— Отец Мирон, — сказала я. — Сюда кто-нибудь вписывает погребения, кроме вас?
— Никто. Только я. Да и кому? Смотритель пишет у себя, я у себя, так с первого дня. Две книги, и они должны сходиться, как две половины одной монеты. Вы знаете, что раньше монету рубили пополам, когда давали в долг? Одна половина у должника, другая у…
— Здесь ничего нет за четыре года.
— Нет, — согласился он.
— У меня квитанция за погребение Веты Мор. Потом записали вторую жену смотрителя, но её платёж я ещё не видела.
— Да, я слышал. Несчастный дом. Хотя дом-то как раз крепкий, я вам говорил, из стены. И крыша хорошая, смотритель сам перестлал, когда ещё его отец…
— Вы их отпевали?
Он замолчал на полуслове, и свеча в притворе стала слышна: тихо потрескивал фитиль.
— Госпожа Керн, — сказал он. — Вы ведь уже прочитали.
Прочитала. Прочерк по линейке. Такой же я видела в приложении к акту полноты, который подписала три года назад. Тогда передо мной лежали сводки, аккуратно сшитые, с итогами на обороте. Итоги сходились. За содержание чужих заявлений я не отвечала — так я объясняла себе свою подпись все эти годы.
Теперь я держала первичную книгу, которую тогда не потребовала. Мирон положил палец на пустую графу места, словно помогал мне найти строку.
— Тогда кто их хоронил?
— Хоронит смотритель, — сказал Мирон. — Я провожаю. Если меня не позвали, мне провожать некого. — Он закрыл книгу, бережно, ладонью сверху, как закрывают на ночь окно. — Город всегда платил, а кладбище всегда брало. Это по старому уговору, ещё с тех пор, как город и кладбище…
Он остановился и посмотрел на меня поверх свечи.
— Считайте, что я этого не говорил.
— Не могу, — сказала я. — Я записываю то, что вы сказали. Чего вы не говорили, у меня записать не получится.
Записала я слово в слово: «Город всегда платил, а кладбище всегда брало. Это по старому уговору, ещё с тех пор, как город и кладбище». Подчеркнула дважды. Мирон посмотрел, как я пишу, и пошёл гасить свечу.
На обратном пути мы шли вдоль рядов. Под липой стояли два колышка с табличками, а за ними лежали два дощатых щита. Возле каждого была куча рыжей земли. Вчера я подняла доску только над одной ямой; теперь оба щита лежали ровно. На ближнем, над Ветиным местом, сучок походил на запятую и смотрел хвостом к стволу.
Землю опять трогали. У одной кучи комья успели подсохнуть снаружи, у другой блестели влажные срезы. По этой земле нельзя было судить, когда выкопали ямы: можно было сказать только, что лопатой работали недавно. Я записала именно это и убрала карандаш. Из своего окна в Палате я достаточно лет превращала удобное предположение в готовую графу.
Мирон перекрестился на колышки, потом подумал и перекрестился ещё раз, в сторону дома.
* * *
Зеркала я хватилась, когда вернулась: воротник сбился на ветру, и хотелось поправить его по-человечески, а не на ощупь.
В сенях зеркала не было. На стене у вешалки был гвоздь, а под гвоздём на побелке светлый прямоугольник, ровный, в ладонь шириной и в локоть высотой, с тонкой серой каймой от пыли. В коридоре на втором этаже нашлись ещё два таких же: один напротив лестницы, другой между закрытыми дверями. Гвоздей там не было, только дырки, замазанные известью, причём замазанные аккуратно, вровень со стеной.
Своё зеркальце, карманное, в латунной крышке, я достала из сундука, раскрыла и поставила на умывальник у окна, лицом в комнату. Латунь была холодная, крышка подалась с тугим щелчком. Её нижний край стоял чуть косо; я придержала зеркальце, пока оно не устоялось. Поправила воротник. Лицо в нём было обычное: тридцать пять лет, бессонная ночь, немного злости на складку у рта. Зеркальце я оставила как стояло. Прижала плечом разбухшую оконную створку, задвинула щеколду. Ушла и закрыла дверь на свой новый замок; ключ повернулся туго, как поворачиваются только новые, и я убрала его в карман.
Луша была на кухне. Руки у неё до локтя были красные от воды, в тазу мокли половики.
— Кто живёт в доме? — спросила я.
— Хозяин, — сказала Луша. — Я. Теперь вы.
— Больше никто?
— Кому тут быть.
На этих словах она посмотрела на вторую дверь. На кухне их две: одна в сени, другая на чёрную лестницу. Посмотрела коротко, одним глазом, как смотрят на кастрюлю, которая может убежать.
— Куда ведёт эта дверь?
— Наверх.
— Наверх ведёт главная лестница.
— И эта тоже, — сказала Луша. — Тут всё наверх ведёт, дом такой.
— А зеркала где?
— Какие зеркала?
— Которые висели в сенях и в коридоре. Три штуки, если считать по пятнам.
Луша выжала половик, долго и сильно, так что в тазу забурлило.
— Не было тут зеркал. Сколько я служу, не было.
— Сколько вы служите?
— Давно.
Пятна на побелке были старые. Известь в дырках была новая. Значит, могло быть и так и так: не было при ней, а были до неё. Или были, но она так не скажет. Я спросила, кому принадлежат две закрытые комнаты на втором этаже, и Луша ответила, что они закрыты, а это я видела и без неё. Больше я не спрашивала: человек, который на каждый вопрос оглядывается на дверь, отвечает двери, а не мне.
После обеда я села в караульне переписывать из караульной книги пошлины за четыре года, чтобы положить их рядом с церковными прочерками и Ветиной квитанцией: три столбца, один участок. Окно было открыто. За окном Тибо чинил ограду у дальнего ряда: строгал доску, примерял, снимал, строгал снова. Рубанок шёл ровно, со звуком, похожим на вдох. Мы так просидели часа три, он на земле, я над бумагой, и за три часа не сказали друг другу ни слова. Мне не было неловко. Это меня удивило больше, чем пустые графы.
Один раз он вошёл со второй свечой, хотя было ещё светло.
— Оставить? — спросил он.
Я подняла глаза от строки.
— Оставьте. Спасибо.
Он поставил её так, чтобы я не задевала локтем, и вернулся к ограде.
Ветину квитанцию я подвела к строке своей выписки: «Погребённых нет». Край бумаги заслонил прочерк, и я отодвинула его. За Вету деньги взяли. В соседнем столбце рука потянулась отметить так же платёж Рагны, но карандаш остановился над вопросом: её квитанции я ещё не видела. Внизу оставалось место для итога. Я написала там: «Потребовать исходные заявления» — и не стала подводить черту под столбцами.
Зеркальце на умывальнике лежало лицом вниз.
Не упало, решила я. Мне казалось, упасть оно могло только набок: крышка у него тугая, а умывальник ровный, я проверила монетой, и монета не покатилась. Значит, его положили. Аккуратно, латунью вверх, точно посередине мраморного края. Замок был заперт, ключ был у меня в кармане весь день, я его чувствовала бедром, когда сидела.
Окно было закрыто на щеколду изнутри.
Я спустилась к Луше. На кухне пахло мокрой шерстью и щёлоком, таз стоял на прежнем месте. Она сказала, что не трогала, что наверх не ходила, что у неё половики. Я не стала спорить. Половики я видела, но они не доказывали, что она ни разу не вышла из кухни. Тибо был в обходе.
Тогда я сделала то, что умею: посчитала дом.
Комнат в нём пять, если не считать кухни, сеней и караульни. Три жилых: моя, хозяина, в другом конце коридора, и Лушина, внизу, за кухней. Две закрыты, обе на втором этаже, между ними пятно от зеркала. Живут трое. Луша мыла главную лестницу в полдень, с песком, я слышала скрип щётки из караульни. Песок на ступенях высох и лёг тонкой серой коркой, а на корке за полдня остались следы.
Я встала на колени на нижней ступени со свечой. На службе я однажды считала по отпечаткам мешки с известью: кладовщик сдал их двадцать, а по полу протащили девятнадцать. С людьми такой уверенности у меня не было.
Мои: каблук, носок поуже, левая нога ступает чуть внутрь. Лушины: войлок, без каблука, широкие, мокрые по краю, потому что она ходит от таза. Его: сапог, большой, с глиной в рисунке подошвы, рыжей, той самой, что в кучах под липой. Он поднимался один раз, днём, и спускался один раз.
Четвёртые были узкие. Башмак, женский или мальчишеский, с каблуком, стоптанным наружу, без глины. Они шли наверх до площадки и там, у пятна от зеркала, обрывались: дальше по коридору был половик, а на половике песок не держится.
Вниз они не шли.
Я посидела на ступени, пока свеча не начала капать на руку. Потом поднялась, обходя свои собственные следы, чтобы не испортить чужие, и записала: «Комнат 5, жилых 3, закрыто 2. Живут трое. Следов на лестнице четыре пары. 4-я: узкий башмак, каблук стоптан наружу, глины нет. Вверх есть, вниз нет. Зеркало перевёрнуто, замок не тронут».
Ниже оставила место для имени.
* * *
Ночью я не спала, а сидела у окна в пальто, не зажигая свечи. Липа в окне была чёрная, кладбище за ней серое, небо ещё светлее, и луна стояла над стеной ровно, как печать.
Фонарь показался во втором часу. Шёл он от караульни, низко, на уровне колена, и качался в такт шагу. У липы остановился. Человек с фонарём поставил его на землю, и я увидела руки, рукав, потом всего Тибо Мора, когда он нагнулся.
Он снял с ямы щит. Аккуратно, двумя руками, сначала приподнял за край, потом отвёл в сторону и положил на траву, не бросая. Взял фонарь, присел на корточки у края и посветил вниз. Сидел долго. Я считала, потому что ничего другого не оставалось: дошла до двухсот и сбилась.
Потом он поставил фонарь, поднял щит и положил на место.
Я спустилась по главной лестнице, держась у стены, где ступени не скрипят; побелка под ладонью была шершавая и холодная. Шла в обход своих же следов, по памяти: в темноте их было не видно. Во дворе было так холодно, что воздух пах железом, и трава под ногами оказалась мокрой, как днём, хотя дождя не было. Он слышал меня от самого крыльца, это было видно по спине, но не повернулся и не ушёл.
Щит лежал как днём. Сучок-запятая смотрел хвостом к стволу. Доска легла в ту же вмятину на глине, в которой лежала утром, ни на палец в сторону.
— Вы это каждую ночь? — спросила я.
— После дождя смотрю чаще.
— Там вода, — сказала я. — Вчера была вода. Сегодня?
— Есть.
— Сколько?
— По щиколотку.
— Вчера было больше.
— Земля берёт.
Я подошла к куче вынутой земли. Буквы на табличках он вырезал глубоко: «Вета Мор», «Рагна Мор». Вторую яму он ещё не открывал при мне. На краю её щита лежала короткая доска, свежая, светлее остальных; возле колышка темнела вдавленная ладонью глина.
— Край осыпался? — спросила я.
— После ливня.
Он посветил на место, куда ложился щит. Вода размыла стенку; под новой доской стояла подпорка. Это объясняло свежую землю. Ни табличек, ни пустых ям оно не объясняло.
На кладбище не было ни звука, кроме фонаря: в нём тонко шипел фитиль.
Он проверял щит без спешки, как сапожник проверяет колодку. От привычной точности ремесла здесь становилось только тревожнее. Я подождала, пока он отойдёт от края, и спросила прямо:
— Это вы копали?
— Так уговорились.
Он сказал это сразу, без паузы, и я не сразу поняла, что услышала. Ни «нет», ни «не открывайте». Он подтвердил, что копал, но я не знала ни времени, ни второй стороны этого уговора.
— С кем?
Тибо Мор поднял фонарь. Свет прошёл по табличкам, по кучам земли, по щиту, по моим ботинкам и вернулся к нему в руку. Он постоял, словно отмерял ответ, и пошёл к караульне. Это был отказ. Я так и записала потом, в комнате, при свече.
Только сначала постояла у ямы ещё немного, одна, и щит не тронула. Мне хватило того, что я видела, как он это делает.
В блокноте на странице вопросов я дописала: «Укрепляет края после дождя. Сами ямы оставляет открытыми». Ниже:
«Яма у липы, под щитом. Вода по щиколотку, вчера больше. Проверяет ночью, ок. 2 ч. Щит кладёт на прежнее место точно, сучок к стволу. "Так уговорились". С кем — не ответил».
И ещё ниже, мельче, потому что для ведомости это было лишнее:
«Смотрит долго. Что проверяет, кроме воды, не сказал».
Вблизи я заметила, как он устал: поднимая фонарь, перехватил дужку второй рукой. Днём над оградой он двигался легче. Мне захотелось спросить, когда он спит. Я рассердилась на себя за этот вопрос прежде, чем произнесла его. Вета наняла меня совсем для другого.
Зеркальце так и лежало на умывальнике лицом вниз. Я его не тронула. Положила рядом медяк, ребром к латунному краю, вплотную, чтобы крышку нельзя было поднять, не сдвинув монету, и легла.
Утром я собиралась выяснить, кто в этом доме поворачивает зеркала. Пока оставалось смотреть, не сдвинется ли медяк, и не слушать шаги на лестнице.
Глава 5. Особая форма
Медяк лежал там, где я его оставила: ребром к латунному краю. Вокруг него пыль на мраморе была ровная, без мазка. Ночью зеркальце не поднимали. Я перевернула его сама.
Из латунной рамки на меня глянула женщина тридцати пяти лет, не спавшая до трёх и собиравшаяся второй раз за два дня расписаться под словом «супруга». Щёки бледнее, чем вчера, складка у рта глубже. Я закрыла крышку и сунула зеркальце в карман.
Вчера у четвёртого окна мы подали заявления. Сегодня предстояло явиться ещё раз, подтвердить согласие и получить запись. Подряд лежал в портфеле, отдельно от брачных бумаг. Я несколько раз перекладывала их, пока не рассердилась и не перевязала каждую пачку своей тесьмой.
* * *
В Палате пахло сургучом и мокрыми рукавами, от печки тянуло горелой бумагой. Черновиками её топили, сколько я себя помнила. Тибо придержал тяжёлую дверь, пропуская Мирона, Лушу и меня, вошёл последним и встал у стены.
Меня узнали сразу. Старший по выдаче, которому я три года назад вернула ведомость с одиннадцатью поправками, поднял голову от стола и опустил её обратно. Писарь из третьего окна, с которым я пять лет делила чернильницу, кивнул так, что этот кивок можно было потом выдать за покашливание. Никто не подошёл. Три месяца назад я ушла со службы сама, не подписав сводку без приложений. По тому, как писарь опустил глаза, я поняла: помнил, какую именно.
— Госпожа Керн, — сказала дама у первого окна, не поднимая глаз. — По делу или по старой памяти?
— По делу, — сказала я. — Старой памяти у меня на эту Палату и так больше, чем нужно.
Она записала что-то, к нам не относящееся, и больше на меня не смотрела.
Отец Мирон сел на скамью рядом с Лушей и заговорил о том, как прежде браки смотрителей вписывали на пергаменте. Она слушала, опустив глаза на свои войлочные башмаки.
Свищ открыл заслонку ровно в девять. Писарю было двадцать четыре года: худой, пальцы в чернилах до второго сустава, воротник застёгнут на все пуговицы. Он переводил взгляд с двери на книгу и обратно. Перед ним лежал бланк. Обычный брачный бланк в Палате серый, в одну сторону, с двумя столбцами. Этот был длиннее на ладонь и разлинован в три.
— Форма, — сказал Свищ.
— Вижу, — сказала я. — Чем она особая?
— Графой.
— Какой?
Он повернул бланк ко мне и подвинул по стойке, не отпуская угол. В обычной форме третьей строкой идёт «местожительство супруги», и туда пишут улицу и дом. Здесь на этом месте стояло: «Принадлежит дому». Рядом было пусто, и свободного места оставили ровно на три слова.
— Брак смотрителя, — сказал Свищ. — Служебный дом. Супруга вписывается по дому.
— Это я понимаю.
Он взглянул на дверь. Там никого не было, только сквозняк шевелил объявление о новых сроках подачи.
— Нет, — сказал он.
Он посмотрел на Тибо. Тот не отвёл глаз.
— Прочитайте ей всё, — сказал он.
Свищ подвинул лист дальше. Я прочитала. Служебный дом, семейный лист, право пользоваться книгой, обязанности по особому уставу. Самого устава к бланку не приложили.
— Мне нужна копия этого устава, — сказала я.
— Запросите в архиве.
Я поставила просьбу на полях своего экземпляра. Заказчику я велела бы дождаться устава; себе обещала потребовать его сразу после записи. Заявление о браке можно было забрать и сейчас. Я положила ладонь на портфель, где лежали Ветины бумаги, и осталась у стойки.
— Свидетели, — сказал Свищ.
Отец Мирон назвал себя полностью, с саном и приходом. Луша подтвердила имя, возраст и то, что служит в доме по найму. Свищ сверил вчерашние строки, затем спросил нас с Тибо по очереди, свободны ли мы и вступаем ли в брак по своей воле.
— Да, — ответила я.
Тибо ответил так же. На этот раз я смотрела на него: он произнёс своё согласие без промедления, но пальцы на стойке сжались. Свищ подал Тибо перо. Подпись вышла короткая, с наклоном вправо. За регистрацию он заплатил сам; писарь отсчитал сдачу на край бланка, и ни одна монета не попала в мой портфель.
Свищ заполнил графу дома и прочёл запись вслух, чтобы слышали свидетели:
— Керн Лидия, вольный ревизор, — сказал Свищ, — вносится в Реестр супругой смотрителя Мора Тибо. Из дома Мора.
Он поднял на меня глаза. Впервые за утро.
— Полным именем, — сказал он. — Не Керн Л. Полностью. Как в метрике.
— Зачем?
— Так в форме.
Я проверила строку, прежде чем взять перо. Фамилию оставляла свою; в графу дома уже вписали его. Написала полностью: «Лидия Керн». Казённое перо цепляло бумагу, и точка вышла с коротким хвостом. Мне хотелось, чтобы подпись вышла аккуратнее, хотя исправлять в ней было нечего.
Свищ присыпал запись песком, стряхнул его в ящик и повернул книгу к себе.
— Ходатайство по статье сорок первой, — сказал он, глядя на дверь, — примем от вас. С сегодняшнего дня.
— Хорошо.
— Это одно, — сказал он. И закрыл рот.
— А второе?
Он промолчал. Три слова в строке «принадлежит дому» мне не нравились. Я получила право действовать от своего имени, но подписала и ссылку на непрочитанный устав. Следовало добиться его прежде. Я посмотрела на Тибо. Он смотрел на запись. Мы стояли в ней рядом, на одной странице, строкой ниже записи о том, что прежний брак прекращён смертью супруги. Оба знали, что это подряд: я выполняю работу, он даёт мне для неё право. Я смотрела на соседние имена, пока писарь не убрал книгу.
* * *
Копию записи о смерти постороннему не выдавали. Право протеста у меня теперь было, а для немедленной выдачи нужно было отдельное требование заявителя. Я попросила Тибо подписать оба: о Вете и о Рагне.
Он сел к боковому столу, заполнил бланки и придвинул их мне.
— Это только на копии? — спросил он.
— Пока на копии. Отменять запись я вслепую не стану.
Он кивнул. По его лицу я не поняла, какого ответа он ждал. В требовании узнала расстояние между буквами: вчера я полдня читала его караульную книгу.
Свищ подержал бланки в руках и положил под книгу.
— Копии — через три дня.
— А записи посмотреть сегодня можно?
— Они в выдаче. Скоро старые дела перенесут в подвал.
— Когда?
— Через два дня. А меня, может, раньше переведут. Во вторую контору, за реку.
Он сообщал срок, глядя мимо меня, на человека в сером пальто. Тот сидел возле двери с самого утра и к окнам не подходил.
Свищ попросил даму у первого окна присмотреть за заслонкой и ушёл. Я стояла у бокового стола и слушала, как в печке потрескивают черновики. Десять лет этот звук сопровождал мою работу. В одной из папок наверху до сих пор лежал акт, за который я получила благодарность: полнота погребальных ведомостей старой стены. Я помнила светлую тесьму, свои инициалы на сгибе, итог без ошибок. Номеров первичных заявлений я тогда не выписала.
Свищ вернулся с двумя листами в обложке.
— Полчаса. Из выдачи не уносить. И вы не от меня.
— Я пришла по своему делу.
— Вот так и говорите.
Он ушёл к окну. Я раскрыла обложку, поставила рядом Ветину квитанцию и сразу проверила заголовки. Передо мной были реестровые записи, составленные писарем со слов и бумаг заявителя. Самих заявлений здесь не было.
Первый лист относился к Вете: три года назад, осень, тридцать один год. Второй — к Рагне: полтора года назад, весна, двадцать три. В обоих основанием значилось заявление супруга, причина — «по болезни». Свидетелей переписали в соответствующие строки. В обоих листах стояла отметка об уплаченной погребальной пошлине. Вопрос у Рагниного платежа я наконец могла убрать. Ни осмотра, ни врача форма не требовала.
Ниже, отдельно отчёркнутая, шла графа «Где погребён».
У Веты она была пуста. У Рагны тоже.
Я подняла первый лист к окну. В пустом месте не было заметно ни скобления, ни подчищенного ворса. Второй выглядел так же. Следов исправления я не видела; большего в выписке не написала.
— В приложениях были места погребения? — спросила я Тибо.
— Нет.
— Вы подали без них?
— Да.
Он стоял за моим плечом. Я повернулась, и ему пришлось отступить, чтобы мы могли смотреть друг другу в лицо.
— Тогда почему Палата взяла пошлину за погребение?
— Её потребовали с пакетом.
— А вы уплатили.
— Да.
Я вернулась к столу. Пошлина имела сумму и основание, пустая графа — место на листе. Их можно было предъявить; причину его согласия ещё предстояло выяснить.
Квитанция была заполнена мелкой ровной рукой. Я положила возле неё сегодняшнее требование Тибо: некоторые буквы походили, особенно короткие соединения, но торопливый бланк и старая запись различались нажимом. В караульне образцов было больше. Я собиралась вернуться к ним, имея перед глазами выписку, а не собственную память.
В реестровых листах писарская рука была другая. Под именами свидетелей стояли отметки о принятии подписей; сами подписи следовало искать на заявлениях. Одно короткое имя повторялось в обоих листах. Вторую букву я прочла двумя способами и поставила крестик у своей выписки: сверить по первичному листу.
Тибо наклонился посмотреть.
— Что отметили?
— Повторного свидетеля. Вы помните его полное имя?
Он прочёл строку и медленно выпрямился.
— По этой бумаге не скажу.
Я хотела спросить, по какой скажет, но Свищ уже шёл к столу.
— Время.
Я убрала квитанцию, дала ему собрать оба листа и попросила разыскать исходные заявления с подписями, а заодно книгу их поступления.
— В старых связках, — сказал он. — Запишите в требовании. Иначе вам дадут то же самое, только набело.
Я дописала. Он принял лист, прочёл и не стал обещать.
В блокноте осталось: «В обеих записях место погребения пусто. Основания: заявления Мора Тибо; сами заявления не предъявлены. Один свидетель повторяется, имя проверить, крестик мой. Сопоставить с первичными листами. Отдельно — квитанцию с караульной книгой».
Когда мы выходили, я пропустила вперёд Мирона и Лушу. Тибо снова придержал дверь, и с улицы потянуло мокрым камнем. Человек в сером пальто поднялся со скамьи и пошёл к лестнице на второй этаж, где сидело начальство. За всё утро к окнам он так и не подошёл. Я записала пальто: ни имени, ни дела у меня не было.
На ступенях Тибо сказал:
— Мне в обход.
— Я в контору.
Он кивнул, и мы разошлись в разные стороны.
* * *
В конторе на Чернильной было холодно. Часовщик за стеной что-то настойчиво заводил и не мог завести. Я зажгла свечу, села за стол и открыла книгу расходов. За три месяца вольной практики у меня прибавилась новая привычка: каждый день отделять заработанное от полученного.
В графе «получено сегодня» я поставила прочерк. Ветину плату вывела в обещанное: аванса она не давала. Задержала перо над строкой — больше писать было нечего. Книгу всё же оставила раскрытой. Пока она лежала передо мной, можно было считать, что я занята обычным расчётом.
У окна суконщик с нижнего этажа ругался с возчиком: намок край тюка. Я узнала голос и почти обрадовалась. Тюк можно было развернуть, сосчитать ущерб и сторговаться. Я прикрыла книгу расходов, прежде чем начать подсчитывать чужой суконный убыток вместо своего дела.
Чернила с пальцев я смывала над тазом, который держу у двери. Вода была ледяная, мыло старое, руки покраснели. Под рукавом, на левом запястье, я увидела полосу.
Полоса шла ровно по кругу запястья, бледнее кожи вокруг, как след от снятого браслета. Браслетов я не носила: в Палате ими цепляешь края листов. Утром, когда я застёгивала манжеты, её не было.
Я потёрла её большим пальцем. Потом мылом. Потом щёткой для ногтей, сильно, пока вокруг не покраснело. Красное легло вокруг полосы, а сама полоса не покраснела нисколько. Она осталась бледной, как бумага, с которой свели строку. Я вытерла руку, поднесла к свече и смерила полосу линейкой, на которой отмечаю поля. Ширина полосы оказалась тремя делениями линейки. По краю она не расплывалась. Она не болела, не чесалась, ничем не пахла и не была на ощупь ни холоднее, ни теплее.
В голове у меня было только одно, и не своим голосом. Свищ, вслух, для зала: «Из дома Мора». И его «нет», когда я сказала, что понимаю.
Я застегнула манжету, потом расстегнула опять. Полоса осталась на месте. До вечера я могла бы сидеть здесь и смывать её, каждый раз убеждаясь в одном и том же. Вместо этого убрала щётку, взяла бумаги и пошла обратно к старой стене.