В брачной записи будет моё имя — Лидия Керн. В протесте тоже. От мысли о том, что эти два листа положат рядом со старым актом, под пальцами похолодело. Я убрала руки в карманы и обнаружила там ключ от конторы. Его было удобно сжать.
Дождь к трём кончился, но мостовая этого ещё не знала. Домой я шла длинной дорогой, мимо Палаты, и на четвёртое окно смотреть не стала.
Живу я в двух комнатах над лавкой суконщика, и дома у меня всегда пахнет сукном, сколько ни проветривай. Сундук стоит в дальней комнате под окном, и на его крышке я обычно раскладываю бумаги, которые не помещаются на столе. Теперь бумаги пришлось снять и сложить на кровать, и выяснилось, что на кровати их больше, чем на столе.
Что берут с собой в дом, откуда вынесли двух живых женщин, я не знала. Ни в одном уставе об этом не сказано. В инструкциях Палаты сказано, что ревизор при выезде на участок берёт бланки, печать и смену белья. Бланков у меня больше нет, печать у меня забрали, так что оставалось бельё.
Бельё я положила первым, потому что оно ничего не значит, и легло оно без звука. За ним карманный устав в клеёнке, ещё сырой с утра, с пометками, которые теперь ссылались на то, чего у меня нет. Два карандаша и нож, чтобы их точить. Нож был холодный, с зазубриной у рукояти, которую я нахожу пальцем не глядя. Запасной блокнот, потому что первый уже наполовину исписан вопросами, а впереди у меня было больше вопросов, чем ответов. Весы.
Футляр с весами я подержала в руке дольше, чем следовало. Он лёгкий: латунь, сукно, две чашки и разновески в гнёздах, самая мелкая с маковое зерно. Старший ревизор отдал их мне в первый год службы. За десять лет пользования я ни разу не уезжала без них на участок. Однажды взвесила на них письмо, которое не решалась вскрыть. Оно оказалось тяжелее обычного, я его вскрыла, и там было приглашение на свадьбу двоюродной сестры, на толстой бумаге с тиснением. Ничего страшного. С тех пор я знаю, что вес сообщает только вес. Всё остальное я додумываю сама.
Весы я положила поверх белья.
Тёплое платье, серое, шерстяное, с длинным рукавом, лежало на дне. Я достала его и встряхнула, и от шерсти пахнуло сундуком и прошлой зимой. Посмотрела на свет: моль его не тронула. Я подержала его, тяжёлое и колючее, и положила на кровать, под бумаги, которые не помещались на столе. Сорок дней кончатся раньше зимы. Так я себе сказала. Сказала вслух, потому что одна в комнате, и вслух выходило убедительнее. Я приготовила одежду для поездки, ещё не получив согласия на работу, и это раздражало сильнее холода.
Сундук я закрыла и села на крышку.
Тут мне и пришло в голову то, что я весь день откладывала, как откладывают счёт, который всё равно придётся оплатить. Завтра, послезавтра или когда он согласится, если согласится, я поселюсь в доме у кладбища при старой стене. Буду есть за его столом, спать под его крышей и мыть руки водой из его колодца. Человек, который похоронил двух жён, будет каждое утро спрашивать меня, хватит ли хлеба. Или не будет спрашивать. Голоса этого человека я ещё не знала.
Для меня он пока существовал в виде почерка. Мелкие ровные буквы без наклона, одинаковые промежутки, ни одной помарки в копии статьи, которую он переписал для Веты и оставил ей. Вета оставила мне эту копию. Ещё в виде двух квитанций, одну из которых я видела, тридцати восьми лет и должности. Больше у меня не было ничего.
И этого почерка хватило, чтобы весь вечер, складывая бельё, думать о нём дольше, чем за три месяца я думала о переплётчике, которого слышу через стену. Какие у него руки, если он так пишет. Что он скажет, когда увидит меня на пороге. Скажет ли что-нибудь вообще. Переписывал ли он сорок первую статью, уже зная, что одна из жён услышит её иначе, или переписывал, чтобы закрыть для себя вопрос, а вопрос открылся у неё.
Злилась я на себя всерьёз. Ревизор, который придумывает характер по почерку, ничем не лучше гадалки, которая придумывает его по ладони. Гадалка хотя бы берёт за это деньги.
Блокнот лежал поверх сундука. Я открыла его на последней исписанной странице и посчитала, раз уж села считать.
До заседания тридцать девять дней. Сорок дней дали вчера, и одного я уже лишилась. Пошлина за исправление одной записи — восемь талеров, за две — шестнадцать. Кто внесёт, придётся решить отдельно. Вета обещала двадцать после результата; сейчас я не получила от неё ни медяка. Поденную работу, если Тибо согласится, должен оплачивать он. Впереди был разговор, где мне следовало задать вопросы раньше, чем предлагать условия.
Я ещё могла отказаться. Возвращала бы квитанцию, снимала вывеску на ночь, приходила завтра считать чужую недоплату. Собственный акт от этого никуда бы не делся.
Под этим я вывела, ровно, как он пишет:
«Не жалость. Проверка».
Посидела. В лавке внизу суконщик опускал ставни, сначала одну, потом другую, и вторая, как всегда, заедала. Свеча на окне догорела до той метки, где я обычно её гашу, и я её не погасила.
Слова годились для служебного заключения, но в конторе сидела живая женщина с больными руками. Я вспомнила, как пододвинула ей холодный чай, и стало стыдно за это маленькое, ненужное усердие. Можно было хотя бы вскипятить воды.
Я взяла карандаш и зачеркнула слово «не».
Получилось: «Жалость. Проверка». Обе стояли в одной строке, через точку, и вычёркивать вторую я не стала.
Глава 3. Условия подряда
Третий дом от причала оказался красильней, а красильня оказалась закрыта. За воротами виднелась низкая пристройка с вывеской «Починка и перешив». В один двор выходили две мастерские; сейчас обе молчали. Над воротами сушились холсты: синие, бурые и один почти чёрный, с которого ещё капало на мостки. Я постучала один раз, как стучала Вета, и вышел мальчишка с руками по локоть синего цвета.
— Тётка ушла затемно, — сказал он. — Вам велела отдать.
Записка была сложена вчетверо. На внешнем сгибе крупно стояло «Керн», и мальчишка сначала попросил назвать фамилию. Вета распорядилась ею аккуратнее, чем я при первой встрече её квитанцией.
«К смотрителю идите сами. Я ему написала, что нашла ревизора, который проверит. Ваше согласие не обещала. Вдоль стены вверх по реке, полчаса. В.»
Я достала копию статьи, развернула оборотом вверх и положила рядом с запиской. Тот же наклон, те же крупные буквы: адрес красильни написала сама Вета. Обе бумаги убрала к квитанции. Выходило, в доме меня ждали. Это ещё не означало, что ждали с радостью.
Тропа шла под старой стеной. Справа плескала река, слева из камня торчала сухая полынь. Дом стоял на стене: два деревянных этажа над каменным основанием, из трубы тонкий дым. Ниже, в проломе, была калитка, за ней начинались кресты.
Двор был мощёный и выметен так, что между камнями не лежало ни листа, а посреди двора стоял колодец: низкий сруб, тёмный от сырости, дощатая крышка, на крышке плоский камень размером с хлебную доску. Ведро висело рядом на гвозде, сухое, с рыжей ржавчиной по ободу. Похоже, воду брали где-то в другом месте.
Дверь открыла девушка лет шестнадцати в переднике, который был ей велик, и встала в проёме так, чтобы загородить его весь.
— Хозяина нет, — сказала она.
— Где он?
Она подумала, можно ли ответить на такой вопрос, и решила, что нельзя.
— Хозяина нет, — повторила она. — Вы обождите. Тут.
В сенях стояла лавка под окном; дальше вела закрытая дверь. Девушка загородила и её.
— Как вас зовут? — спросила я.
— Луша.
— Луша, он скоро?
— Не велел говорить, — сказала Луша и сразу испугалась, что сказала слишком много.
Из окна была видна калитка.
— Я выйду во двор, — сказала я.
Луша выпустила меня и закрыла за мной дверь на засов. Я услышала железо, хотя она старалась двигать его тихо.
На кладбищах я бывала по службе: сводки иногда приходилось сверять с землёй. Здесь кресты потемнели и покосились к реке, камни вросли в траву. Чумные ряды теснились у восточного края. Только в одном месте виднелась свежая работа.
У самой стены, под липой, стояли рядом два колышка, струганые, светлые, с выжженными буквами. «Вета Мор». «Рагна Мор». Буквы были мелкие, ровные, выжженные глубоко.
Холма под колышками не было. Лежали доски, по три на каждое место, а рядом стояли две кучи земли. На сырой глине остались свежие полосы от лопаты; после вчерашнего ливня здесь уже работали. В моей ведомости за день Ветиной смерти по этому участку был прочерк.
Я присела, взялась за край крайней доски и потянула. Доска поддалась легко. На торце у неё осталась полоса глины, той же, что в кучах, ещё мягкая.
Под ней была яма. Ровные стенки в рост человека, дно, на дне немного дождевой воды, в воде отражалось небо и моя голова. И больше ничего. Края были подправлены лопатой, а под доской поперёк лежал новый брусок. Для чего яму держали открытой столько времени, я не знала. Свежая земля сама по себе не говорила, что яму выкопали недавно.
Доску я положила на место так, как она лежала. Вторую яму открывать не стала. Её содержимого я пока не видела.
— Не надо, — сказали у меня за спиной.
Я выпрямилась, отряхивая глину с колена. Низкий голос прозвучал совсем близко, и поворачиваться пришлось медленнее, чем хотелось.
Он стоял на тропе между рядами, в рабочей куртке, без шапки, с лопатой на плече. Высокий, худой, тёмные волосы, седина не на висках, а надо лбом, одной прядью. Руки длинные, с крупными суставами; указательный палец в чернилах, на ладони глина.
— Лидия Керн, — сказала я. — Вольный ревизор.
— Знаю, — сказал он.
— Откуда?
— Вета написала. И на вашей вывеске есть имя.
Он снял лопату с плеча, прислонил к липе и пошёл к калитке. Через три шага остановился и подождал, пока я пойду следом.
Караульня стояла у самой калитки, внутри стены: каменная, с одним окном и печью, с длинным столом у окна. На столе лежала книга. Толстая, в почерневшей коже, с медными застёжками. Над ней висела полка с четырьмя чернильницами.
Он показал на табурет и вышел. Я осталась с книгой одна и не тронула её: предъявления ещё не было.
Вернулся он с двумя кружками. Чай был крепкий, тёмный и несладкий, кружка горячая со всех сторон, а держать её было не за что, потому что ручку у неё когда-то отбили. Он сел напротив, через стол, и подвинул книгу ко мне. Открывать её он не стал.
— Господин Мор, — сказала я. — Вета предложила мне проверить две записи о смерти. Я ещё не приняла работу. Начну с вопроса к вам.
— Спрашивайте.
— Вы вправе отозвать собственные ложные заявления. Почему не отзовёте?
Он обхватил кружку обеими руками. Длинные пальцы легли на обожжённую глину, и я заметила, что на правом мизинце кожа треснула до крови.
— Вернуть их сразу нельзя.
— Имена?
— Да.
— Закон позволяет. Можно начать с вашего заявления и проверки. Вам это объясняли?
— Объясняли.
Он смотрел на кружку. За окном Луша проволокла корзину, и её тень медленно прошла по столу.
— Тогда что мешает?
— То, к чему они вернутся.
Я положила карандаш поперёк блокнота.
— Вета не может уехать. Рагна не может лечиться. Это уже есть. А то, о чём вы говорите, мне пока неизвестно.
— Я знаю.
— Мне недостаточно, что вы знаете. Если я возьмусь, проверю и это.
Он поднял глаза.
— Потому я и ждал ревизора.
Слова прозвучали почти просьбой. Я всё равно услышала в них попытку оставить самое важное при себе. В Палате мне тоже охотно отдавали суммы и придерживали приложения.
— Статью сорок первую вы переписали?
— Я.
— Вы хотели, чтобы она прочитала слова о том же доме?
— Хотел, чтобы нашла того, кто сможет проверить книгу.
— И подать протест независимо от вас.
Он помедлил.
— Да.
— Сейчас вы можете показать книгу и без брака. А завтра передумать и запереть. Как действующая жена я смогу потребовать её по праву дома и довести протест без нового разрешения. Вы это понимаете?
— Понимаю.
— До осеннего заседания тридцать восемь дней. Вчера было тридцать девять. Если вы рассчитываете, что я только почитаю и уйду, лучше скажите сразу.
Он коснулся медной застёжки.
— Я не буду мешать проверке.
— Примечание к сорок третьей вы знаете?
— Знаю. Потом следующая сессия.
— После Поворота. Рагну записали полтора года назад?
— Весной. Да.
Я вписала его ответ рядом с Ветиным. Даты сходились. Объяснения пока не было.
Я отложила карандаш:
— Тогда условия. Подряд с сегодняшнего дня до завершения осеннего заседания. Сорок дней считают от объявления; нового срока у нас не появится. Отдельная комната с замком изнутри. Талер за день работы и проживания, расчёт по окончании; если подряд прервём — за отработанные дни. Караульная книга доступна мне без вашего присутствия, с правом выписок. Решения о проверке и протесте принимаю я. Вы предъявляете бумаги, даже если они вам неприятны.
— А брак?
— Добровольный. Завтра подадим заявления, если я не откажусь после сегодняшнего чтения. Пошлина за регистрацию ваша. Расторжение обсудим после заседания. Подряд кончится сам, брак — только по отдельному заявлению. Жить здесь я обязана не буду, уходить могу.
Он кивнул. Я добавила:
— До заседания расторгать его не намерена: потеряю право подать по статье сорок первой. Но подпись под браком вы от меня сегодня не получите.
Я замолчала, давая ему время ответить.
— Да, — сказал он.
— На что «да»?
— На всё.
Я ждала, что он поторгуется хотя бы за талер. Согласие на всё пугало сильнее отказа.
— Вы даже не спросили, почему талер.
— Вы посчитали.
Ответить на это мне было нечего, я и правда посчитала.
— Одно, — сказал он.
— Слушаю.
— Колодец во дворе. Не открывайте.
— Почему?
— Под крышкой опасно. Прошу не открывать.
— Можно узнать, чем опасно?
Он посмотрел на окно и не ответил. Я записала: «Колодец — не открывать. Причину не объяснил». Запрету я могла последовать. Доверять объяснению, которого не было, не могла.
— Приём заявлений, — сказала я. — Завтра?
— Завтра попробую устроить к девяти. Четвёртое окно. День регистрации назначат там.
— Свидетели?
— Луша. И отец Мирон.
— Кто это?
— Священник. Старая церковь.
— Он согласится?
— Он соглашается со всем, — сказал Тибо Мор, — кроме того, с чем не согласен.
Я чуть не записала это как сведение о свидетеле. Он увидел мой карандаш, и угол рта у него дрогнул. Пришлось улыбнуться в кружку.
Комнату мне отвели на втором этаже, в конце коридора. Узкая кровать, застеленная туго, без единой складки, стол, стул, умывальник с холодной водой в кувшине и окно на кладбище, в котором как раз помещалась липа. Замок был новый, под дверью лежала стружка. Ключ блестел на столе; я спросила о втором.
— У меня нет, — сказал Тибо. — Оба ключа мастер оставил здесь.
Я забрала и второй.
Под окном стоял мой сундук. Вчера вечером я закрыла его над лавкой суконщика. Этого адреса я Тибо не называла.
— Как он сюда попал?
Луша, занёсшая полотенце, охотно сказала, что хозяин сам ходил за ним до света. Суконщик отпер: сундук был собран, про отъезд он знал. Я вчера попросила его придержать комнату. Про сундук не просила никого.
Тибо стоял у двери.
— Это вы распорядились?
— Да. Я думал, вам будет удобнее.
Я подняла крышку. Футляр лежал поверх белья, как я его оставила. Могла бы проверить каждую вещь, но сейчас нужно было другое.
— Я ещё не согласилась жить у вас, когда вы пошли за моими вещами. Вы моего согласия не спросили.
Он переступил с ноги на ногу. В тесной комнате ему некуда было деть руки.
— Вернуть?
— Сегодня оставлю. Это моё решение. Больше мои вещи без спроса не переносите. И в эту комнату входите после ответа на стук.
— Хорошо, — сказал он. — Простите.
Я дождалась, пока он выйдет, и сама закрыла дверь. Суконщику ещё предстояло объяснить, почему собранный сундук не означает разрешения его отдать.
Вечером я спустилась в караульню. Печь там топили, и от неё шло сухое ровное тепло. Две свечи на столе были новые, по два медяка, и за них, как я поняла, тоже кто-то уже посчитал. Самого Тибо не было: Луша сказала, ушёл в обход, и сказала это так, будто «обход» было отдельным местом, куда ходят. Книга лежала там же, застёжки были отстёгнуты.
Открыла я её с начала. Первые страницы были пергаментные, с выпуклыми рёбрами; дальше в переплёт подшили бумажные тетради. На стыке одна шла крупнее другой, и нижний край пришлось подрезать. Том собирали не один раз. В коже у корешка сохранились лишние отверстия от старой прошивки.
Четыреста лет назад здесь записывали имя, день, ряд, место, кто копал и кто платил. На полях попадалось «чума», потом ещё раз, потом целые страницы, где имена становились короче. Без отчеств и возраста. «Мельникова дочь». «Неизвестный, у моста».
Я различила четыре группы почерков. В ранних листах — крупные буквы с завитками; часть записей позднее перенесли в сменные тетради, сохранив старый вид. За ними шла острая наклонная рука, с длинными хвостами. Потом круглая, с неровными строками. Последний почерк был мне знаком по копии статьи: мелкие ровные буквы без наклона. Где кончалась работа смотрителя и начиналась работа переписчика, ещё предстояло разбирать. Сходство букв не делало одного человека четырёхсотлетним.
Он вёл книгу шестнадцать лет. Первые десять она была такая же, как у предшественников: имя, день, ряд, место. Потом записи о погребениях стали реже. Потом их не стало совсем.
Последние страницы, четыре года подряд, были ведомостью. «Пошлина за участок, уплачено». «Пошлина за ограду, уплачено». «Свеча в часовню, два медяка». «Ремонт крышки колодца, доска, гвозди». Я перелистнула ещё раз и потом ещё, чтобы убедиться, что не пропустила. Ни одного имени в столбце погребённых. Ни Веты, ни Рагны. Колышки под липой стояли, а в книге, куда смотритель обязан вписать каждого, кого положил в эту землю, их не было.
В моей сводке трёхлетней давности были те же нули. Последнее настоящее погребение в караульной книге стояло раньше — больше четырёх лет назад. Значит, пустоту я перенесла верно. Я только не заметила, что за похороны, которых здесь не записали, продолжали выдавать квитанции.
Отчего мне так хотелось найти погребения в книге, стало неприятно ясно. Тогда ошибка оказалась бы в чужих нулях.
Я вернулась к последнему погребению и переписала его дату. Затем выписала границы четырёх пустых лет. На этой странице было слишком много сведений, которые хотелось принять готовыми. Я заставила себя оставить между ними место для сверки с церковью.
Свечи догорели на палец. Я перевернула ещё лист, назад, ко второй руке, той, острой, с хвостами, потому что там, на полях, мне попалось что-то похожее на список, а списки я читаю из профессиональной жадности.
Оказалось, на внешнем поле шёл столбец имён с годами. Он продолжался на разных тетрадях, то теснился между примечаниями смотрителей, то уходил к самому обрезу. Против нескольких имён было написано «жена». Я перелистнула вперёд, придерживая страницы за чистый угол.
В последних листах нашлись Вета Мор и Рагна Мор. Каждая в своей строке, рядом с разными годами. Обе строки были бледными. Не такими, как старые бурые чернила выше: серые, неполные, местами с просветами внутри буквы. Ближе к корешку другие записи стояли чётко. Я переставила свечу, чтобы не обмануться тенью. Имена остались светлыми.
Поля у самой поздней записи были пусты. На них помещалась ещё строка. Я задержала там взгляд и медленно перелистнула обратно.
Ни Вета, ни Рагна не стояли в графе погребённых. Я проверила это ещё раз. Их имена принадлежали другому списку, значение которого мне не объяснили.
Дверь скрипнула. Тибо вошёл с охапкой дров и остановился, увидев, где раскрыта книга.
— Что это за столбец? — спросила я.
Он положил дрова у печи. Одно полено скатилось к ножке стола, и он нагнулся подобрать.
— Семейный лист. Люди дома.
— А Луша?
— По найму. В семейный лист не внесена.
Я ещё раз просмотрела последние строки: её имени там не было.
— Почему эти имена бледные?
— Такими были, когда они ушли.
— Вы их вписали?
— Я вёл книгу, — сказал он после паузы.
— Это другой ответ.
— Знаю.
Он посмотрел на строки так, что я невольно отняла от страницы руку. Жалости на его лице я не увидела. Усталость была, и что-то ещё, от чего захотелось закрыть книгу и перенести разговор на утро. Так я уже однажды закончила проверку.
Я придвинула блокнот.
— И вот с этим вы предлагаете мне разбираться после регистрации?
— Теперь вы видите, с чем, — сказал он.
Я спросила, можно ли остаться с книгой. Он ответил, что до утра она здесь. Закрывать от меня не будет.
Когда он вышел, я записала: «Семейный лист: Вета, Рагна. Бледные строки. В погребённых нет. Спросить обеих». Потом дописала вопрос о собственном акте. Внизу страницы ещё оставалось место.
Рядом со словами «Завтра в девять» я поставила: «Подача заявлений. Решаю сама».
Книгу я оставила открытой, а обе свечи подтянула ближе. До утра можно было прочитать ещё несколько лет. На этот раз я собиралась дойти до приложений.
Глава 4. Ведомость на четверых
Утром Тибо Мор положил на кухонный стол два листа: заявление о браке и наш подряд. На втором сохли подписи. Он придержал лист за угол, когда сквозняк потянул его к мокрой чашке.
— В девять, — сказал он. — Подать.
Я проверила, взял ли он свидетельства о прекращении прежних браков. Проверила ещё раз срок подряда: до завершения осеннего заседания. От того, что мы расписались на кухне, действующей супругой я не стала. Пока Тибо мог сложить бумаги в печь и обойтись без меня.
— Если вам нечего скрывать в записях, зачем вам именно ревизор? — спросила я.
Он убрал чашку с края стола.
— Мне нужно знать, что сделано правильно.
— С первого раза дешевле.
— Знаю.
Это простое слово задержало меня у стола. Я тоже знала, сколько стоит проверка, которую приходят заканчивать через три года.
Отец Мирон явился в мокрой рясе, с зонтом, который так и не раскрыл. Луша торопилась вытереть руки передником. Я подождала, пока она переобуется из войлочных туфель, и мы вчетвером пошли в Палату.
У четвёртого окна приняли заявления и имена свидетелей. Свищ проверил оба свидетельства о смерти, заглянул в книгу и отложил наш бланк.
— Регистрация завтра. Для служебного дома другая форма.
— Сегодня нас никуда не внесли? — уточнила я.
— В очередь. Не в дом.
Тибо взял извещение с назначенным часом. До завтра мы оставались двумя свободными людьми, связанными подрядом; даже пошлину Свищ велел принести при регистрации. Я убрала свой экземпляр извещения в портфель. Самые большие неприятности в Палате начинались со слов «я думала, это уже сделано».
Обратно Тибо пошёл к ограде, Луша — на кухню. Мирон придержал меня за рукав.
— Пойдёмте ко мне. Вы ведь хотели книгу. Пока ждали у окна, так на меня смотрели, что я понял: хотите книгу. Ко мне так смотрят из Палаты и ещё вдовы, когда спорят о месте.
Ничего такого я не говорила. Но книгу хотела.
Старая церковь стояла у самой стены и была ниже её на целый ярус. Внутри пахло воском и холодным камнем. Свет из трёх узких окон ложился на пол полосами; у входа камень ещё хранил тепло, дальше к алтарю ноги начали зябнуть.
Мирон зажёг свечу в притворе, хотя было светло, и сказал, что так заведено: книгу при дневном свете не открывают, только при огне. Почему, он не знал и сообщил это с удовольствием.
Книге погребений было двести лет. Старую, объяснил Мирон, съел пожар от пекарни у ворот. Колокол тогда упал и не раскололся; с тех пор звонил на полтона ниже, отчего хор пел мимо. Он ещё охотно объяснил, что дом смотрителя стоит на камне прежней стены, а под стеной начинались чумные ряды. Теперь там росла крапива.
Я попросила его показать последнюю запись по участку. Мирон отодвинул свечу, чтобы я не задела огонь рукавом, и нашёл нужную страницу сам.
Я листала.
В начале книги записи шли густо, потом реже; углы у этих страниц были мягкие от пальцев. Позже Мирон вписывал по одному-два погребения в год, с длинным хвостом у подписи. Последнее погребение состоялось больше четырёх лет назад. После него четыре полных года в графе «погребённые» стоял прочерк. Каждый месяц, по линейке, ровной чертой, и лист под этими чертами был гладкий, почти не листанный. Против прочерков пустовала и графа, где пишут место. Он не поленился и прочертил и её.
Я раскрыла блокнот и положила рядом Ветину квитанцию: пошлина за погребение внесена три года назад, осенью. О второй смерти, полтора года назад, я знала со слов Веты. Видела ли она такую же квитанцию за Рагну, я не спросила. Возле второго платежа пока стоял вопросительный знак.