Из гостиной вела дверь на север, в комнату поменьше. Козырев оказался у этой двери раньше, чем Багров открыл рот, — стоял сбоку, у косяка, с автоматом наготове, ровно там, куда Багров собирался его поставить. Опять раньше команды. Багров подумал, что надо будет когда-нибудь сказать ему об этом, и знал, что не скажет: Козырев вставал туда, куда нужно.
* * *
Радиостанция стояла в бывшем кабинете, у северной стены, на тяжёлом письменном столе, отодвинутом от окна.
Два серых ящика, один на другом, с рукоятками и шкалами, — приёмник и передатчик. Ключ, привинченный к доске. Кабель уходил вверх, в потолок, к мачте. На полу — ящики с аккумуляторами. Рядом с рацией в дубовую панель стены был вбит гвоздь, и на гвозде висели наушники, аккуратно, дужкой вверх, проводом в петлю.
Рация была цела. Её не разбили прикладом, не выдрали ламп, не прострелили. Отходящий связист разбивает рацию первым делом, раньше, чем надевает шинель. Этой никто не тронул.
Сейф для документов — низкий железный ящик под столом — стоял открытым и пустым.
Кодов нет, подумал Багров. Офицер унёс. Или офицер здесь.
На столе, сбоку от рации, лежал журнал. Толстая тетрадь в сером коленкоре, с полями, разлинованная в графы: дата, время, корреспондент, текст, подпись. Рядом — два карандаша. Один — огрызок в палец длиной, обгрызенный с тупого конца до самого грифеля. Второй — новый, длинный, заточенный ножом аккуратно, гранями, как точат для черчения.
Юрка грыз карандаши так же — с тупого конца, до грифеля. Нина ругалась. Багров мимоходом подумал об этом, отложил огрызок и открыл журнал.
Он читал по-немецки так, как говорил: медленно, служебно, хватало на допрос, на приказ и на ведомость. Здесь больше и не требовалось.
Ноябрь. Первые записи — размашистые, разными почерками, с сокращениями, с кляксами. Позывные, время, цифровые группы. Кто-то на полях нарисовал свинку с крылышками. В начале декабря на полях появилась ёлочка в три штриха. Записи частые, неровные, живые: связь есть, связь пропала, повтор, помехи.
С середины декабря почерк остался один. Записи стали короче. Утром, в полдень, вечером, по расписанию. Связь — доклад — квитанция. И доклад был один и тот же:
k.b.V.
Keine besonderen Vorkommnisse. Без особых происшествий.
Он листал. Двадцатое декабря — k.b.V. Рождество — k.b.V., и больше ничего, ни ёлочки, ни слова. Новый год — k.b.V. Шестое января. Двенадцатое. Восемнадцатое. Утро, полдень, вечер. Без особых происшествий. Без особых происшествий. Без особых происшествий.
И почерк.
Восемь лет он проверял тетради. Он знал, как меняется почерк. В конце четверти, когда дети устали, буквы расползаются и валятся вправо. На контрольной, когда страшно, рука дрожит, строчки ползут вверх. Почерк человека, которого бьют холод, голод и страх, становится хуже. Всегда хуже.
Этот становился лучше.
В декабре он был беглый, с наклоном, с рваными хвостами. К январю буквы выпрямились. Встали вертикально, все одной высоты. Хвосты укоротились до одинаковой длины. Строчки шли так ровно, будто под них подкладывали линейку. Время в первой графе писалось одинаково — каждая цифра каждый раз одной и той же формы, словно оттиснутая. Подпись — одна буква, N., с одной и той же петлёй, всегда на одном месте.
Так пишут на чистовик, подумал Багров. Так пишут, когда переписывают с доски. Не понимая — просто повторяя.
Он отогнал это. Дисциплинированный радист. Немцы это умеют. Сидит человек в глуши, делать нечего, связь по расписанию — вот он и выводит буковки. Дисциплина.
Двадцать первое января. Утро — k.b.V. А в четырнадцать десять — входящая. Другим, торопливым почерком того же радиста, прямо со слуха: …Funkstelle… sofort absetzen… Richtung Lötzen… Немедленно отходить в направлении Лётцена. Приказ. Ниже — ответ поста. Одно слово:
Verstanden.
Понял.
Багров перечитал. Приказ получен. Принят. Квитирован. Пост ответил, что понял, — и остался.
Он перевернул страницу.
Двадцать второе января. Шесть ноль-ноль: вызов. Корреспондент не отвечает. k.b.V. Двенадцать ноль-ноль: вызов, корреспондент не отвечает, k.b.V. Восемнадцать ноль-ноль — то же. Почерк прежний — ровный, вертикальный, безупречный. Корпус, который должен был отвечать, двадцать второго, надо думать, уже сворачивался и уходил к Лётцену, как и все. Пост вызывал пустоту и докладывал пустоте, что происшествий нет.
Вчера или позавчера за постом пришла машина, и шофёр истёк кровью за рулём посреди двора. В журнале за эти дни не было ничего, кроме трёх букв. Без особых происшествий.
Двадцать третье января. Шесть ноль-ноль. Вызов. Не отвечает. k.b.V. Двенадцать ноль-ноль. Вызов. Не отвечает. k.b.V.
Сегодня. В полдень.
Багров посмотрел на гвоздь. На наушники, висящие дужкой вверх. На новый карандаш, заточенный гранями. Сегодня в полдень, когда они сидели на поваленном стволе в лесу и Вера перематывала Ткачуку портянку, за этим столом сидел человек, надевал наушники, вызывал корпус, которого нет, слушал тишину, снимал наушники, вешал их на гвоздь — дужкой вверх, проводом в петлю — и писал своим вертикальным почерком, что происшествий нет.
Он заметил, что у него замёрзли руки. Странно, что только сейчас: руки мёрзли с утра.
Значит, так, подумал он, и голова сама начала раскладывать по пунктам. Пост не брошен. Приказ на отход получен и не выполнен. Кто-то здесь командует так, что приказ корпуса для него — не приказ. Четверо не согласились и ушли — вчера или позавчера, торопились. Машина, пришедшая за постом, осталась с убитым шофёром. Из четырнадцати по ведомости ушли четверо. Сколько осталось — неизвестно. Здесь они — или были здесь в полдень.
Объяснение складывалось. Оно было разумное, военное, оно всё связывало. Фанатик-офицер. Раскол. Дезертиры.
Ему было холодно.
Журнал он закрыл и сунул в планшет. Это — первое из того, за чем их послали. Карту со стены Козырев уже снимал, выдёргивая булавки и складывая их в спичечный коробок, — аккуратно, все до одной.
* * *
Дверь из гостиной на восток выходила в зал.
Багров не стал входить. Он встал у косяка и посмотрел — сначала вверх, потом по стенам, потом вниз, как учил своих смотреть в незнакомое помещение: сначала туда, откуда стреляют, потом туда, где прячутся, и только потом туда, куда идёшь.
Зал был высокий, в два этажа, тёмный. Солнце уже ушло за западное крыло, и через окна во двор шёл серо-синий, остывающий свет. По стенам, тесно, одна над другой, висели головы — олени, косули, кабаньи морды с жёлтыми клыками. Рога, рога, целые ветвистые рощи рогов. Шкуры на полу. Над камином — ружья накрест.
Вдоль трёх стен, на высоте второго этажа, шла галерея — деревянная, с балюстрадой. Выше — стропила, балки, темнота под крышей. С галереи весь зал был виден, как с колокольни.
А в дальнем её конце, у восточной стены, на массивной раме висел гонг. Медный круг больше колеса телеги, тёмный, тусклый, с выпуклой серединой. Рядом на крюке — колотушка с обмотанной головкой.
Охотничий гонг, подумал Багров. Звать к обеду, собирать загонщиков.
И сразу, без перерыва, подумал по-другому: один удар — и об этом узнаёт весь дом. Сигнал. Тревога. Сбор. Кто стоит у гонга, тот видит весь зал и говорит со всем домом. Кто может туда подняться? По какой лестнице? Сколько секунд от галереи до любого выхода?
Он не знал ни одного ответа.
* * *
Он посмотрел на часы. До заката — минут пятнадцать.
Можно было уходить. Журнал — в планшете, карта — у Козырева. Обратно тем же путём, по ложбине, вдоль опушки, и к ночи, часов через пять, они будут на развилке у горелого хутора, задолго до срока. Северин скажет: молодцы. Майор спросит: а противник? И Багров скажет: не знаю. Сколько? Не знаю. Где коды? Не знаю. Кто вчера стрелял в шофёра? Кто в полдень выходил на связь? Кто лезет по столбу, наступая на больную ногу сильнее, чем на здоровую?
Не знаю.
И это было не главное. Главное было вот что: от ворот до опушки — семьсот метров открытого снега. Двадцать два окна. Две галереи. Если в доме есть хотя бы один человек с винтовкой и хоть немного терпения, он перещёлкает их в поле по одному, как в тире, и не торопясь. В поле сильна винтовка из окна. В доме, на десяти шагах, в коридоре, за углом — автомат. В доме сильны они.
Противника за спиной не оставляют. Этому Багрова не учили — это он вычислил сам, в сорок третьем, и записал в книжку четыре фамилии, прежде чем вычислил.
Объект не обследован. Документы не найдены. Противник — неизвестно сколько, неизвестно где, но здесь.
— Осматриваем дом, — сказал он. — Сначала первый этаж. Наверх — потом. Ткачук…
Над залом скрипнуло.
Коротко. Одна доска — на галерее, наверху, где-то справа, в темноте под стропилами. Так скрипит половица, когда на неё переносят вес. Не ветер. Не мороз. Мороз в дереве трещит, как выстрел, а это был скрип — короткий, живой, осторожный.
Все четверо стояли не дыша. Багров смотрел вверх, на галерею, в темноту, и считал секунды, и в зале было так тихо, что он слышал, как у Веры за спиной звякнула о пряжку медицинская сумка — и замерла.
Больше не скрипело.
Глава третья. Пустой пост
23 января 1945 года
Вера считала.
Скрипов больше не было — теперь своё дыхание: вдох на четыре, выдох на четыре, медленно, через нос, чтобы пар не шёл облаком. Так её учили в санбате дышать над раненым, когда у тебя трясутся руки, а ему нельзя этого видеть. На двадцатом вдохе Багров опустил автомат на ладонь ниже. На тридцатом — показал рукой: вдоль стены. Не наверх. Вдоль.
Они пошли вдоль стены зала, под галереей, туда, где темнее, — так, чтобы сверху их закрывал настил. Вера шла последней и смотрела назад. Назад — это было её. Головы на стенах смотрели на неё стеклянными глазами — олени, косули, кабан с задранной губой. Глаза ловили остаток света из окон и держали его, как вода в колодце. Она запретила себе на них смотреть и всё равно смотрела.
Из зала дверь вела в вестибюль — квадратный, высокий, с каменным полом в шашку и широкой лестницей наверх. Парадная дверь во двор была закрыта на засов изнутри. В углу стояла печь — огромная, до потолка, в белых изразцах с синими кораблями.
Вера сняла рукавицу и приложила ладонь к изразцу.
Лёд. Глазурь была гладкая и холодная, как стекло в мороз. Она держала руку и считала про себя, как считают пульс: десять, двадцать, тридцать. На сороковом счёте из глубины, из-под глазури, пришло тепло. Слабое. Едва различимое — так держит тепло тело, которое остывает вторые сутки: кожа давно холодная, а в глубине, под мышкой, у самого сердца, ещё есть.
— Топили вчера, — сказала она. — Может, утром. Потом перестали.
Багров кивнул. Он и сам, наверное, понял. Но он кивнул так, как кивал всегда, когда она говорила что-то по своей части: принял, записал.
В доме пахло деревом. Старым, сухим, промёрзшим — так пахнут церкви и амбары. Поверх дерева — оружейным маслом, мокрой шерстью, табаком, кожей. Где-то совсем слабо — спиртом. Вера втянула воздух ещё раз, глубже, и нашла то, чего искала: ничего. Ни сладкого, ни тухлого, ни приторного. Если в доме лежат мёртвые, на таком холоде они пахнуть не будут ещё неделю. Но всё-таки — ничего.
А потом она увидела шинель.
* * *
Он лежал у стены справа от парадной двери, на каменном полу, ногами к двери. Его накрыли с головой немецкой шинелью — серо-зелёной, с тёмным воротником, — аккуратно, ровно, края подоткнуты. Из-под шинели торчали сапоги, носками вверх, вместе.
Так не бросают. Так укладывают.
Козырев встал у лестницы, лицом наверх. Ткачук — у двери в зал. Багров посмотрел на Веру, и она присела и отвернула край шинели.
Лет тридцать пять. Небритый, с рыжеватой щетиной. Лицо серое, спокойное, глаза закрыты — кто-то их закрыл. Ватная куртка, какие немцы носят за рулём, поверх кителя. На куртке слева, на груди, — дыра, маленькая, аккуратная, и вокруг неё сукно опалённое, бурое, с чёрной россыпью мелких точек, как от перца.
Порошинки. В упор, подумала Вера. На длину руки. Из кабины. С соседнего сиденья.
Она расстегнула куртку, потом китель. Рубаха под ним стояла колом от замёрзшей крови. Входное — одно, под левым соском, чуть внутри. Она просунула руку ему под спину, нащупала выходное — пальцем, через рубаху, — и отняла руку. Достаточно.
Когда она возвращала его на место, из складки шинели под ним выкатилось что-то и звякнуло о камень. Вера подняла. Пуля. Сплющенная с носа, в медной оболочке, тяжёлая для своего размера.
— Дай, — сказал Козырев от лестницы.
Он не обернулся, просто протянул назад руку. Вера вложила пулю в ладонь. Козырев покатал её в пальцах, не глядя, как катал свою латунную втулку, потом полез в карман и достал гильзу — короткую, латунную, с ободком.
— В кабине валялась. Под педалями. — Он примерил пулю к гильзе, как примеряют гайку к болту. — Девять миллиметров. Ихняя. У нас таких нет.
— Сходится, — сказал Багров.
Он сказал это тихо, самому себе. Вера поняла, что у него сходится: свои стреляли в своего. Сходилось и у неё — только в другом месте. Немецкая пуля в немце. Застрелили в упор, с соседнего сиденья. Потом кто-то вынул его из кабины, принёс сюда, через двор, по снегу, — тяжёлого, мёртвого, — положил ровно, ногами к двери, закрыл ему глаза, укрыл с головой шинелью и подоткнул края.
Кто стреляет, тот обычно не подтыкает края.
Правую руку убитого, лежавшую у него на груди, она отвела в сторону, когда расстёгивала куртку, и теперь рука лежала на камне ладонью вверх. Пальцы скрюченные, серые, с чёрной каймой под ногтями — шофёрские. На безымянном — кольцо. Гладкое, жёлтое, тонкое. Обручальное. У немцев, как у нас, — на правой.
Вера увидела, что Козырев смотрит на кольцо — секунду, может две. Потом он отвернулся к лестнице.
Она взяла мёртвую руку за запястье — холодную, тяжёлую, как деревянная, — положила её под шинель, вдоль тела, и укрыла его снова. С головой. И подоткнула края.
* * *
Перевязочная была в восточной половине дома.
Вера нашла её по запаху раньше, чем Ткачук открыл дверь: спирт, йод и ещё что-то аптечное, жёлтое, знакомое — риванол. Ткачук заглянул, повёл стволом по углам, кивнул — и она вошла раньше Багрова. Багров её не остановил.
Комната была когда-то столовой. Тёмные панели на стенах, буфет с резными дверцами, и посередине — обеденный стол, длинный, низкий, накрытый клеёнкой в мелкую клетку. Клеёнка в одном месте вытерлась до белого, а в другом — у края — потемнела и пошла пятнами. На паркете под этим краем пятна были тоже — старые, затёртые, въевшиеся в доски.
Вдоль стены стояли ящики. Немецкие санитарные укладки — зелёные, с белыми кругами и красными крестами. Вера откинула крышку первой укладки и почувствовала, как у неё вспотели ладони.
Бинты — бумажные, гофрированные, немцы теперь только такими и бинтовали, но и такие годились. Вата. Марля в пакетах. Банка порошка с длинным названием — она прочла по буквам: Marfanil-Prontalbin — и узнала: стрептоцид, немецкий, для засыпания ран. Под банкой — коробка ампул. Она подняла одну к свету. Morphin. Целая коробка. Рядом — ещё одна: Novocain.
Во второй укладке, в плоском футляре на сукне, лежали иглы. Хирургические, кривые, разной величины — от крохотных, как ресничка, до толстых, как рыболовный крючок, — разложенные по порядку, по номерам, остриями в одну сторону. А в узкой жестяной коробке, в спирту, стояли стеклянные трубочки, запаянные с обоих концов, и в каждой — свёрнутая колечком тонкая желтоватая нить.
Кетгут. Стерильный, фабричный, в ампулах. И рядом, на стеклянных катушках, — шёлк.
Вера стояла над этим, как над кладом.
Шовного материала санинструктору не положено. Её дело — остановить, перевязать, наложить шину, вколоть и дотащить до тех, кто будет шить. За три года она шила четыре раза — суровой ниткой, прокипячённой в котелке, обычной иглой, выпрошенной у старшины, — и все четыре раза, когда некому было дотащить. Здесь лежало столько, что хватило бы на санбат.
— Мародёрствуешь, сестра? — сказал Козырев от двери. Беззлобно.
— Трофей, — сказала Вера.
Она подумала про часы в снегу у крыльца в Бенкхайме. Про пьяного с маятником под мышкой. Про то, что сейчас делает то же самое. Нет — не то же. Это она знала твёрдо. И всё-таки подумала.
Она взяла шёлк — все катушки. Кетгут — всю коробку. Иглы — футляр целиком, вместе с сукном. Морфий и новокаин — сколько влезло в сумку, рассовывая ампулы между бинтами, чтобы не побились. Порошок. Шприц — немецкий, стеклянный, в металлической коробочке. Сумка раздулась и потяжелела.
Здесь работал аккуратный человек. Иглы — по номерам. Ампулы — по сортам, этикетками в одну сторону. Бинты — скатаны туго, ровно, одним движением, она узнала это движение по скатке. Такими она скатывала сама. Она подумала, что с этим человеком можно было бы работать в одной перевязочной: он не стал бы спрашивать, где что лежит. Потом подумала: это немец. Потом — что одно другому не мешает. Немецкие руки, русские руки. Скатка одна.
Таз стоял на табурете у окна. Обычный, эмалированный, с отбитым краем. Вода в нём замёрзла до дна, и лёд был розовый — бледный, разведённый. Кто-то мыл здесь руки после работы. Потом в доме перестали топить, и вода встала.
На подоконнике, рядом с тазом, лежало то, что было не отсюда.
Иглодержатель — старый, тяжёлый, с рукоятками из чёрного дерева и латунным замком. Такой она видела только на картинке в учебнике, в главе про историю хирургии. Пинцет, тоже старый, с костяными щёчками. Кривая игла странной формы — трёхгранная на конце, как штык. И стеклянная банка — пустая, с притёртой крышкой, обмотанной вощёной тканью. На дне — серая корка соли. К горлышку была привязана жёлтая восковая бирка, на ней выдавлены цифры: 1931.
Вещи были старше её бабки. И были хорошие — она взвесила иглодержатель на ладони: замок ходил мягко, щёлкал точно. Пыли на нём не было. Им пользовались. Недавно.
Вера положила его обратно на подоконник, на то самое место, где он лежал. Брать не стала.
* * *
В зале стало темнее. Солнце село, и окна во двор из серых сделались синими.
Багров велел осмотреть первый этаж целиком, до ночи, и они осматривали: двери, шкафы, углы — быстро, по порядку, как осматривают дом в деревне, откуда только что ушли немцы. Ткачук открывал, Козырев прикрывал, Багров смотрел. Вера ходила за ними и смотрела туда, куда они не смотрели.
У северной стены зала, между двумя дверями, стояла горка — высокий шкаф со стеклянными дверцами, вроде тех, в которых держат посуду. Здесь в нём держали мелкие трофеи. Клыки на бархате. Когти. Копытца. Связка бурых медвежьих когтей на шнурке. Ряд маленьких тёмных косточек, отполированных до блеска, — Вера не сразу узнала, что это зубы. Оленьи, наверное: на каждом было просверлено отверстие и вставлено серебряное колечко, как в серёжку.
Ниже, на нижней полке, стояла коробка. Деревянная, тёмная, с медными уголками. Без надписи. Вера открыла её — сама не зная зачем. Наверное, потому, что она была без надписи, а всё остальное здесь было подписано.
Внутри, на выцветшем зелёном сукне, лежала кость. Обломок челюсти — нижней, с тремя зубами. Она решила, что оленья, как остальное в шкафу. Потом взяла её в руки — и положила обратно.
Зуб был человеческий. Малый коренной, второй: эту форму она знала по атласу в фельдшерской школе. Вокруг лежали ещё — отдельно, россыпью, в ячейках сукна, как пуговицы в коробке у портнихи. Человеческие. Жёлтые, старые, с потемневшими корнями. Только с ними было что-то сделано.
Их подпилили. Аккуратно — у одних срезали верхушку, у других стесали бока, у третьих пропилили посередине бороздку. Для красоты так не пилят. Так подгоняют деталь к детали.
А в челюсти, между тремя оставшимися зубами, были гнёзда. Пустые лунки — высверленные, с ровными краями, с зелёной окисью на кости, как от металла. Рядом в ячейке, на сукне, лежал клык — длинный, острый, явно не человеческий, с такой же зелёной окисью на корне и с бороздкой. Он подходил к лунке. Вера видела, что он подходит, и не стала проверять.
Всё было старое. Сухое, жёлтое, пыльное. Сукно выгорело. Медные уголки коробки потемнели. Тому, что здесь лежало, было лет двадцать, тридцать — больше.
Козырев заглянул ей через плечо.
— Это чьё? Хозяйское? — Он хмыкнул. — Зубной техник у них, видать, был. Баре баловались.
Он протянул руку — к клыку, к самому длинному.
— Руками не трогай, — сказала Вера.
Сказала резко, громче, чем хотела, и в высоком зале звук ушёл вверх, к галерее, и вернулся. Козырев убрал руку. Посмотрел на неё — без обиды, внимательно.
— Да я так, — сказал он.
— Знаю. Не трогай.
Она закрыла крышку. Баре баловались. Хорошо бы так. Она видела немало того, что люди делают с людьми, когда им это можно, — и в Белоруссии, и здесь, в Пруссии, за последние дни, — и знала, что бывает такое, чему нет названия, а есть только причина: потому что можно. Баре. Старые господа, у которых было всё, и от скуки. Это было понятно. Это было почти легко.
Трудно было другое: работа была хорошая. Пилили точно. Сверлили ровно. Так работает человек, который знает, что делает, и делает это не в первый раз.
* * *
Грохнуло за окнами, со стороны западного крыла.
Длинно, глухо, с шорохом — и мягкий тяжёлый удар во дворе. Ткачук вскинул руку раньше, чем звук кончился. Все присели. Багров был уже у окна, сбоку, у простенка, и смотрел наружу одним глазом.
За стеклом, сверху вниз, ещё сыпалась белая пыль. С крыши западного крыла съехал пласт снега и лёг под стеной длинным сугробом.
— Снег, — сказал Багров.
— Ещё один немец, — сказал Козырев. — Цейсовский.
Ткачук встал. Уши у него опять потемнели.
— Я ничего не говорил, — сказал он зло.
— Да ладно, Паш.
— Я ничего не говорил. Я руку поднял. Для того руку и поднимают.
Он сказал это в пол, и Вера впервые за весь день увидела, что Ткачук злится. По-настоящему: губы белые, пальцы на автомате стиснуты. Козырев ничего не ответил. Посмотрел на Ткачука, потом на Багрова и отошёл к своей двери.
Ткачук был прав. Козырев был прав по-своему: пошутить — значит отпустить. Стало бы легче, если б Ткачук засмеялся. Ткачук не засмеялся. Ему был двадцать один год, и над ним за день посмеялись уже дважды, и оба раза он поднял руку правильно.
Вера подошла к Ткачуку и встала рядом — просто встала, плечом к плечу, лицом к залу. Он не посмотрел на неё. Но пальцы на автомате разжались.
* * *
Второй раз скрипнуло через четверть часа.
В первый раз была одна доска — коротко. Теперь шло: доска, ещё доска, ещё — медленно, по очереди, слева направо, по галерее, наверху. Так идёт человек, который не хочет, чтобы его слышали, и знает, на какие половицы ступать, а на какие нет, — и всё-таки ступает.
Вера подняла голову.
Наверху, на галерее, было почти темно. Балюстрада — точёные столбики, перила, — и за ней ничего. Потом на перила, у дальнего угла, легла рука.
Голая, без перчатки. Белая — в сумраке она светилась, как светится в темноте бумага. Рука лежала на перилах спокойно, плашмя, пальцы чуть свешивались. Секунду. Две. Потом её не стало, и в просвете между столбиками мелькнул сапог — каблук, подковка, голенище — и край шинели, серо-зелёный, обтрёпанный.
И всё. Скрип ушёл влево, за угол галереи, в глубину дома, и стих.
Никто не выстрелил. Вера поняла, что не дышала, только когда в груди заныло.
— Я сниму, — сказал Козырев.
Он уже шагнул к лестнице.
— Нет, — сказал Багров.
— Командир. Он там один. Я его…
— Нет.
Багров не повысил голос. Он стоял, глядя вверх, на пустые перила, и говорил, как диктовал:
— Галерея — три стены. Лестница — одна. Наверху темно. Он знает дом, мы нет. Ты поднимешься — он будет за углом. Не поднимешься — он будет за углом всё равно, но ты будешь здесь. Наверх не идём.
Козырев постоял. Потом вернулся к своей двери. Вера видела, как у него на скуле ходит желвак — точно так же, как у Багрова, когда тот злится. Она подумала, что за полтора года они стали похожи, как бывают похожи старые супруги. Сказать это вслух она бы не решилась.
* * *
Свет за окнами переменился.
Вера заметила это не сразу: в зале стало светлее, а должно было темнеть. Синие окна побелели. На полу, от южных окон, легли длинные косые полосы — бледные, холодные, с чёткими краями, перечёркнутые тенями переплётов. Они лежали на шкурах, на досках, ползли по ножкам столов.
Она подошла к окну, сбоку, как Багров, и посмотрела.
Луна стояла высоко, на юго-востоке, над стеной, левее ворот. Большая, белая, почти полная, с чуть сплющенным боком. И двор под ней был белый — белее, чем днём: днём снег серый, а сейчас он светился сам, весь, до последнего сугроба. Грузовик посреди двора стоял чёрный, вырезанный, и тень от него лежала на снегу резкая, как нарисованная тушью. Водосбор. Столбы галереи. Каждая колея. Каждый след. Их собственные следы — от ворот, вдоль стены, под навес — она различала отсюда все, четыре цепочки.