Книга Третья жена некроманта - читать онлайн бесплатно, автор Марк Мацкевич. Cтраница 2
Третья жена некроманта
Третья жена некроманта
Оценить:

Рейтинг: 4

Третья жена некроманта

В брачной записи будет моё имя — Лидия Керн. В протесте тоже. От мысли о том, что эти два листа положат рядом со старым актом, под пальцами похолодело. Я убрала руки в карманы и обнаружила там ключ от конторы. Его было удобно сжать.

Дождь к трём кончился, но мостовая этого ещё не знала. Домой я шла длинной дорогой, мимо Палаты, и на четвёртое окно смотреть не стала.

Живу я в двух комнатах над лавкой суконщика, и дома у меня всегда пахнет сукном, сколько ни проветривай. Сундук стоит в дальней комнате под окном, и на его крышке я обычно раскладываю бумаги, которые не помещаются на столе. Теперь бумаги пришлось снять и сложить на кровать, и выяснилось, что на кровати их больше, чем на столе.

Что берут с собой в дом, откуда вынесли двух живых женщин, я не знала. Ни в одном уставе об этом не сказано. В инструкциях Палаты сказано, что ревизор при выезде на участок берёт бланки, печать и смену белья. Бланков у меня больше нет, печать у меня забрали, так что оставалось бельё.

Бельё я положила первым, потому что оно ничего не значит, и легло оно без звука. За ним карманный устав в клеёнке, ещё сырой с утра, с пометками, которые теперь ссылались на то, чего у меня нет. Два карандаша и нож, чтобы их точить. Нож был холодный, с зазубриной у рукояти, которую я нахожу пальцем не глядя. Запасной блокнот, потому что первый уже наполовину исписан вопросами, а впереди у меня было больше вопросов, чем ответов. Весы.

Футляр с весами я подержала в руке дольше, чем следовало. Он лёгкий: латунь, сукно, две чашки и разновески в гнёздах, самая мелкая с маковое зерно. Старший ревизор отдал их мне в первый год службы. За десять лет пользования я ни разу не уезжала без них на участок. Однажды взвесила на них письмо, которое не решалась вскрыть. Оно оказалось тяжелее обычного, я его вскрыла, и там было приглашение на свадьбу двоюродной сестры, на толстой бумаге с тиснением. Ничего страшного. С тех пор я знаю, что вес сообщает только вес. Всё остальное я додумываю сама.

Весы я положила поверх белья.

Тёплое платье, серое, шерстяное, с длинным рукавом, лежало на дне. Я достала его и встряхнула, и от шерсти пахнуло сундуком и прошлой зимой. Посмотрела на свет: моль его не тронула. Я подержала его, тяжёлое и колючее, и положила на кровать, под бумаги, которые не помещались на столе. Сорок дней кончатся раньше зимы. Так я себе сказала. Сказала вслух, потому что одна в комнате, и вслух выходило убедительнее. Я приготовила одежду для поездки, ещё не получив согласия на работу, и это раздражало сильнее холода.

Сундук я закрыла и села на крышку.

Тут мне и пришло в голову то, что я весь день откладывала, как откладывают счёт, который всё равно придётся оплатить. Завтра, послезавтра или когда он согласится, если согласится, я поселюсь в доме у кладбища при старой стене. Буду есть за его столом, спать под его крышей и мыть руки водой из его колодца. Человек, который похоронил двух жён, будет каждое утро спрашивать меня, хватит ли хлеба. Или не будет спрашивать. Голоса этого человека я ещё не знала.

Для меня он пока существовал в виде почерка. Мелкие ровные буквы без наклона, одинаковые промежутки, ни одной помарки в копии статьи, которую он переписал для Веты и оставил ей. Вета оставила мне эту копию. Ещё в виде двух квитанций, одну из которых я видела, тридцати восьми лет и должности. Больше у меня не было ничего.

И этого почерка хватило, чтобы весь вечер, складывая бельё, думать о нём дольше, чем за три месяца я думала о переплётчике, которого слышу через стену. Какие у него руки, если он так пишет. Что он скажет, когда увидит меня на пороге. Скажет ли что-нибудь вообще. Переписывал ли он сорок первую статью, уже зная, что одна из жён услышит её иначе, или переписывал, чтобы закрыть для себя вопрос, а вопрос открылся у неё.

Злилась я на себя всерьёз. Ревизор, который придумывает характер по почерку, ничем не лучше гадалки, которая придумывает его по ладони. Гадалка хотя бы берёт за это деньги.

Блокнот лежал поверх сундука. Я открыла его на последней исписанной странице и посчитала, раз уж села считать.

До заседания тридцать девять дней. Сорок дней дали вчера, и одного я уже лишилась. Пошлина за исправление одной записи — восемь талеров, за две — шестнадцать. Кто внесёт, придётся решить отдельно. Вета обещала двадцать после результата; сейчас я не получила от неё ни медяка. Поденную работу, если Тибо согласится, должен оплачивать он. Впереди был разговор, где мне следовало задать вопросы раньше, чем предлагать условия.

Я ещё могла отказаться. Возвращала бы квитанцию, снимала вывеску на ночь, приходила завтра считать чужую недоплату. Собственный акт от этого никуда бы не делся.

Под этим я вывела, ровно, как он пишет:

«Не жалость. Проверка».

Посидела. В лавке внизу суконщик опускал ставни, сначала одну, потом другую, и вторая, как всегда, заедала. Свеча на окне догорела до той метки, где я обычно её гашу, и я её не погасила.

Слова годились для служебного заключения, но в конторе сидела живая женщина с больными руками. Я вспомнила, как пододвинула ей холодный чай, и стало стыдно за это маленькое, ненужное усердие. Можно было хотя бы вскипятить воды.

Я взяла карандаш и зачеркнула слово «не».

Получилось: «Жалость. Проверка». Обе стояли в одной строке, через точку, и вычёркивать вторую я не стала.

Глава 3. Условия подряда

Третий дом от причала оказался красильней, а красильня оказалась закрыта. За воротами виднелась низкая пристройка с вывеской «Починка и перешив». В один двор выходили две мастерские; сейчас обе молчали. Над воротами сушились холсты: синие, бурые и один почти чёрный, с которого ещё капало на мостки. Я постучала один раз, как стучала Вета, и вышел мальчишка с руками по локоть синего цвета.

— Тётка ушла затемно, — сказал он. — Вам велела отдать.

Записка была сложена вчетверо. На внешнем сгибе крупно стояло «Керн», и мальчишка сначала попросил назвать фамилию. Вета распорядилась ею аккуратнее, чем я при первой встрече её квитанцией.

«К смотрителю идите сами. Я ему написала, что нашла ревизора, который проверит. Ваше согласие не обещала. Вдоль стены вверх по реке, полчаса. В.»

Я достала копию статьи, развернула оборотом вверх и положила рядом с запиской. Тот же наклон, те же крупные буквы: адрес красильни написала сама Вета. Обе бумаги убрала к квитанции. Выходило, в доме меня ждали. Это ещё не означало, что ждали с радостью.

Тропа шла под старой стеной. Справа плескала река, слева из камня торчала сухая полынь. Дом стоял на стене: два деревянных этажа над каменным основанием, из трубы тонкий дым. Ниже, в проломе, была калитка, за ней начинались кресты.

Двор был мощёный и выметен так, что между камнями не лежало ни листа, а посреди двора стоял колодец: низкий сруб, тёмный от сырости, дощатая крышка, на крышке плоский камень размером с хлебную доску. Ведро висело рядом на гвозде, сухое, с рыжей ржавчиной по ободу. Похоже, воду брали где-то в другом месте.

Дверь открыла девушка лет шестнадцати в переднике, который был ей велик, и встала в проёме так, чтобы загородить его весь.

— Хозяина нет, — сказала она.

— Где он?

Она подумала, можно ли ответить на такой вопрос, и решила, что нельзя.

— Хозяина нет, — повторила она. — Вы обождите. Тут.

В сенях стояла лавка под окном; дальше вела закрытая дверь. Девушка загородила и её.

— Как вас зовут? — спросила я.

— Луша.

— Луша, он скоро?

— Не велел говорить, — сказала Луша и сразу испугалась, что сказала слишком много.

Из окна была видна калитка.

— Я выйду во двор, — сказала я.

Луша выпустила меня и закрыла за мной дверь на засов. Я услышала железо, хотя она старалась двигать его тихо.

На кладбищах я бывала по службе: сводки иногда приходилось сверять с землёй. Здесь кресты потемнели и покосились к реке, камни вросли в траву. Чумные ряды теснились у восточного края. Только в одном месте виднелась свежая работа.

У самой стены, под липой, стояли рядом два колышка, струганые, светлые, с выжженными буквами. «Вета Мор». «Рагна Мор». Буквы были мелкие, ровные, выжженные глубоко.

Холма под колышками не было. Лежали доски, по три на каждое место, а рядом стояли две кучи земли. На сырой глине остались свежие полосы от лопаты; после вчерашнего ливня здесь уже работали. В моей ведомости за день Ветиной смерти по этому участку был прочерк.

Я присела, взялась за край крайней доски и потянула. Доска поддалась легко. На торце у неё осталась полоса глины, той же, что в кучах, ещё мягкая.

Под ней была яма. Ровные стенки в рост человека, дно, на дне немного дождевой воды, в воде отражалось небо и моя голова. И больше ничего. Края были подправлены лопатой, а под доской поперёк лежал новый брусок. Для чего яму держали открытой столько времени, я не знала. Свежая земля сама по себе не говорила, что яму выкопали недавно.

Доску я положила на место так, как она лежала. Вторую яму открывать не стала. Её содержимого я пока не видела.

— Не надо, — сказали у меня за спиной.

Я выпрямилась, отряхивая глину с колена. Низкий голос прозвучал совсем близко, и поворачиваться пришлось медленнее, чем хотелось.

Он стоял на тропе между рядами, в рабочей куртке, без шапки, с лопатой на плече. Высокий, худой, тёмные волосы, седина не на висках, а надо лбом, одной прядью. Руки длинные, с крупными суставами; указательный палец в чернилах, на ладони глина.

— Лидия Керн, — сказала я. — Вольный ревизор.

— Знаю, — сказал он.

— Откуда?

— Вета написала. И на вашей вывеске есть имя.

Он снял лопату с плеча, прислонил к липе и пошёл к калитке. Через три шага остановился и подождал, пока я пойду следом.

Караульня стояла у самой калитки, внутри стены: каменная, с одним окном и печью, с длинным столом у окна. На столе лежала книга. Толстая, в почерневшей коже, с медными застёжками. Над ней висела полка с четырьмя чернильницами.

Он показал на табурет и вышел. Я осталась с книгой одна и не тронула её: предъявления ещё не было.

Вернулся он с двумя кружками. Чай был крепкий, тёмный и несладкий, кружка горячая со всех сторон, а держать её было не за что, потому что ручку у неё когда-то отбили. Он сел напротив, через стол, и подвинул книгу ко мне. Открывать её он не стал.

— Господин Мор, — сказала я. — Вета предложила мне проверить две записи о смерти. Я ещё не приняла работу. Начну с вопроса к вам.

— Спрашивайте.

— Вы вправе отозвать собственные ложные заявления. Почему не отзовёте?

Он обхватил кружку обеими руками. Длинные пальцы легли на обожжённую глину, и я заметила, что на правом мизинце кожа треснула до крови.

— Вернуть их сразу нельзя.

— Имена?

— Да.

— Закон позволяет. Можно начать с вашего заявления и проверки. Вам это объясняли?

— Объясняли.

Он смотрел на кружку. За окном Луша проволокла корзину, и её тень медленно прошла по столу.

— Тогда что мешает?

— То, к чему они вернутся.

Я положила карандаш поперёк блокнота.

— Вета не может уехать. Рагна не может лечиться. Это уже есть. А то, о чём вы говорите, мне пока неизвестно.

— Я знаю.

— Мне недостаточно, что вы знаете. Если я возьмусь, проверю и это.

Он поднял глаза.

— Потому я и ждал ревизора.

Слова прозвучали почти просьбой. Я всё равно услышала в них попытку оставить самое важное при себе. В Палате мне тоже охотно отдавали суммы и придерживали приложения.

— Статью сорок первую вы переписали?

— Я.

— Вы хотели, чтобы она прочитала слова о том же доме?

— Хотел, чтобы нашла того, кто сможет проверить книгу.

— И подать протест независимо от вас.

Он помедлил.

— Да.

— Сейчас вы можете показать книгу и без брака. А завтра передумать и запереть. Как действующая жена я смогу потребовать её по праву дома и довести протест без нового разрешения. Вы это понимаете?

— Понимаю.

— До осеннего заседания тридцать восемь дней. Вчера было тридцать девять. Если вы рассчитываете, что я только почитаю и уйду, лучше скажите сразу.

Он коснулся медной застёжки.

— Я не буду мешать проверке.

— Примечание к сорок третьей вы знаете?

— Знаю. Потом следующая сессия.

— После Поворота. Рагну записали полтора года назад?

— Весной. Да.

Я вписала его ответ рядом с Ветиным. Даты сходились. Объяснения пока не было.

Я отложила карандаш:

— Тогда условия. Подряд с сегодняшнего дня до завершения осеннего заседания. Сорок дней считают от объявления; нового срока у нас не появится. Отдельная комната с замком изнутри. Талер за день работы и проживания, расчёт по окончании; если подряд прервём — за отработанные дни. Караульная книга доступна мне без вашего присутствия, с правом выписок. Решения о проверке и протесте принимаю я. Вы предъявляете бумаги, даже если они вам неприятны.

— А брак?

— Добровольный. Завтра подадим заявления, если я не откажусь после сегодняшнего чтения. Пошлина за регистрацию ваша. Расторжение обсудим после заседания. Подряд кончится сам, брак — только по отдельному заявлению. Жить здесь я обязана не буду, уходить могу.

Он кивнул. Я добавила:

— До заседания расторгать его не намерена: потеряю право подать по статье сорок первой. Но подпись под браком вы от меня сегодня не получите.

Я замолчала, давая ему время ответить.

— Да, — сказал он.

— На что «да»?

— На всё.

Я ждала, что он поторгуется хотя бы за талер. Согласие на всё пугало сильнее отказа.

— Вы даже не спросили, почему талер.

— Вы посчитали.

Ответить на это мне было нечего, я и правда посчитала.

— Одно, — сказал он.

— Слушаю.

— Колодец во дворе. Не открывайте.

— Почему?

— Под крышкой опасно. Прошу не открывать.

— Можно узнать, чем опасно?

Он посмотрел на окно и не ответил. Я записала: «Колодец — не открывать. Причину не объяснил». Запрету я могла последовать. Доверять объяснению, которого не было, не могла.

— Приём заявлений, — сказала я. — Завтра?

— Завтра попробую устроить к девяти. Четвёртое окно. День регистрации назначат там.

— Свидетели?

— Луша. И отец Мирон.

— Кто это?

— Священник. Старая церковь.

— Он согласится?

— Он соглашается со всем, — сказал Тибо Мор, — кроме того, с чем не согласен.

Я чуть не записала это как сведение о свидетеле. Он увидел мой карандаш, и угол рта у него дрогнул. Пришлось улыбнуться в кружку.

Комнату мне отвели на втором этаже, в конце коридора. Узкая кровать, застеленная туго, без единой складки, стол, стул, умывальник с холодной водой в кувшине и окно на кладбище, в котором как раз помещалась липа. Замок был новый, под дверью лежала стружка. Ключ блестел на столе; я спросила о втором.

— У меня нет, — сказал Тибо. — Оба ключа мастер оставил здесь.

Я забрала и второй.

Под окном стоял мой сундук. Вчера вечером я закрыла его над лавкой суконщика. Этого адреса я Тибо не называла.

— Как он сюда попал?

Луша, занёсшая полотенце, охотно сказала, что хозяин сам ходил за ним до света. Суконщик отпер: сундук был собран, про отъезд он знал. Я вчера попросила его придержать комнату. Про сундук не просила никого.

Тибо стоял у двери.

— Это вы распорядились?

— Да. Я думал, вам будет удобнее.

Я подняла крышку. Футляр лежал поверх белья, как я его оставила. Могла бы проверить каждую вещь, но сейчас нужно было другое.

— Я ещё не согласилась жить у вас, когда вы пошли за моими вещами. Вы моего согласия не спросили.

Он переступил с ноги на ногу. В тесной комнате ему некуда было деть руки.

— Вернуть?

— Сегодня оставлю. Это моё решение. Больше мои вещи без спроса не переносите. И в эту комнату входите после ответа на стук.

— Хорошо, — сказал он. — Простите.

Я дождалась, пока он выйдет, и сама закрыла дверь. Суконщику ещё предстояло объяснить, почему собранный сундук не означает разрешения его отдать.

Вечером я спустилась в караульню. Печь там топили, и от неё шло сухое ровное тепло. Две свечи на столе были новые, по два медяка, и за них, как я поняла, тоже кто-то уже посчитал. Самого Тибо не было: Луша сказала, ушёл в обход, и сказала это так, будто «обход» было отдельным местом, куда ходят. Книга лежала там же, застёжки были отстёгнуты.

Открыла я её с начала. Первые страницы были пергаментные, с выпуклыми рёбрами; дальше в переплёт подшили бумажные тетради. На стыке одна шла крупнее другой, и нижний край пришлось подрезать. Том собирали не один раз. В коже у корешка сохранились лишние отверстия от старой прошивки.

Четыреста лет назад здесь записывали имя, день, ряд, место, кто копал и кто платил. На полях попадалось «чума», потом ещё раз, потом целые страницы, где имена становились короче. Без отчеств и возраста. «Мельникова дочь». «Неизвестный, у моста».

Я различила четыре группы почерков. В ранних листах — крупные буквы с завитками; часть записей позднее перенесли в сменные тетради, сохранив старый вид. За ними шла острая наклонная рука, с длинными хвостами. Потом круглая, с неровными строками. Последний почерк был мне знаком по копии статьи: мелкие ровные буквы без наклона. Где кончалась работа смотрителя и начиналась работа переписчика, ещё предстояло разбирать. Сходство букв не делало одного человека четырёхсотлетним.

Он вёл книгу шестнадцать лет. Первые десять она была такая же, как у предшественников: имя, день, ряд, место. Потом записи о погребениях стали реже. Потом их не стало совсем.

Последние страницы, четыре года подряд, были ведомостью. «Пошлина за участок, уплачено». «Пошлина за ограду, уплачено». «Свеча в часовню, два медяка». «Ремонт крышки колодца, доска, гвозди». Я перелистнула ещё раз и потом ещё, чтобы убедиться, что не пропустила. Ни одного имени в столбце погребённых. Ни Веты, ни Рагны. Колышки под липой стояли, а в книге, куда смотритель обязан вписать каждого, кого положил в эту землю, их не было.

В моей сводке трёхлетней давности были те же нули. Последнее настоящее погребение в караульной книге стояло раньше — больше четырёх лет назад. Значит, пустоту я перенесла верно. Я только не заметила, что за похороны, которых здесь не записали, продолжали выдавать квитанции.

Отчего мне так хотелось найти погребения в книге, стало неприятно ясно. Тогда ошибка оказалась бы в чужих нулях.

Я вернулась к последнему погребению и переписала его дату. Затем выписала границы четырёх пустых лет. На этой странице было слишком много сведений, которые хотелось принять готовыми. Я заставила себя оставить между ними место для сверки с церковью.

Свечи догорели на палец. Я перевернула ещё лист, назад, ко второй руке, той, острой, с хвостами, потому что там, на полях, мне попалось что-то похожее на список, а списки я читаю из профессиональной жадности.

Оказалось, на внешнем поле шёл столбец имён с годами. Он продолжался на разных тетрадях, то теснился между примечаниями смотрителей, то уходил к самому обрезу. Против нескольких имён было написано «жена». Я перелистнула вперёд, придерживая страницы за чистый угол.

В последних листах нашлись Вета Мор и Рагна Мор. Каждая в своей строке, рядом с разными годами. Обе строки были бледными. Не такими, как старые бурые чернила выше: серые, неполные, местами с просветами внутри буквы. Ближе к корешку другие записи стояли чётко. Я переставила свечу, чтобы не обмануться тенью. Имена остались светлыми.

Поля у самой поздней записи были пусты. На них помещалась ещё строка. Я задержала там взгляд и медленно перелистнула обратно.

Ни Вета, ни Рагна не стояли в графе погребённых. Я проверила это ещё раз. Их имена принадлежали другому списку, значение которого мне не объяснили.

Дверь скрипнула. Тибо вошёл с охапкой дров и остановился, увидев, где раскрыта книга.

— Что это за столбец? — спросила я.

Он положил дрова у печи. Одно полено скатилось к ножке стола, и он нагнулся подобрать.

— Семейный лист. Люди дома.

— А Луша?

— По найму. В семейный лист не внесена.

Я ещё раз просмотрела последние строки: её имени там не было.

— Почему эти имена бледные?

— Такими были, когда они ушли.

— Вы их вписали?

— Я вёл книгу, — сказал он после паузы.

— Это другой ответ.

— Знаю.

Он посмотрел на строки так, что я невольно отняла от страницы руку. Жалости на его лице я не увидела. Усталость была, и что-то ещё, от чего захотелось закрыть книгу и перенести разговор на утро. Так я уже однажды закончила проверку.

Я придвинула блокнот.

— И вот с этим вы предлагаете мне разбираться после регистрации?

— Теперь вы видите, с чем, — сказал он.

Я спросила, можно ли остаться с книгой. Он ответил, что до утра она здесь. Закрывать от меня не будет.

Когда он вышел, я записала: «Семейный лист: Вета, Рагна. Бледные строки. В погребённых нет. Спросить обеих». Потом дописала вопрос о собственном акте. Внизу страницы ещё оставалось место.

Рядом со словами «Завтра в девять» я поставила: «Подача заявлений. Решаю сама».

Книгу я оставила открытой, а обе свечи подтянула ближе. До утра можно было прочитать ещё несколько лет. На этот раз я собиралась дойти до приложений.

Глава 4. Ведомость на четверых

Утром Тибо Мор положил на кухонный стол два листа: заявление о браке и наш подряд. На втором сохли подписи. Он придержал лист за угол, когда сквозняк потянул его к мокрой чашке.

— В девять, — сказал он. — Подать.

Я проверила, взял ли он свидетельства о прекращении прежних браков. Проверила ещё раз срок подряда: до завершения осеннего заседания. От того, что мы расписались на кухне, действующей супругой я не стала. Пока Тибо мог сложить бумаги в печь и обойтись без меня.

— Если вам нечего скрывать в записях, зачем вам именно ревизор? — спросила я.

Он убрал чашку с края стола.

— Мне нужно знать, что сделано правильно.

— С первого раза дешевле.

— Знаю.

Это простое слово задержало меня у стола. Я тоже знала, сколько стоит проверка, которую приходят заканчивать через три года.

Отец Мирон явился в мокрой рясе, с зонтом, который так и не раскрыл. Луша торопилась вытереть руки передником. Я подождала, пока она переобуется из войлочных туфель, и мы вчетвером пошли в Палату.

У четвёртого окна приняли заявления и имена свидетелей. Свищ проверил оба свидетельства о смерти, заглянул в книгу и отложил наш бланк.

— Регистрация завтра. Для служебного дома другая форма.

— Сегодня нас никуда не внесли? — уточнила я.

— В очередь. Не в дом.

Тибо взял извещение с назначенным часом. До завтра мы оставались двумя свободными людьми, связанными подрядом; даже пошлину Свищ велел принести при регистрации. Я убрала свой экземпляр извещения в портфель. Самые большие неприятности в Палате начинались со слов «я думала, это уже сделано».

Обратно Тибо пошёл к ограде, Луша — на кухню. Мирон придержал меня за рукав.

— Пойдёмте ко мне. Вы ведь хотели книгу. Пока ждали у окна, так на меня смотрели, что я понял: хотите книгу. Ко мне так смотрят из Палаты и ещё вдовы, когда спорят о месте.

Ничего такого я не говорила. Но книгу хотела.

Старая церковь стояла у самой стены и была ниже её на целый ярус. Внутри пахло воском и холодным камнем. Свет из трёх узких окон ложился на пол полосами; у входа камень ещё хранил тепло, дальше к алтарю ноги начали зябнуть.

Мирон зажёг свечу в притворе, хотя было светло, и сказал, что так заведено: книгу при дневном свете не открывают, только при огне. Почему, он не знал и сообщил это с удовольствием.

Книге погребений было двести лет. Старую, объяснил Мирон, съел пожар от пекарни у ворот. Колокол тогда упал и не раскололся; с тех пор звонил на полтона ниже, отчего хор пел мимо. Он ещё охотно объяснил, что дом смотрителя стоит на камне прежней стены, а под стеной начинались чумные ряды. Теперь там росла крапива.

Я попросила его показать последнюю запись по участку. Мирон отодвинул свечу, чтобы я не задела огонь рукавом, и нашёл нужную страницу сам.

Я листала.

В начале книги записи шли густо, потом реже; углы у этих страниц были мягкие от пальцев. Позже Мирон вписывал по одному-два погребения в год, с длинным хвостом у подписи. Последнее погребение состоялось больше четырёх лет назад. После него четыре полных года в графе «погребённые» стоял прочерк. Каждый месяц, по линейке, ровной чертой, и лист под этими чертами был гладкий, почти не листанный. Против прочерков пустовала и графа, где пишут место. Он не поленился и прочертил и её.

Я раскрыла блокнот и положила рядом Ветину квитанцию: пошлина за погребение внесена три года назад, осенью. О второй смерти, полтора года назад, я знала со слов Веты. Видела ли она такую же квитанцию за Рагну, я не спросила. Возле второго платежа пока стоял вопросительный знак.