Книга Третья жена некроманта - читать онлайн бесплатно, автор Марк Мацкевич
Третья жена некроманта
Третья жена некроманта
Оценить:

Рейтинг: 4

Третья жена некроманта

Марк Мацкевич

Третья жена некроманта

Третья жена некроманта

Марк Мацкевич

Глава 1. Пустая графа

К тому утру осенний дождь шёл четвёртые сутки, а заказов у меня не было уже одиннадцать дней.

Контора стояла на Чернильной улице, между переплётчиком, который брал за работу вперёд, и часовщиком, который брал вперёд и не работал. Окно выходило на мостовую. В дождь улицу за стеклом можно было считать отменённой. В углу под потолком капало в жестяную кружку. Хозяин обещал прислать кровельщика в понедельник, и с тех пор понедельник наступал уже трижды.

Утром я разбирала свои квитанции. Дела в этом не было никакого, разве что порядок. За три месяца вольной практики набралось шесть ведомостей: две от мельника, одна от вдовы шорника, три от гильдии лодочников, которая хотела знать, кто из её казначеев ворует, а узнав, расстроилась. В шести ведомостях нашлось четыре ошибки, и две были не в пользу заказчика. Нанявший ревизора хочет услышать, что его обокрали; услышать, что он сам недоплатил, не хочет никто.

Весы лежали на столе в раскрытом футляре. Карманные, латунные, чашки размером с медяк, гирьки в бархатных гнёздах, самая мелкая легче ресницы. Достались они мне в первый год службы в Палате, от старшего ревизора, которому дрожь в руках больше не позволяла ими пользоваться. Он отдал их со словами: «Они не врут, но и не подсказывают». Я долго считала это наставлением. Это была инструкция.

Свои бланки я уже проверила: девятнадцать гран, рыхлая бумага, на свет видны волокна. Казённая квитанция весила двадцать восемь. Раньше мне приходилось ловить по этой разнице подменённые листы. Сегодня я перебрала весь ящик безо всякой надобности и закрыла его, чтобы не начинать снова.

В дверь постучали один раз.

Вошедшая была в тёмном дорожном плаще, мокром до колен, и в перчатках. Плащ хороший, из плотной шерсти, с подкладкой, которая перестала быть новой лет пять назад. Перчатки дорогие. Обувь не для нашей улицы: тонкая подошва, на такой по Чернильной не ходят — по ней переходят от кареты до порога. Кареты за окном не было. Ноги она промочила насквозь: тёмные полосы на коже до самого подъёма.

Лицо у неё было молодое и усталое. Возле рта легли складки, с которыми не совпадали ни гладкий лоб, ни ясные глаза.

— Госпожа Керн, — сказала она.

— Да.

— Я долго искала того, кто согласится.

— Вы нашли того, кто сидит в конторе, — сказала я. — Соглашаюсь я не всегда.

Она кивнула, будто именно этого и ждала, и села, не дожидаясь приглашения. Стул под ней скрипнул. Он скрипел под всеми, но под ней тише. Перчатки она стянула по пальцу и положила рядом, ладонями вниз. Потом из-под плаща появилась сложенная пополам бумага, и бумага легла на стол между нами, ровно посередине.

Руки у неё были плохие. Не больные — старые. Тонкая кожа, сквозь которую видно синее, мелкие трещины у ногтей, в трещинах въевшаяся бурая краска, которую не берёт мыло, суставы чуть крупнее, чем нужно. Такие руки были у моей тётки, которая сорок лет держала иглу и в шестьдесят перестала разгибать мизинец. Этой женщине не было и тридцати пяти.

— Я хочу нанять вас для одного дела, — сказала она. — Небольшого. Нужно вынуть из Палаты Реестра две записи.

— Какие?

— О смерти.

Я подождала. Она не добавила ничего. Сидела и смотрела, как с её плаща капает на мой пол, и капли там уже собирались в лужицу, которая через минуту доберётся до ножки стола. Она явно приготовилась отвечать по порядку. Я развернула бумагу.

Это была квитанция Палаты, обычная, на мелких печатях, такие выдают за любую регистрацию, от рождения до продажи козы. Я прочитала её дважды. Написано было одно и то же.

«Принято от подписчика: Мор Тибо, смотритель кладбища при старой стене. Основание: погребение. На имя: Вета Мор, тридцати одного года, жена смотрителя. Уплачено: пошлина в полном размере».

Ниже шла графа, которую в таких квитанциях заполняют всегда: без неё Реестр не знает, на какой участок списать землю и с кого спрашивать за ограду. Где погребён.

Графа была пуста.

Не зачёркнута, не залита, не выскоблена. Печатная строка, а после неё ничего: полоса бумаги до самого поля. Внизу стояла дата: три года назад, осенью, и печать писаря четвёртого окна.

Весы я взяла раньше, чем решила взвешивать.

Квитанция легла на чашку и потянула вниз. Гирьки я ставила по одной, пинцетом, мелкие последними: двадцать восемь гран. Ровно столько и весит реестровая бумага с водяным знаком. На свет проступил знак: башня Палаты и три волнистые линии, с разрывом на второй, как в выпусках того года. Печать не смазана, оттиск глубже с левого края, как у штемпеля четвёртого окна.

Квитанция была настоящая.

Из ящика стола я достала блокнот и переписала из неё то, что можно проверить: число, номер окна, отметку об уплате, имя подписчика. Квитанцию заполнили мелким ровным почерком, с одинаковыми промежутками между буквами. Внизу другим нажимом было вписано полное имя Тибо Мора. Чья рука заполнила весь лист, я ещё не знала: ровность букв не заменяет образца для сличения.

Потом я встала и сняла с полки свою служебную тетрадь за тот год. Она стояла крайней, и на верхнем обрезе лежала пыль ровным слоем: за три месяца её не трогал никто, включая меня.

Тетрадь уносить не полагалось, но вернуть её никто не потребовал. В ней были мои рабочие выписки из сводок погребений по всем городским участкам, по дням: сколько могил открыто, на чьей земле, по какой квитанции и кто из смотрителей вечно путает ограду с надгробием. Пошлины шли в другую книгу. Сюда попадало только то, что легло в землю.

Нужный день нашёлся быстро: той осенью старая стена хоронила меньше всех участков, и я ходила к старшему спрашивать, не потерялась ли сводка. Не потерялась. Против старой стены за нужный день стоял прочерк. И за всю неделю — тоже. Мой, ровный: так я тогда всё делала.

Ногтем я провела по прочерку: не стёрся.

Под этой сводкой в Палате лежал мой акт полноты. Я помнила, как подписывала: конец рабочего дня, свёрнутые приложения, старший торопил сдать книгу. Суммы я пересчитала. Первичных заявлений о смерти не потребовала. Проверила то, что принесли, и написала, что принесено всё. Теперь разница между этими двумя действиями лежала передо мной на столе.

За чужое заявление я не отвечала, сказала я себе. Это было верно. К собственной подписи это ответа не давало.

В указанный в квитанции день смотритель кладбища заплатил полную пошлину за погребение жены. И в тот день на его кладбище не хоронили никого.

Кружка в углу переполнилась и ударила каплей о жесть. Я закрыла тетрадь и положила на неё ладонь.

— Кто вы ей? — спросила я.

— Никто, — сказала гостья. — В этом и дело.

— Тогда откуда у вас её квитанция?

— Это моя квитанция.

— Вы Вета Мор?

— Я Вета Мор, — сказала она. — В записи тридцати одного года, жена смотрителя. Теперь тридцати четырёх. Три года как умерла. Похоронена за счёт мужа, пошлина в полном размере, — она чуть повела подбородком в сторону бумаги, — вот здесь.

На моих весах лежала её смерть — двадцать восемь гран.

У ножки стола расползалась лужица. Вета промокла, устала, и руки у неё были шестидесятилетней женщины. Я подвинула ей кружку с остывшим чаем. Она не взяла.

— Вторая запись, — сказала я. — Вы сказали, их две.

— Вторая — Рагна Мор. В записи двадцати трёх лет, сейчас двадцати пяти. Её записали полтора года назад, весной. Тот же подписчик, то же окно.

— Тоже жена смотрителя?

— Тоже.

— Одновременно с вами?

— После меня, — сказала Вета. — Я ушла. Потом меня записали умершей, и мой брак кончился. Он женился на Рагне. Потом такая же квитанция оказалась у неё. У нас с ней даже дни смерти разные, госпожа Керн. Хоть в этом порядок.

Почему она пришла одна, я не спросила: было понятно, что ответ мне не понравится. В блокноте появилась вторая строка: Рагна Мор: в записи двадцать три, сейчас двадцать пять; весна, полтора года назад. Номера записи у Веты с собой не было, и место для него я оставила пустым. Перо скрипнуло на «весне», бумага там была с узелком.

— Он вас развёл?

— Нет. Мёртвых не разводят, их вычёркивают. Брак кончился записью о смерти. Так написано в уставе, вы его знаете лучше меня.

Я его знала. Это не делало его приятнее.

Дождь пошёл сильнее. За стеной переплётчик ругался на небо и на хозяина. За три месяца это был первый заказ, который нельзя решить арифметикой.

— Чего вы хотите от меня, — спросила я, — если по-честному?

— Чтобы эти две записи отменили. Чтобы у меня и у Рагны снова были имена. Чтобы Рагна могла лечиться по своему имени, а не по чужому, и чтобы я могла купить билет на баржу без того, чтобы врать кассиру.

— Он может отозвать своё ложное заявление, — сказала я. — Вам не пришлось бы искать ревизора.

— Может.

— А вы сами подавали?

— Дважды. В первом окне меня отправили в четвёртое. В четвёртом сказали: у заявительницы нет действующей записи о личности. Я показала лицо. Писарь попросил документ.

— Тогда пусть отзовёт он.

Она не ответила. Просто сидела и молчала, и молчание было такое, после которого обычно уже ничего не добавляют. Я добавила.

— Почему он не отзывает заявление?

— Мне не ответил, — сказала Вета. — Вам придётся спросить его.

Я записала в блокнот: «Первоначальный заявитель не отзывает». И рядом: «Причина неизвестна. Спросить его».

— Я не возьму это дело, — сказала я.

Вета смотрела терпеливо, ожидая объяснения.

— Скажите причину, — попросила она.

— Их две. Первая: пока я не могу удостоверить вашу личность. Квитанция выглядит подлинной. В моей тетради есть прочерк. Значит, пошлину приняли, а в сводку погребение не попало. Это требует проверки по первичным бумагам, и по вашим тоже. Я не видела ни одного вашего документа, кроме бумаги, где вы мертвы.

Слова «по первичным» вышли громче остальных. Вета положила ладонь на квитанцию, и я увидела, что ей хочется забрать её. Пришлось убрать руки со стола.

— А вторая?

— Я могу сверять ведомости, но от своего имени протест на семейную запись не подам. Вас считают умершей, а с вашим мужем я в родстве не состою. Моей доверенности от вас они не признают, пока не признают вас саму.

— Значит, сначала мне нужен голос, чтобы попросить вернуть голос?

— Да, — сказала я. И только после ответа услышала, как это звучит.

Она кивнула, медленно, будто ставила галочку.

— Вы проверили всё, что можно взять в руки, — сказала она. — Бумагу, вес, — она посмотрела на футляр, — печать, свою старую тетрадь, прочерк под ногтем. И ни разу не спросили, где я живу.

Я не спросила. Я заставила себя посмотреть ей в лицо.

— Где вы живёте? — спросила я.

— За рекой, — сказала Вета. — По бумагам женщины, которая умерла по-настоящему. Её имя я не назову даже вам: за него её детям платят пенсию. Работаю у красильщика. Отсюда у меня руки.

Это объясняло трещины. Возраст не объясняло. В блокнот пошло слово «красильня», а второе я отнесла на отдельную страницу, где у меня живут вопросы.

— Ирма Вейль сказала, вы умеете сверять городские книги, — сказала Вета. — Мне не нужен человек, который просто поверит. Такие уже верили. Мне нужен тот, кто дойдёт до конца.

Ирма знала, где найти людей, которым не платят. Видимо, на этот раз она решила познакомить их между собой.

— Проверить я могу, — сказала я. — А кто подаст протест, если он снова откажется?

Тогда она достала вторую бумагу. Свёрнутую вчетверо, затёртую на сгибах до мягкости. Разгладила ребром ладони и положила рядом с весами.

Это была рукописная копия уставной статьи. Статья 41, «О смерти и записи». Переписано чисто, без помарок. Буквы были похожи на те, что в квитанции: мелкие, ровные, с одинаковыми промежутками.

— Это он переписывал? — спросила я.

— Он, — сказала Вета. — Давно. Для себя.

— Как она у вас?

— Лежала на столе, — сказала Вета. — Он оставил.

Статью я знала наизусть. Читала я её всё равно, потому что она лежала у меня под рукой.

— «Запись о смерти, внесённая по заявлению супруга, может быть опротестована другим супругом того же дома», — прочитала я вслух.

— Того же дома, — повторила Вета. — Дом-то остался.

Обычно по этой статье спорил второй участник семейной записи, если первый объявлял его умершим. Только умершему сначала велели доказать, что он вправе спорить. Я знала этот круг. Вета указывала на другие три слова.

— Вы хотите, чтобы протест подала действующая жена смотрителя, — сказала я. — На его прежние заявления.

— Да.

— Это ещё придётся отстоять. И действующей жены у него нет. Обе записи прекратили браки.

— Пока нет, — сказала Вета.

Тут я поняла, что от меня хотят, и некоторое время просто сидела. За стеной у часовщика тикало: единственное, что у него работало.

— Вы предлагаете мне, — сказала я, — выйти за него замуж.

— Да.

— За вашего бывшего мужа.

— За смотрителя кладбища при старой стене, Тибо Мора, тридцати восьми лет, — сказала Вета так, словно зачитывала квитанцию. — Вдовца. Дважды. Вы будете третьей.

— В тридцать пять лет я ещё способна выбрать мужа без устава, — сказала я. — До сих пор справлялась тем, что не выбирала.

— Тогда сначала выберите дело, — сказала Вета. — Мужа я вам не хвалю.

Я молча сложила копию вдоль старого сгиба.

— Если он откажет, — спросила я наконец, — что я получу, кроме прочерка в тетради?

— Ничего, — сказала Вета. — Но в доме есть караульная книга. В ней четыреста лет записывают, кого положили у старой стены. Семейный лист тоже там. Смотритель и действующая жена могут требовать её без чужого разрешения. Мне теперь не дают даже этого.

— Прочесть, выписать и подать независимо от него?

— За этим я и пришла.

— А если там написано, что хоронил?

— Тогда вы вернёте мне квитанцию и будете правы, — сказала она. — Я плачу как за акт. Двадцать талеров. Вперёд не дам: у меня нет вперёд. После — дам.

Она встала. Плащ перестал капать. Вета медленно натянула перчатки и у двери обернулась.

— Госпожа Керн, — сказала Вета. — Вы не спросили, почему не пришла Рагна.

— Почему?

— Она кашляет, — сказала Вета. — Ей двадцать пять. В лечебнице под своим именем не примут, а под чужим в бумагах другой возраст. Она хотела идти со мной. Я попросила её остаться.

— Когда вы узнали о своей записи?

Вета уже держалась за дверную ручку.

— Через неделю. У аптекаря. Он сироп не выдал: сказал, я умерла. Муж сказать не счёл нужным.

Я записала и неделю, и аптекаря. На этот раз Вета дождалась, пока я закончу.

Дверь закрылась. Стука я больше не слышала — только дождь.

Квитанцию она оставила и копию статьи тоже. Такие женщины на чужом столе ничего не забывают, они оставляют.

Копию я перевернула. На обороте, другим почерком — крупным, с сильным наклоном, торопливым, совсем непохожим на руку смотрителя, — было написано: «Красильня Гедды, за рекой, третий дом от причала. Лодка три медяка. Спросить Вету». Ни фамилии, ни подписи. С образцом Ветиной руки я её ещё не сравнивала. Смотритель, судя по лицевой стороне, писал иначе. На странице вопросов появилось: «Кто написал адрес?»

Лист я убрала в папку с квитанцией. Он был дешёвый, рыхлый, на сгибах протёртый до ворса. В Палате такую бумагу употребляли для черновиков; дома — для всего. Места, где его исписали, это не выдавало.

Потом открыла книгу заказов, которую не открывала одиннадцать дней. Корешок хрустнул, и книга легла открытой на лодочниках: дальше в ней ничего не было. Чернила за эти дни загустели, перо шло туго. Под строкой про лодочников я вывела число, «Мор, старая стена» и «проверка двух записей о смерти, ст. 41». Против «согласия клиента» поставила дату. Против «моего согласия» не поставила ничего.

Две пустые строки за один день. Первую я собиралась проверить. Со второй было сложнее.

Я убрала весы в футляр, надела плащ, который в отличие от Ветиного не был ни хорошим, ни дорогим, и пошла в Палату — к четвёртому окну, где три года назад кто-то принял пошлину за погребение и не спросил, где.

Глава 2. Оговорка

К четвёртому окну я опоздала на четверть часа. Его закрывают в пять, и писарь за стеклом, молодой, с чернильным пятном на манжете, показал мне сначала на часы, а потом на дождь. Дождь к этому делу отношения не имел, но так возражать удобнее. Квитанция весь вечер пролежала у меня в кармане и к утру пахла мокрой шерстью.

Утром контора была холодной: от окна тянуло мокрым камнем, а чернила за ночь загустели и шли с пера неохотно. Растопку я берегла для настоящих холодов, хотя пальцы уже плохо слушались. Сбережение двух поленьев стоило мне испорченной строки, и я внесла поленья в расходы. На подоконнике лежал мой устав, карманный, в клеёнке, с карандашными пометками за десять лет. Клеёнка отсырела и пахла подвалом. Я раскрыла его на сорок первой статье и увидела то, что видела всегда: подчёркнутые слова «того же дома», а на полях моим почерком «см. инстр. 12, п. 4».

Двенадцатая инструкция осталась в Палате вместе с пропуском, ключом от шкафа и привычкой, что за каждым словом устава стоит ещё одна бумага, где сказано, как это слово понимать. Десять лет я писала заключения по инструкции. Если бы меня спросили, что значит статья 41, я ответила бы, что она значит пункт четвёртый. Пункт четвёртый я помнила плохо, кажется, там было про сроки подачи. Без него статья оставалась просто словами, а слова, как вчера выяснилось, можно услышать по-разному.

Карманное издание к тому же было сокращённое. Примечания в нём выпущены, а составители прячут в примечаниях всё, о чём им неловко говорить в статье.

Полный устав был у переплётчика за стеной. Не его собственный: Гамм переплетал комплект для нотариуса с Мостовой и третий день жаловался на клей. Когда я вошла, тетради сохли на верёвке под потолком, прихваченные деревянными прищепками. Отпечатанный закон висел над головой, как бельё, и капал на пол клейстером.

— Сорок первая, — сказала я. — И дальше, сколько будет.

— Тетрадь шестая, — сказал Гамм, не поднимая головы от пресса. — За чтение я беру вперёд.

— Я знаю.

— Но вы не заплатите, — сказал он, — поэтому читайте даром. Корешок не трогайте.

Шестую тетрадь он снял сам и положил на чистую доску у окна. Свет там был серый и ровный, такой хорош для бумаги и плох для людей. Читала я стоя, не снимая перчаток, потому что клей был везде.

Статья 41 звучала так же, как в копии: «Запись о смерти, внесённая по заявлению супруга, может быть опротестована другим супругом того же дома».

Я провела ногтем под последними словами. Человек, который составлял эту строку, заботился о семейной книге, а не о числе жён смотрителя. Действующая жена принадлежит тому же дому, хотя заявление о смерти подано до её брака. Возражение на это наверняка найдут. Запрета я пока не нашла.

Сорок вторая разрешала внести смерть без осмотра тела, по заявлению родича или смотрителя и двум свидетельским подписям. Мне столько раз приносили сводки, составленные на этом основании, что я раньше читала только суммы в конце. Теперь за каждой суммой пришлось представить людей, которые якобы всё видели.

Сорок третья устанавливала порядок протеста. Подать его можно и на старую запись; давность сама по себе не превращала выдуманное погребение в настоящее. Если не попасть на ближайшее заседание, дело переходило на следующую сессию.

К тетради был приколот свежий печатный листок. Объявление об осеннем заседании вывесили вчера. Срок до него — сорок полных дней; сегодня оставалось тридцать девять. Палата принимала старые протесты в тот же срок. Потом наступал Поворот года, а следующее заседание было уже после него.

— Этот лист можно взять? — спросила я.

— Это мой, — сказал Гамм. — Мне нотариус по нему срок поставил. Перепишите.

Я переписала дату и прижала листок на прежнее место. Необратимости в законе не было. Была долгая отсрочка, и Вете, которая не могла купить билет под своим именем, от неё легче не становилось. У Рагны с её кашлем лишнего времени тоже не было.

— Нашли? — спросил Гамм.

— Нет, — сказала я. — Искала запрет. Его нет.

— Это хорошо?

— Это быстро, — сказала я.

Перед уходом я попросила у Гамма бракованный оттиск сорок первой статьи. Он поворчал, что брак тоже денег стоит, и отдал лист со смазанным полем. Я положила рядом Ветину копию и сличила слово за словом. После «дома» стояла точка. За смазанный край ничего нужного не уехало.

— Мне потом за это ответ держать? — спросил Гамм.

— За чтение закона?

— За то, что дал вам бумагу. Вы с таким лицом.

Я сложила оттиск вчетверо, по сгибам копии.

— Если спросят, скажете правду. Я взяла брак.

Гамм посмотрел на меня и отвернулся к прессу. Только за дверью я поняла, что именно сказала.

Вернувшись к себе, я написала Ирме.

Ирма Вейль держит контору на Судебной, в доме с медной вывеской, за которую, по её словам, платит больше, чем за аренду. Мы не дружим. Мы обе так говорим, когда нас спрашивают, и обе правы. Если я хочу знать, что сказано в законе, я читаю закон. Если хочу знать, что из сказанного выдержит заседание, я пишу Ирме. Ошибается она реже меня, только ошибки у неё дороже.

Письмо вышло короткое: «Вета Мор была у меня. Проверяю ст. 41: действующая жена того же дома подаёт протест на прежние заявления смотрителя. Допустят ли такое основание? Нужен доступ к семейному листу без отзыва разрешения. Срок осенней сессии я проверила. Л. К.»

Я перечитала подпись. Три месяца назад от меня потребовали подписать очередную сводку без приложений, и я ушла из Палаты. Тогда казалось, достаточно перестать ставить подпись, чтобы прекратить участие. Старые листы, разумеется, остались в шкафах.

На почту при Палате есть ящик для конторских, и ответ кладут туда же, в ячейку под номером. Моя была сорок шестая, медная цифра на ней стёрлась до блеска чужими пальцами. Письмо я опустила в одиннадцать. К трём в ячейке уже лежал конверт: серый, плотный, холодный, как всё, что полежало в Палате, запечатанный облаткой, без воска. Ирма не терпит воска: долго, говорит она, и пахнет церковью.

Распечатала я его прямо у ящика, в общем зале, где пахло сургучом, мокрыми плащами и чужими долгами.

«Лида.

Вету направила к тебе я. Она спрашивала, кто умеет сверять муниципальные книги и не зависит от смотрителя. Я назвала тебя по обеим причинам, а ещё потому, что под актом полноты по старой стене стоит твоя подпись. Ты знаешь этот акт лучше меня. Если проверку начнут, его поднимут вместе с остальными бумагами. Сама запроси раньше.

Дело вести не возьмусь: я уже представляю интересы по другому спору с казной. Совет по подаче дам.

Твоё прочтение статьи 41 допустимо. Это основание принять протест, а не обещание его удовлетворить. Пиши: “Прошу принять к рассмотрению протест на записи о смерти, внесённые по заявлениям Тибо Мора, на основании статьи 41, как действующая супруга того же дома”. Номера впишешь после проверки. Семейную книгу приложи в выписке. Жена имеет самостоятельный доступ и не нуждается в новом разрешении мужа на каждое действие.

Первоначальный заявитель может отозвать ложные заявления сам. Почему он этого не делает, выясни прежде, чем подпишешь свою брачную запись. Согласие на ревизию и желание исправить всё — разные вещи.

Брак должен быть добровольным и действующим. Чувства Палата не проверяет. Расторгнешь до слушания — потеряешь основание по этой статье; затем пришлось бы искать другое и ждать следующую сессию. Вне дома жить можешь, это прав на книгу не отменяет.

И. В.»

Письмо я прочитала дважды, второй раз медленнее, и всё равно на строках об акте задержалась так, что ко мне подошёл служитель и спросил, не дурно ли мне. Я ответила, что нет, просто здесь мало света. Света там правда мало.

Акт я помнила. Три года назад через мой стол прошла сводка старой стены. Нули по погребениям, сходящийся итог, подписи принявших. Я сверила представленные листы, не спросила книгу поступления заявлений и удостоверила полноту всего пакета. Квитанции, которых в пакете не было, сверять с нулём было неудобно. Я этого и не сделала.

Стоя у почтовых ячеек, я сначала рассердилась на Ирму: могла бы предупредить перед тем, как прислала ко мне Вету. Потом свернула письмо и снова развернула. Мне хотелось застать себя в положении человека, который не знал. Не получилось.

Я не подтверждала смерть Веты и не подавала ложного заявления. Эти слова хорошо укладывались в оправдание. Но на моём листе было написано «полнота», и подпись под словом была моя.

Служитель попросил отойти от ячеек. За мной стояла женщина с ребёнком, которому не терпелось дотянуться до блестящей цифры. Я посторонилась и записала на подоконнике: «Запросить собственный акт. Первичные заявления. Книга поступления». Чернила на последнем слове расплылись от дождевой капли с рукава. Я не стала переписывать начисто.