держат.
Он бы до этого не додумался. Он бы и скрипа не услышал. Он слышал выстрелы, шаги, лязг затвора, мотор за километр — то, что слышит солдат. Ткачук слышал, как перестаёт скрипеть дверь.
— Цейсовский, — сказал Козырев. — Ладно. Беру назад.
Ткачук хмыкнул в рукав. Первый раз за вечер.
* * *
Козырев увидел его на балке.
Не сразу — сначала он увидел, что тёмная полоса средней балки, той, что шла через весь зал от западной галереи к восточной, в одном месте стала толще. Потом толщина сдвинулась. Потом вошла в свет.
Человек шёл по балке.
Шёл — не полз, не лез, не перебирался на руках. Шёл ногами, во весь рост, как идут по тротуару. Балка была шириной в две ладони. Не больше. Под ней было метров шесть пустоты — и пол, и опрокинутые стулья, и шкуры. Он не держался ни за что. Карабин держал поперёк груди, обеими руками, как держат шест. Он не расставлял руки для равновесия. Не смотрел вниз. Он смотрел вперёд, на восточную галерею, туда, куда шёл, и шёл туда ровно, шаг за шагом, — и Козырев видел, что он делает: идёт туда, откуда стол им не поможет. С восточной галереи они за столом как на ладони.
Луна высветила его целиком — на две секунды, пока он пересекал полосу. Немецкая шинель, распахнутая, ремень, подсумки. Пилотка. Лицо — обычное, небритое, худое, немолодое, лицо солдата, каких Козырев видел сотни: в окопах напротив, в колоннах пленных, мёртвыми у дорог. Ничего в нём не было особенного. Только то, что он шёл по балке над залом так, будто внизу был пол.
Козырев повёл стволом. Не торопясь. Взял чуть вперёд, на полшага, — как берут на ходу. Выдохнул.
Короткая.
Он видел, как попал. Видел ясно, в свете, — так ясно, как видел за войну, может, раза три: шинель на правом боку дёрнулась, будто её снизу ударили палкой, и что-то тёмное плеснуло из-под неё в свет и полетело вниз, рассыпаясь каплями. Две пули. Одна — точно. В корпус, под рёбра.
Человек на балке не упал.
Он не покачнулся. Не схватился за бок. Не присел, не замер, не повернул головы. Он сделал шаг — тот, который уже начал, когда в него попали, — и поставил ногу на балку точно, на середину, носком вперёд. Потом следующий. Потом ещё один. Он дошёл до восточной галереи тем же шагом, каким шёл до попадания, перенёс ногу через перила, перенёс другую — и опустился за балюстраду, вниз, в темноту. Всё.
Не быстро. Козырев потом много раз прокручивал это в голове — и каждый раз выходило одно и то же: не быстро. Тот не бежал, не прыгал. Если бы Козырев сам пошёл по такой балке — а он мог бы, если очень надо, медленно, растопырившись, — он прошёл бы её не намного медленнее.
Он не был быстрее меня, думал Козырев. Он просто не потерял ни одного движения.
Человек, в которого попали, теряет движение. Дёргается. Сбивается с шага. Полсекунды, четверть — но теряет: тело хочет схватиться за дырку, сжаться, упасть, и надо сначала задавить это, а уже потом идти дальше. Этот не потерял ничего. Ни четверти. Каждое его движение было ровно таким, каким должно было быть, и следующее начиналось там, где кончалось предыдущее, — без зазора. Как шатун на хорошем ходу: туда — обратно, туда — обратно, и ни одного лишнего миллиметра. Такое Козырев видел у машин. Ни разу — у людей.
И что было паршивее всего — ему это понравилось.
Не то, что в них стреляли. Не то, что тот ушёл. А само это. Как оно было сделано. Внутри, глубоко, под страхом и злостью, там, где жил слесарь из депо, который за двадцать лет не простил ни одного лишнего движения ни себе, ни подручному, — там что-то посмотрело на человека на балке и сказало: хорошо.
Козырев услышал это в себе и испугался больше, чем выстрелов.
* * *
Сверху капало.
С балки, с того места, где в него попали, падали капли — тёмные, тяжёлые, по одной, и каждая, пролетая через полосу лунного света, на миг вспыхивала чёрным. Внизу, на полу, на светлых досках между шкурами, уже набралось пятно. Оно дымилось. Тёплая кровь в холодном зале шла паром — тонким, едва заметным, и пар поднимался в лунном свету, как над прорубью.
Потом капать перестало. С балки — перестало. Но Козырев слышал, как наверху, на восточной галерее, капает по доскам. Часто. Много.
— Попал, — сказал он. — Двумя. Видел.
— Я тоже видел, — сказала Вера.
Голос у неё был странный. Козырев глянул — она смотрела на пятно на полу, на пар над ним, как смотрят на чужую рану, которую не дают перевязать.
Козырев встал на колено.
— Командир. Он раненый. Он там, на галерее. Пока тёпленький — я его возьму. Язык.
— Нет.
— Командир. Он кровью исходит, слышишь? Он далеко не уйдёт. Я по лестнице — минута. Ткачук прикроет…
— Нет.
Багров не повернул головы. Он смотрел на восточную галерею, туда, где исчез немец, и говорил, как диктовал:
— Лестница одна. Наверху темно. Он один — это мы так думаем. Во второй двери кто-то был. Наверху могут быть двое. Ты поднимешься — тебя снимут на последней ступеньке. Нет.
Козырев стоял на колене и смотрел на лестницу. Широкая, каменная внизу, деревянная выше, она уходила вверх, в темноту, к галерее. Минута. Он знал, что за минуту успеет. Знал телом: ноги уже прикинули ступени, плечо — поворот на площадке. Тело было уже наверху. А Багров сказал «нет».
Багров говорил «нет», как задвигают засов. Такое «нет» не обойдёшь и не продавишь. Можно только встать перед ним и стоять.
Козырев постоял. Потом сел обратно за стол, спиной к дубу, и почувствовал, как злость поднимается в нём горячо, от живота к горлу. На Багрова. На то, что Багров прав. Он всегда был прав, сволочь, вот в чём беда. Прав, когда говорил «нет», и прав, когда говорил «оставить», — и от того, что он прав, становилось только хуже: злиться было не на что, а злость оставалась.
Он вытащил втулку и стал катать её в пальцах. Резьба. Кромка. Резьба.
* * *
Стук он услышал через несколько минут, когда в зале стало совсем тихо.
Сначала решил — показалось. Потом прислушался. Слабо, на самом краю слуха, откуда-то из-за западной двери, из глубины дома, — сухое, частое, неровное постукивание. Короткий, короткий. Длинный. Короткий. Длинный, длинный. Пауза. Опять.
Он узнал это раньше, чем понял. Так стучало в дежурке на станции в Унече, когда он, мальчишкой, носил отцу обед и сидел на лавке, ожидая, пока отец доест. Телеграфист за перегородкой стучал ключом, и звук был такой же — костяной, мелкий, как будто кто-то быстро-быстро щёлкает ногтем по столу.