
Рустам Балагутдинов
Дом, который не спит
Глава 1
Мужчина почесал голову, глядя на уходящую Аврору. Она шла по проходу между скамьями неторопливо и бесшумно, как ходят те, кто привык, что под ногами ничто не должно скрипеть: невысокая, узкоплечая, в конопляном плаще, перехваченном на талии ремнем. Капюшон она не надела, и темные волосы, небрежно стянутые на затылке, шевелились от сквозняка. Лицо у нее было узкое, светлое, с едва заметным розоватым оттенком, будто она только что вышла из бани и еще не остыла, и такие же розоватые руки, которые она держала сложенными перед собой, как монахиня или человек, которому нечего делать с руками. У дверей она не обернулась. Створка, висевшая на одной петле, скрипнула, выпуская ее на улицу, и закрылась, а через мгновение по ту сторону порога что-то тихо шевельнулось, как шевелится дым, если его тронуть. Сквозь щели в створке пробивались полоски закатного света, красноватые, как угли, и ложились на плиты пола длинными полосами, которые медленно ползли к алтарю. Куда она отправилась, мужчина не спрашивал. Не спрашивают же, куда по вечерам уходит кошка.
И все же он никак не мог понять одного — как она могла не упиваться разрушением, которое причиняет война всем этим людям?
Вот он, к примеру, вполне доволен всем этим кровопролитием. Это же так будоражит, когда две армии сталкиваются между собой и победа оказывается на стороне того, кто сильнее, проворнее, смекалистее; на стороне того, кто ее заслужил. Мужчина и сам любил всякие стычки и драки. Никогда не отказывался от того, чтобы помериться с кем-то силами. И на войну смотрел так же.
«В чем же твоя загадка, Аврора?» — пронеслась в его голове мысль, а за ней следующая: «Что, если она недоговаривает или сама не знает, что говорит?»
Опершись плечом о косяк, он решил прокрутить в голове ту часть их разговора, где речь шла непосредственно о войне. Стоять так было удобно: от главных дверей церкви открывался вид на весь неф, на разбитый алтарь и на боковую дверь, а дверь, как известно, лучшее место для человека, который хочет думать и при этом делать вид, что охраняет.
«Я спросил ее, где она была. Сказал, что перед отъездом ее обыскался Отец. А она мне и отвечает, что наткнулась на поле битвы. Очередное в этой двухлетней войне. Сказала, что было много мертвых людей. Причем как сказала — явно с отвращением. Спросила о том, когда закончится война. А я ей на это и отвечаю, что война, мол, для нас благоприятна. Так Отец говорит, и так, следовательно, думаем мы. На что она говорит, что против войны ничего не имеет. Против войны в отвлеченном, видимо, понятии. Говорит, что если бы та происходила далеко и не затрагивала ее жизнь, то она была бы равнодушна. И я спрашиваю: чем тебе война не нравится, кровавая, что ли? А она: просто она так близко, мне страшно выходить на прогулки. И добавляет: что, если меня возьмут в плен или просто убьют чужие?»
— Здесь решительно что-то не сходится… — произнес он, поднимая глаза к потолку, где в прогоревшей кровле зияла дыра с клочком неба, и продолжил свой монолог, только на этот раз размышляя вслух, бормоча себе под нос: — Почему война благоприятна для нас? Так говорит Отец… И мы его слушаемся. Пока идет война, мы можем совершать налеты на деревни, и никто не заподозрит конкретно нас — скажут, что неприятель, мол, поработал. Пропажу местных жителей тоже спишут на это. Скажут что-то вроде — в плен забрали. Да и правы будут, в плен забрали; только не вражеская сторона, а мы — мы забрали. А что она говорит? Что ей неспокойно. Почему она боится, что ее заберут в плен и… как ее могут убить? С чего такому страху-то быть? Ну, допустим, заберут ее в плен, и что дальше? Она же легко может обратиться дымом и сбежать таким образом. Нет, это мне решительно не понятно. А то, что ее убьют? Ну кто может убить ее? Она легко может закончить схватку даже с сильным противником — лишив того жизни по мановению руки. Ну допустим, противник не один — что тогда? Насколько мне известно, она может выкачивать силы хоть из толпы людей. А отряд солдат, хоть и ощетинившийся мечами да щитами, все равно остается, в сущности, толпой простых людей. Нет, я бы понял, если бы это был отряд Инквизиции, где нашелся бы артефакт, подавляющий магию. Или какой-то рыцарский орден, занимающийся специально гонением ведьм да колдунов. Но даже так, что ей реально может угрожать? Она же девушка, на солдата не похожа. Ничего серьезного с ней не сделают. А как она закончила разговор? Сказала, что солдаты ее не страшат. И я в это верю, об этом и я говорю, что не могут ее страшить солдаты. Она добавляет, что ее страшит то, что они наводят суету. Признается, что ей нравится спокойствие, безмятежность и предсказуемость. А война это все у нее отбирает.
— Что ты там себе под нос бормочешь? — раздалось сбоку.
Из боковой двери, ведущей в ризницу, вышел юнец и остановился на пороге, скрестив руки на груди. Выглядел он лет на двадцать, хотя таким числам в их семействе доверять не стоило: худой, юркий, с острым лицом и черными вихрами, торчавшими как попало, и с глазами, которые бегали по сторонам, словно что-то выискивая. Даже стоя на месте, он создавал впечатление, что в любой миг может сорваться и побежать. Одет он был в простую рубаху и штаны, пыльные до колен, — видно, обходил двор и осматривал заднюю стену.
— Как-то не похоже, чтобы ты бдительно охранял вход в наше убежище! — добавил он.
— Да так, Ренье, задумался, — ответил мужчина. Это был Гаспар: на вид лет тридцати пяти, плотный, широкоплечий, с короткой шеей, темной щетиной и лицом, которое от природы казалось недовольным, — губы сжаты, брови сдвинуты, а взгляд тяжелый, как у человека, которому все время кажется, что его недооценивают. За поясом у него торчал клинок, к которому он, по-видимому, давно привык и о котором давно не заботился. — Все никак к решению прийти не могу. А что касается убежища, то я все еще верю, что случайный путник к нам не забредет… а если и забредет, то его будет слышно издалека, и я, поверь уж, буду готов к теплому приему.
Их убежище на деле оказалось старой церковью в опустошенной войной деревне. Читатель, быть может, представил себе нечто величественное, со шпилем, витражами и колокольней, но церквушка была из тех, что строят в деревнях, когда на храм Божий денег набрали, а на красоту нет: приземистая, с двускатной крышей, с одним окном над дверью и тремя по бокам, ни шпиля, ни витражей, а вместо колокольни — деревянная звонница, сколоченная сбоку на скорую руку. Зато стены ее были кирпичные, толстые, выбеленные известью, и потому, когда прошедшая здесь солдатня пожгла остальные домишки, церквушка выстояла против огня. Пострадал только цвет: кое-где на внешних стенах по белому расползлась копоть, и церковь выглядела теперь как человек, который вышел из бани и тут же чихнул в сажу.
Внутри было сумрачно и пахло дымом, холодной золой и чем-то кислым, чему названия подбирать не хотелось. День клонился к вечеру, и свет проходил через выбитые окна косыми полосами, в которых медленно кружилась пыль. Пол был выложен неровными плитами, в щелях между ними застряла солома. Скамьи — длинные, грубые, без спинок — стояли двумя рядами, но часть их солдаты изрубили на растопку, и от них остались щепки да ножки, торчавшие, как кости. Алтарь, каменный, с простым резным ободком, разбили: плита раскололась, подсвечники унесли, а чаша для священного огня, которая в таких церквях горит день и ночь, лежала опрокинутой, и серый пепел из нее рассыпался по полу широким веером. Над алтарем на стене еще виднелся знак веры — языки пламени, расходящиеся в разные стороны, вырезанные в дереве; позолоту с них содрали, и они остались темными и голыми, как ребра.
Деревня вокруг была под стать. Черные остовы домов стояли вдоль улицы, как зубы, оставшиеся у старика, а посреди площади, там, где когда-то был колодец, лежало то, что осталось от крестьян. Солдаты сложили их в одну кучу и подожгли, и теперь над площадью стелился серый, жирный дым, который к вечеру не уходил, а оседал. Гаспар с Ренье старались туда не ходить: не из брезгливости, а потому что для их целей эти люди теперь были бесполезны, а смотреть на бесполезное им, людям практичным, не хотелось.
Здесь они сидели, дожидаясь возвращения лорда Морвена — отца «семейства». Он должен вернуться и отдать приказ: наступать на соседнюю деревню или сворачивать кампанию. Дело в том, что они не успели ничем поживиться в этой деревне: крестьян забили солдаты. А они изначально планировали понабрать себе рабов для кормежки и утащить в свою горную крепость.
— А ты, Гаспар, проницателен, как всегда! О чем думаешь-то? — спросил парень, усаживаясь на уцелевший обломок скамьи напротив разрушенного алтаря.
— Да все о нашей принцессе…
— О леди Морвен? А что с ней?
— Да не нравится ей война. Говорит, мол, спокойствие нарушает. И мне кажется, что тут дело не в том, что война кровавая сама по себе, не в том, что стороны несут колоссальные потери. Кажется, на сами жизни солдат ей плевать. Просто…
— Я хоть и не общался с леди Морвен непосредственно, — перебил Ренье, — но давно заметил за ней… особенность. Она сторонится наших шумных посиделок. Может, война для нее что-то вроде такой посиделки? Вот и бесится с этого. Или вот еще, помнится мне случай, когда я только обратился, она подозрительно ко мне относилась — словно я лишний, чужак, как будто для меня не было места в ее глазах. Но потом, когда она меня узнала получше, когда я стал читаемым, — она успокоилась. Может, и с войной так же? Она просто не знает, как себя вести, когда идет война. Она-то к ней не привыкла. Да и я, надо сказать, не привык.
— А что к ней привыкать? — недоуменно спросил Гаспар. — К войне привыкать не надо, надо просто пережить ее. Да и мы же не участвуем ни в какой войне, мы просто наблюдатели. Вот!
— Ну не сказал бы, что мы просто наблюдаем… Мы пользуемся плодами этой войны. Сколько деревень мы так обокрали? Сколько народу в темницу загнали?
— Ну это да… ладно. Но все равно, война же благо выходит — для таких, как мы… А она говорит, что ей нравится спокойствие, безмятежность и предсказуемость.
— А тебя все не отпускает, я смотрю. Наверняка еще перед сном будешь все это в голове прокручивать? Относись к этому проще. Ну не нравится ей война, и ладно, а почему, собственно, должна нравиться? Главное, чтобы она свое дело делала. А насчет последнего, что ты сказал, — то здесь и весь ответ на твои умственные потуги. Война, значится, не спокойная, не безмятежная и не предсказуемая; потому принцессе и не нравится. Как я уже и говорил — она привыкла к мирной обстановке. Мне кажется, ты все усложнил, как всегда, такой из тебя философ выходит.
— Она только недавно с такой разведки вернулась… — мужчина запнулся. — Подожди! Я что-то слышу… снаружи!
Они с Ренье подбежали к дверям церкви и стали вслушиваться. Снаружи раздавались голоса.
«Мародеры», — подумал парень. И вправду это были они. Отчаявшиеся люди, ищущие, чем бы поживиться во время войны. Они вошли в церковь, и в проеме дверей, на фоне низкого оранжевого света, стало видно, что их было человека три. Первым шел тучный, краснолицый, с пухлыми пальцами, на одном из которых тускло блестел перстень — потемневшее серебро с мутным красноватым камнем. Следом — самый низкий, узкоплечий, с быстрым взглядом человека, привыкшего говорить раньше, чем думать. Замыкал шествие высокий, сутулый, с длинными руками и одним глазом, который косил в сторону, как будто искал, откуда придет беда. Все трое были небриты и пахли дорогой, потом и чужим железом. Вооружены слабо: мечи, наверное, подобрали с трупов — у одного клинок был в ржавчине, у другого в зазубринах, а у третьего и вовсе оказался не меч, а длинный нож для разделки туш. Похожи на крестьян, на городских не тянут. Доспехов на них нет. Значит, точно не рыцари, да и на солдат не смахивают.
— О, посмотрите, кто у нас тут прячется! Никак товарищи по нашему делу. Ну, признавайтесь… значится, что нашли, есть чем поживиться? — с порога начал тучный мужчина. — Ну… чего молчим?
— Гаспар, позволь я объясню ему, — спросил парень, глядя на своего названного брата, и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Дело в том, что солдаты, прошедшиеся по этой деревне, все добро с собой прихватили и даже церковь не пожалели, разрушили алтарь. Прямо святотатцы. Так что нет, ничего мы не нашли, но если вы найдете что-то для вас ценное, то смело забирайте — мы против не будем.
— Что ты такое… Ренье, мы же можем…
Мужчина хотел сказать, что они вдвоем могут напасть на этих заблудившихся бедолаг — крови попить и т.д. Или связать их и сделать своими рабами. Но ситуация сложилась иначе. Ренье, хоть и был зверем по натуре, в таких случаях давал шанс людям поступить правильно. На этот раз под правильным поступком понималось, что мародеры должны, попрощавшись, развернуться и пойти своим путем. Вот так просто — без жертв и кровопролития. Да и к тому же веревок у них не было — связывать было нечем. То есть возможность была, конечно, но к ней упырь прибегать не хотел.
— А вы не похожи на наших! — заявил самый низкий мародер.
— Точно, одежда на вас слишком уж богатая, — поддержал его второй.
— Тише-тише, парни, — заявил их толстый лидер, — наверное, этому найдется простое объяснение. Мм, — выжидающе посмотрел он на двух «богачей», — говорите! И даже не смейте врать. Я это сразу почувствую. У меня, — он указал на свой перстень, — кольцо волшебное есть. Так что ложь я теперь всегда замечаю.
— Слушай, мужик… — начал было Гаспар.
— Милые люди, мы и вправду никакие не мародеры, — вклинился Ренье. — Мы здесь по другому важному делу! А грабим мы изредка и, можно сказать, для души.
— Да, у нас тут дело, — пробормотал Гаспар.
— Хм, интересно… И что это за дело? — спросил мужчина.
— А это вас точно не касается! — прорычал Гаспар, хватаясь за висящий на поясе клинок.
Заметив это, Ренье положил ему руку на плечо, приговаривая «спокойствие-спокойствие».
— Друзья! Мы же не хотим зазря проливать кровь. Наше дело такое. Мы… как бы это сказать помягче, чтобы до вас дошло? Ходим по деревням, и мы… набираем рабов из уцелевших крестьян. Такие дела!
Перстень ничего не сообщил своему хозяину. Обычно, если его владелец слышит ложь, перстень начинает жечь кожу. Ренье говорил правду. Он, конечно, сказал не всю правду. Он не сказал, что рабов они набирают в качестве скота. Но ни единого ложного слова он не произнес.
— Так значит — вы работорговцы, — сплюнул самый высокий из мародеров.
— Я бы так не сказал, — выпалил Ренье, — мы ими не торгуем!
— А нам, — процедил главарь шайки, — все равно! Рабство мы не уважаем. У нас с рабовладельцами личные счеты, — протянул он. — Так что несчастливый у вас выдался день, парни.
Мародеры схватились за оружие и пошли в сторону Гаспара, надеясь расправиться сначала с противником, представляющим, как им казалось, большую угрозу. Упырь достал из-за пояса свой клинок (ножен у него не было) и стал яростно отбиваться от шквала неумелых ударов. Вот одному из мародеров удалось полоснуть лицо мужчины, и они с еще большей силой набросились на него. Каково же было их удивление, когда тот, отпрыгнув назад, вытер кровь с лица, а раны никакой видно не было. «Как так?!» — подумал толстячок. Гаспар не был хорошим мечником и уж точно не владел искусством фехтования, а потому отбивался так же неумело, как враги наносили удары. В общем, они друг друга стоили как противники. Клинки со звоном сталкивались, разбрызгивая искры, и пыль, поднятая из-под ног, медленно оседала в полосах закатного света. И это была бы вполне честная дуэль, если бы не численный перевес. Одному удалось полоснуть упыря по шее, но тот лишь выдал кривую усмешку. На свету было заметно, как рана тут же начала затягиваться. «Нам его не одолеть! Он колдун…» — заиграла мысль в голове у самого низкого из нападавших.
— Ренье! — завопил Гаспар, явно вымотавшийся в ходе сражения.
— Да-да, сейчас, — выпалил юноша.
Ренье, до этого наблюдавший за дракой из темного угла, был явно недоволен тем, что о нем вспомнили. Выругавшись, он достал из-за пояса кинжал и сделал глубокий надрез на своем запястье. После этого он начал бормотать свою темную молитву. Он обращался к темным силам, прося дать ему сил. По прошествии нескольких секунд из его запястья хлынул кровавый поток и направился в сторону нападавших. Кровь завихрилась, вытянулась красной лентой и мгновение спустя превратилась в прочные путы, сковав мародеров, и те, потеряв равновесие, упали на пол. Путы не только связали их, но и выбили из них дух: все трое обмякли и затихли. Гаспар оттащил тела к стене, свалив их друг рядом с другом. Тучный раскинулся на спине, как перевернутый бочонок, самый низкий поджал ноги, а сутулый так и остался лежать на боку, косящий глаз закатился под веко. Красная лента, еще мгновение назад струившаяся в воздухе, потускнела и запеклась на их запястьях и щиколотках бурыми браслетами. В церкви остро и сладковато запахло железом. Рубаха на шее Гаспара пропиталась кровью, и он, недовольно оттянув воротник, обнаружил под ним гладкую кожу, на которой не осталось и следа от недавней раны.
Обессиленный в ходе ритуала Ренье растекся по скамейке. Он не хотел доводить до такого исхода. Вполне доброжелательно общался с мародерами — разрешил даже забрать все, что плохо лежит, а они… видите ли, против рабовладельцев выступают. Кривозубые. Это была магия крови — одна из простейших ее форм. Ничего другого молодой человек из магии крови до сих пор не выучил. Почему? Да потому, что обыденная жизнь не обязывала его становиться полноценным магом. Он был хорош в своей профессии. В своем звероподобном облике он становился страшным и быстрым, ловким и сильным и мог успешно загонять добычу в угол. Обычно он занимался тем, что «играл в догонялки» со своей жертвой. Особенно когда выходил на одиночную охоту. В этой форме он обладал отличным зрением и отменным чутьем и легко мог брать след. Когда же они совершали нападения на деревни, то он скорее был нужен, чтобы вселять в крестьян страх и лишать их мыслей о побеге. Бывало, самый смекалистый крестьянин намеревался убежать от напасти на коне; так вот, коня Ренье очень удачно догонял и стаскивал горемыку на землю.
А вот прибегать к магии крови он не любил. По вопросам магии лучше обращаться непосредственно к лорду Морвену — он опытный маг. Или на крайний случай — к леди Морвен: хоть у нее мало опыта, но она юное дарование. Однако, в отличие от Ренье, Авроре не нужно взывать к темным силам — магию она творит так же просто, как, например, дышит. Хотя ее арсенал и ограничен. Читатель уже знает, что она может обращаться дымом и на расстоянии похищать жизненные силы людей. Последнее она умеет делать буквально с самого рождения. А вот превращение в дым ей пришлось очень долго тренировать. Поначалу она всякий раз, как обращалась в дым, теряла одежду и после обратного превращения оказывалась совершенно нагая. Никто, конечно, не подсматривал за леди, но когда она призналась в своей проблеме Отцу, тот придумал изощренное решение. Он раздобыл где-то конопляный плащ — такой легкий и дышащий — и как-то зачаровал его при помощи все той же магии крови. Кровью Авроры он привязал его к ней, и теперь она, обращаясь в дым будучи одетой в него, при возврате человеческого облика сохраняла его на себе. Собственно, если без плаща она обращается в нежно-розовую дымку (цвета ее кожи), то с ним — в зеленовато-черный дым (в его цвет соответственно). Ренье после обращения тоже оказывается голый, но для него эту проблему никто решать не торопится. Он все же не принцесса клана и даже не леди — перетерпит неприятности.
Однако если читатель внимательный, то он может задаться вопросом: «А что, под плащом девушки нет другой одежды после воплощения?» Так вот, одежды и вправду нет (точнее, не было долгое время). Но я бы не сказал, что ее это заботит. Плащ опоясывается ремнем, который она обычно завязывает на талии, так что ничего не видно. Она, конечно, чувствует себя слегка обнаженной, но не чувствует себя неловко. Плащ ей нужен не из стыда, а чтобы соблюдать внешние нормы приличия, которые сама она не вполне разделяет. В последнее время она все чаще ловила себя на мысли, что истинная ее форма — дым, а тело лишь вторично. Нагота ее не смущает; смущает то, что окружающие могут счесть ее неприличной, — а в ее кругу, даже среди своих, обнаженными на людях ходить не принято: даже Ренье старался обращаться в человека в уединении. Полный комплект одежды (также зачарованной кровью) она надевает изредка, если, к примеру, необходимо осуществить вылазку в город или что-то в этом роде.
Очнувшийся мародер воскликнул:
— Какого?! Что вы сделали? Кто вы такие на самом деле?
Это был главарь. Он лежал на спине, прижатый к каменным плитам, с красным лицом, на котором застыло выражение человека, которому снится кошмар и который никак не может понять, что уже проснулся.
— Очнулся! — обрадовался Ренье, все еще сжимающий свое запястье, чтобы остановить кровь.
— Мы такие же люди, как и вы, со своими тараканами в голове. Хотя церковь считает иначе. Как она называет нас, братец? — спросил Гаспар и тут же прорычал: — Упыри!
— Так что да, мы упыри! — весело прощебетал Ренье. — Самые настоящие! Мы же предлагали вам мирный исход, почему не послушались?
— Так вы же эти работорговцы! — простонал мародер. — А мы клятву дали, что не дадим таким жизни.
— Ох, в этом и беда, что мы не обычные работорговцы. Гаспар, расскажи ему, зачем мы собираем рабов на самом деле.
— Зачем? — тупо уставился он на приятеля.
— Пусть знают, что их ждет… в самом ближайшем будущем. А это колечко я, пожалуй, оставлю себе, — сказал Ренье, снимая перстень с пухлого пальца. Перстень сошел неохотно, оставив на коже белую полоску, и Ренье, повертев находку в пальцах, надел ее на указательный, где она сидела свободно, как чужая.
— Да… это… не буду я. Хочешь рассказывать — делай, но сам.
Ренье вздохнул и начал:
— Мы привезем вас в нашу горную крепость, где бросим в темницу. Каждый день к вам будут приходить… люди и сцеживать кровушку. С каждого немного, ровно столько, чтобы вы не умерли… скажем, один бокал с человека. И так будет продолжаться каждую неделю. Если вы откинетесь, то вас выбросят, а на ваше место начнут искать новых «добровольцев». Ах да… мы обещаемся вас кормить и поить, пока вы послушно играете роль наших пленников. Сами мы рабскую еду не едим, а утоляем голод и жажду исключительно кровью. Вы бы знали, насколько она питательна при должном подходе! Восполняет к тому же магические силы у кого они есть — снимает магическое утомление, вернее. А все это работает, потому что у нас у всех есть контракт с темными силами. За наши силы мы должны приносить им жертву. И не так, что можно принести коллективную жертву и дальше жить. Нет, на каждого… упыря своя жертва и соответствующий ритуал. Исключение — наша принцесса и Отец: ей жертвы приносить не обязательно, как и ему. Наш Отец контролирует весь процесс, и он отвечает головой за поступление все новых и новых жертв. Он единственный имеет непосредственную связь с темными силами, а потому выступает в качестве координатора, что ли. Ему процент капает с каждой индивидуальной жертвы. Вот. А наша принцесса с самого своего рождения особенная. Наш Отец устроил какой-то кровавый ритуал перед рождением доченьки, и вроде поэтому ей жертв приносить не надо. Наверное, пообещал что-то вроде того, что пусть дочь родится такой и сякой, а мы всю нашу жизнь будем тебе жертвы приносить. Ну, это только мои догадки.
Тем временем очнуться успели уже все мародеры, и все слушали Ренье. Можно сказать, они даже увлеклись его рассказом. Они не пытались сбежать, понимали — бесполезно. Так что в молчании приняли свою участь.
— А как вы, парни, относитесь к войне? — спросил Гаспар, заметивший, что все мародеры очнулись.
И тут между ним и пленниками завязалась вынужденная беседа. Правильно Ренье в диалоге с ним подмечал, что тот и перед сном будет прокручивать в голове мысли о войне. Гаспар часто как бы застревает на одной теме, на одной мысли и в течение долгого времени может к ней все возвращаться и возвращаться. Он из тех людей, которые по ходу дня вспоминают какую-то свою неудачу — то, что им, в крайнем случае, кажется неудачей, — и проигрывают в сознании слышанные реплики и фантазируют о новых, которые могли бы случиться, если бы они ответили как-то иначе. И там, где тот же Ренье мог давно закрыть тему и забыть о ней, Гаспар никак не решался с ней проститься.