— Хорошо… Представьте, что есть у нас человек. Он обладает знаниями кузнечного ремесла, умеет шить одежду и, скажем, любит рыбалку. Так вот, в ходе эманации из него выделятся следующие аспекты: человек-кузнец, человек-швея и человек-рыбак. Они могут действовать независимо друг от друга. Но будут продолжением все того же человека, который все это в себе содержал.
— А что тогда остается у этого человека после… этой… эманации? Неужели он больше не может ни ковать, ни рыбачить, ни шить? Чем же он занимается?
— Чем занимается… не знаю. Это отдельный момент, который стоит проработать адептам этих учений. Если бы был я человек и отдельно я Инквизитор, то… Нет, не смогу сформулировать. Простите.
— А как быть со злом и темными силами? Это тоже есть аспекты единого бога?
— Тут вопрос уже больше даже не религиозный, на мой взгляд, а философский. И разные еретические учения тут раскрываются по-своему. Одни говорят, что главный бог — хороший бог и покровительствует всему хорошему… Грубо говоря. А все плохое исходит от некой иной силы. Другие добавляют, что если наш бог только хороший — то непременно должен существовать не наш, темный бог, который тоже разделен на аспекты. То есть в первом случае у нас имеется противостояние благого бога и неведомой темной силы. Во втором случае — противостояние двух богов, светлого и темного. Однако примечательнее всего третий случай. Адепты некоторых учений утверждают, что добро и зло хоть и являются противоположностями, но исходят из одного источника. То есть у нас нет хорошего и плохого богов — а есть один бог, который содержит в себе и хорошее, и плохое и распадается на соответствующие аспекты. По долгу службы я не могу выражать симпатии этим учениям, и все они мною рассматриваются исключительно как случаи ереси. Пока Церковь не решит этот вопрос как-то… — Инквизитор так долго говорил, что у него язык стал заплетаться, и последнюю мысль он так и не смог оформить.
Дав другу возможность отдышаться, судья Тренн добавил от себя следующую мысль:
— Получается, с точки зрения одной из ересей, невозможно отвернуться от бога и его пути. Потому что кем бы ты ни был — защитником людей или подлым преступником, ты так или иначе соотносишься с каким-нибудь аспектом единого бога. И если Церковь сделает это частью канона, то значительно усложнится и моя работа. Я ведь опираюсь, как и Вы, на категории богоугодного и не богоугодного. И четко знаю, что, скажем, действие во имя спасения человека — есть богоугодное действие. А убийство — нет. Что же будет, если эта ересь распространится на Церковь? Страшно и подумать… На что тогда опираться при вынесении приговоров? На какие законы?
Тут Инквизитор, собравшись с последними силами, ответил:
— Стало быть, в таком случае, будет судья на стороне добра и судья со стороны зла — и они будут вести «сражение». У кого будет больше доказательств правоты своей позиции — тот и выиграет судебное дело. Конечно, мысль, что зло исходит от единого бога, как и добро, — удручает.
Ехать друзьям было еще долго. Их зачем-то вызвали в Тойн, в этот портовый город. И то, что понадобился представитель светской власти наряду с представителем власти духовной, было интересно; обещало интересный случай. Судью Тренна вызвали еще и потому, что он был отличнейшим детективом и до того, как начать выносить приговоры преступникам, лично занимался их ловлей. Инквизитора же вызвали из столицы, потому что дело, видимо, затрагивало как-то учение Церкви.
К выбеленной, опаленной церкви приближалась статная фигура. Это был лорд Морвен: высокий, прямой, лет пятидесяти на вид, с проседью на висках и спокойным лицом человека, который никогда не повышает голоса, потому что в этом не бывает нужды. Темный дорожный плащ, застегнутый серебряной фибулой, колыхался на ходу, а шаги были мерными, без спешки, как будто он гулял по собственному саду, а не по деревне, где еще дымились остовы домов.
— Господа! — воскликнул он, открывая двери. — Пора возвращаться домой, — погодя добавил: — Вижу, вы собрали улов…
Гаспар, Ренье и Аврора повели каждый по пленнику. Они вышли из церкви следом за Отцом. Во дворе, на сером предрассветном свету, послышалось непонятное бормотание, и мародеры начали обращаться в породистых скакунов, теряя разрывавшуюся одежду. Тучный стал тяжелым гнедым жеребцом с тревожно прижатыми ушами, низкий — вороным, поджарым и нервным, высокий — серым, в яблоках, длинноногим, с тем же косящим глазом, что остался ему от прежней жизни.
Все сели на лошадей, кроме Авроры. Она обратилась в дым и словно бы растаяла в пасмурном небе. Всадники направились прочь от церкви, прочь от деревни — в сторону родного замка. Аврора, свысока следя за ними, летела вослед.
Глава 3
Горная крепость лорда Морвена совсем не походила на те замки, которыми принято пугать детей. Читатель, ожидающий от жилища упырей черных шпилей, летучих мышей под стропилами и вечно хмурого неба, будет разочарован, и я заранее прошу его не огорчаться. Крепость стояла на скальном уступе над ущельем и была сложена из серого, местами позеленевшего от сырости камня. Выглядела она так, как выглядят все хорошие крепости: приземисто, скучно и надежно. Две сторожевые башни, глухая стена, в которой ворота терялись, как рот в густой бороде, и единственная дорога, змеей взбиравшаяся на уступ, — по такой дороге любой незваный гость оставался на виду у караульных добрых полчаса и успевал десять раз пожалеть о визите. В долине внизу жили крестьяне, платившие лорду оброк и считавшие его строгим, но справедливым хозяином. Они и вправду имели основания так считать: лорд Морвен следил за этим особенно внимательно. Людям, живущим под боком у упырей, не должно приходить в голову, что их господин не так уж безобиден. Отсюда, собственно, и запрет на охоту на родных землях — «чтобы отвести беду от нашего дома».
Всадники поднялись по дороге уже после полудня. Три породистых скакуна шли тяжело и косились на седоков так, как косятся животные, еще помнящие, что они не вполне животные. Аврора опередила процессию и воплотилась у самых ворот: зеленовато-черный дым осел на камни, и из него вышла девушка в конопляном плаще, перехваченном ремнем на талии. Она встала в тени башни и принялась ждать остальных с видом человека, который пришел первым не из рвения, а потому, что ему так удобнее.
Во дворе лорд Морвен спешился и негромко произнес что-то, не глядя на пленников. Скакуны вздрогнули, один за другим согнулись, и на плитах вместо трех лошадей оказалось три голых мужчины, стоящих на четвереньках. Одежду они потеряли еще в церкви и теперь пытались прикрыться руками, но рук на все не хватало. Слуги, молчаливые люди, давно переставшие задавать вопросы, бросили им по куску рогожи.
— Нас что, в хлев? — прохрипел толстяк. Голос у него сел: ржать он, видимо, успел вволю.
— Почти, — весело ответил Ренье. — В загон. Но ты не расстраивайся, там сухо.
Загон находился под восточной башней — длинное полуподземное помещение с общей решеткой вместо двери, соломой на полу и каменным желобом вдоль стены. Там уже сидело человек двадцать: крестьяне прежних набегов, которым никто не объяснял, за что им такая участь, а они и не спрашивали. К новичкам они отнеслись без интереса — интерес в загоне выветривался быстро. Мародеры же смотрели по сторонам с ужасом, который, как известно, виднее всего у тех, кто еще не успел привыкнуть. Закрывая решетку, Ренье почувствовал на себе взгляд толстяка: тот смотрел на перстень, красовавшийся теперь на чужом пальце, но промолчал.
Обедали в большой трапезной, где стол, рассчитанный человек на тридцать, занимал почти всю середину, а камин в торце давал столько тепла, что у дальнего конца оставалось только мерзнуть из принципа. Собрался весь клан — в том числе и те его члены, чьи имена в нашем повествовании пока не пригодились и, возможно, не пригодятся никогда. Я упоминаю их лишь затем, чтобы за столом было кому смеяться, перебивать и просить передать соль.
На столе дымились жареные куры, запеченные с яблоками, кабанья ляжка, посыпанная чем-то острым, пироги с капустой, головки сыра и круглые хлебы. Мне могут заметить: помилуйте, упыри — и вдруг едят? А как же «исключительно кровью»? Ренье и правда уверял пленников, что голод и жажду они утоляют только ею, и сказал чистую правду: яства на этом столе голода не утоляли. Они его, если угодно, развлекали. Для упыря кусок жареной птицы — то же, что для сытого человека песня: нужды нет, а приятно. Клан любил поесть так, как любят люди, у которых есть дело поважнее еды, — с аппетитом и без оглядки.
— Скакуны, надо признать, вышли лучше самих мародеров, — сказал кто-то слева от Морвена. — Тот, что потолще, всю дорогу хрипел под седлом, как кузнечные меха.
— А в человеческом виде он так же хрипит.
— Таких бы в обоз.
— В обоз нельзя. Съест весь овес.
Засмеялись. Ренье, набив рот пирогом, рассказывал соседке по столу, как «одним движением» связал всех троих. В его рассказе дело заняло секунд десять и не потребовало усилий; о том, что после он растекся по скамье, как масло по сковороде, Ренье умолчал.
— А Гаспар? — спросила соседка. — Он же дрался.
— Гаспар отбивался, — великодушно сообщил Ренье. — Геройски. Продолжительно.
— Ты хочешь сказать, что я…
— Я хочу сказать, что они тоже не умели. Так что вы друг друга стоили.
Гаспар буркнул что-то в тарелку. Аврора молча управлялась с курицей. Делала она это настолько сосредоточенно, что можно было заподозрить в ней человека, которому в жизни доверили одну-единственную важную задачу.
— Ты ведь была на поле? — спросил сидевший напротив упырь, из тех, кто любит знать новости раньше всех. — Говорят, там все усеяно.
— Была, — сказала Аврора.
— И как?
— Много мертвых.
Больше он ничего не добился и вернулся к вину.
Лорд Морвен сидел во главе стола и почти не ел. Он дождался, пока шум достигнет той высоты, на которой людям уже все равно, слушают их или нет, и негромко произнес:
— Господа.
Стол стих, как стихает ручей, когда его перекрывают ладонью.
— Я скажу несколько слов, пока вы не съели все, что способно помешать вам их запомнить. Наша кампания в этих краях окончена.
По столу прошел ропот. Морвен переждал его.
— Война уходит на запад. Королевские полки третью неделю тянутся по дороге в ту сторону, и вместе с ними уходят поля сражений, мародеры и неприятель, на которого мы два года так удобно списывали свои дела. Пока здесь ходили армии, исчезнувшая деревня была просто деревней, которой не повезло оказаться на пути. Но армии уходят. А на их место приходят сборщики податей, писари и королевские дознаватели — люди, которые считают. Считать деревни по головам они умеют лучше всех на свете. Сожженная деревня в тылу — это вопрос, на который кто-то обязан найти ответ. И я не хочу, чтобы этот кто-то искал его у нас на пороге.
Признаюсь, в военных делах я не силен и за точность этих соображений ручаться не берусь. Но лорду Морвену они казались достаточными, а он, в отличие от меня, жизнь на этом положил.
— Поэтому с сегодняшнего дня мы становимся тем, кем нас и привыкли считать, — законопослушными подданными короля. А законопослушные подданные, господа, рабов не крадут. Они их покупают. В городе, у торговца, с бумагой и печатью. Я хочу, чтобы у каждого человека в нашем загоне была бумага, где черным по белому сказано, что он куплен, а не украден. Тройка, которую вы сегодня привели, будет последней в своем роде. И с эльфами не связываться: торговля ими нынче вне закона.
— На какие деньги покупать? — спросили с дальнего конца.
— Два года войны были к нам щедры. С казной затруднений не будет, будут затруднения с ценой. — Он повернул голову. — Аврора.
Она подняла глаза от курицы.
— Ты отправишься в Тойн. Узнаешь, сколько нынче просят за рабов, много ли их в наличии и кто торгует. Ничего не покупай и ничего не обещай. Просто смотри и слушай. Двух дней должно хватить. Дымом, разумеется, не на лошадях.
— Хорошо, — сказала Аврора и откусила еще кусок.
Тойн. Она знала этот город сверху, как знает его всякий, кто привык видеть города по ночам. Она на мгновение перестала жевать, а потом продолжила.
— Гаспар, Ренье. Вы отправитесь в города, где нет порта. Гаспар — на север, Ренье — на юг. Работорговля там, скорее всего, хромает, и особых успехов я от вас не жду. Но знать наверняка хочу. Отсутствие товара — тоже сведения.
— А если там вообще ничего нет? — поинтересовался Ренье, не выпуская пирога.
— Тогда вы вернетесь и сообщите мне, что там ничего нет. Это, между прочим, настоящее достижение для человека, который отправлялся искать.
Гаспар все это время смотрел в тарелку. Он жевал не еду, а утренний разговор с мародерами, и от кабаньей ляжки, судя по всему, не получал никакого удовольствия. Читатель помнит: Гаспар из тех людей, которые застревают. И вот он поднял голову и спросил:
— Отец, позвольте вопрос. Вы всегда говорили, что война — благо для таких, как мы. Теперь, выходит, благо уходит на запад. Но я о другом. Она вообще — благо или нет?
Ренье вздохнул, как вздыхают люди, заранее знающие, чем все закончится, и вернулся к пирогу, не прислушиваясь к дальнейшему. Аврора вонзила зубы в куриную ножку. Лорд Морвен отложил нож. Он не нахмурился и не засмеялся: он слишком давно знал Гаспара.
— Для нас она была благом, — сказал он. — Но ты, насколько я понимаю, спрашиваешь о другом. Не о том, было ли нам удобно, а о том, благо ли война сама по себе. Однозначного ответа на это нет, Гаспар, и такого, на который можно было бы опереться, как на посох, тоже нет. Смотри. Победившей стороне война приносит земли, подданных, богатства. Это можно счесть благом без особых оговорок. Проигравшая же теряет то же самое, и для нее это зло. Победитель получает славу своему войску, побежденный — позор своему. Но и здесь не все просто. Земли, которые достались победителю, могут оказаться такого качества, что не окупят и затраченных усилий. Новые подданные могут не принять новой власти и устроить мятеж, и тогда придется воевать заново, только уже у себя дома. А людские потери? А разоренные поля, пустые города, казна, из которой вычерпано все до дна? Если сложить все вместе, победа порой выходит дороже поражения.
Ренье, не поднимая головы, пошевелил пальцем с чужим перстнем, словно проверяя. Перстень не жег. Морвен не говорил ничего, кроме правды. Впрочем, перстень — никудышный судья искренности: он ловит ложь, но не умолчание.
— Кто угодно, — продолжил лорд, — может сказать, что война — зло, исходя из своего положения, из идеологии, из философии, которую исповедует. И с тем же правом другой скажет, что она благо, опираясь на свое. Оба будут правы по-своему, и ни один не докажет другому, что тот ошибается. А если тебя интересует конкретно наша война, та, что мы ведем с соседним королевством, то ответ на это тебе дадут историки — и то по прошествии лет, когда страсти улягутся. И не жди, что ответ окажется однозначным. В жизни вообще мало что оказывается однозначным добром или злом.
— То есть неизвестно, — сказал Гаспар.
— Известно, что неизвестно, — ответил Морвен. — Это тоже немало.
Гаспар кивнул тем кивком, которым соглашаются, чтобы вернуться к вопросу ночью, лежа в постели. Аврора, прожевав, подумала, что война, уходящая подальше, — единственная хорошая новость за весь день. Война, которая не мешает жить, ее вполне устраивала.
Когда обед подошел к концу, слуги внесли серебряные кубки, наполненные кровью. Чья это была кровь, никто не спрашивал. Упыри принимали кубки с видом людей, которым наконец подали то, ради чего они сюда пришли. Для чего им кровь, читатель уже знает от Ренье: она кормит их, утоляя и голод, и жажду, и возвращает магические силы, потраченные на колдовство. Ренье, например, пил медленно и вдумчиво, чувствуя, как возвращается то, что он отдал на путы в церкви. Гаспар закрыл глаза. Аврора пила, как и все. На блюде еще оставалась куриная ножка, и она забрала ее себе.
К Тойну судья и инквизитор подъехали с той стороны, с которой, по уверениям местных, подъезжают только неудачники и посыльные: по дороге, идущей мимо трущоб.
Сначала в нос ударил запах — рыба, гниль, дым очагов, смола и что-то еще, чему названия не придумали, потому что и так все понятно. Потом на слух: крики торговцев, лай, скрип блоков, и все это сливалось в ровный гул, как море, если бы море торговалось. Потом показались сами трущобы за городской стеной — лачуги из глины и дерева, нахлобученные друг на друга так, будто строили их в темноте и на спор. Тренн смотрел на них с лицом человека, который профессионально знает, сколько преступлений совершается в таких местах за одну ночь, и столь же профессионально не берется их пересчитывать.
— Так вот он каков, Тойн, — сказал Менсфельд, придерживая лошадь. — Говорят, здесь можно купить все, что угодно. Кроме совести: на нее нет спроса.
— Это Вы про город или про Церковь?
— Фредерик, мы еще не въехали, а Вы уже начинаете.
Внутри город оказался двуликим. Нижний, портовый, петлял улочками, которые, видимо, прокладывали пьяные: они сходились, расходились и упирались друг в друга без всякого смысла. Между крыш виднелся лес мачт, и вся эта путаница пахла солью. А над ней, на вершине холма, сиял Верхний квартал — с золотыми крышами, улицами по линейке и углами в девяносто градусов, будто эльфы, поселившись здесь, задались целью доказать миру, что хоть что-то на свете может быть построено правильно. Мимо провели вереницу людей, скованных одной цепью. Те смотрели себе под ноги. Тренн проводил их взглядом, Менсфельд нет. Тойн был одним из трех крупнейших центров работорговли на побережье, и в таком городе подобное зрелище не принято замечать — вовсе не потому, что его не видят.
Их ждали в доме городского совета, в белокаменном здании на самой вершине холма. У входа с двух сторон стояли паладины короля в полных латах, и стояли так искусно, что их можно было принять за статуи, если бы не пар, оседавший на забралах при каждом выдохе. Доспехи были подогнаны с такой точностью, что единственным источником скрипа во дворе оставались сапоги посыльного, а не рыцари. На груди каждого красовался королевский знак, на который судья смотрел с привычной почтительностью, а инквизитор — с привычным подозрением.
В зале заседаний за длинным дубовым столом сидело шестеро. Двое из них были эльфами из знатных родов и держались так прямо, словно стулья тоже изготовили по плану. Старшина совета, грузный человек с цепью на груди, под тяжестью которой он, казалось, ежеминутно прикидывал, во что обойдется этот разговор, начал без предисловий.
— Господа, мы вас ждали давно и предпочли бы встретиться при других обстоятельствах. За последний год в городе и в окрестных деревнях нашли столько мертвых детей, что я перестал держать их число в голове. Иссушенных. Не больных, не умерших с голоду — иссушенных, словно из них вынули все, что составляет жизнь, а оболочку положили на место. Родители спят и ничего не слышат. Утром находят в постели. Вчера привезли еще одного, из деревни, что в дне пути.
— Мы распорядились, — вставил один из купцов, — не хоронить, а везти в город. Чтобы было что показать.
— И не только у нас, — продолжил старшина. — Письма идут из других городов, и в каждом то же самое. На руках у детей порезы — мелкие, не смертельные. Мы просили у короля человека, который умеет искать, — и Вас, судья Тренн, нам рекомендовали. А у Церкви мы просили того, кто объяснит, что это такое. Нам кажется, причина смерти не может быть естественной.
Менсфельд подался вперед.
— Вам кажется, господин старшина. Прошу, опишите, что именно вы видели.
Тот описал. Кожа сухая, как пергамент, глаза запали, весят тела меньше, чем должны, а крови на них нет — ни капли, ни пятна, хотя порезы есть. Инквизитор слушал, поджав губы, и, когда старшина закончил, сказал:
— Я не стану выносить суждение, пока не увижу тела. Но если все так, как Вы говорите, то я склонен с Вами согласиться: в природе так не бывает. Это работа магии. А где магия такого рода, там и те, кто пользуется ею во вред людям: отступники, безбожники, упыри — зовите как угодно. Те, кто сделал выбор против Церкви и против нас всех.
Совет закивал с видимым облегчением. Гораздо приятнее, когда у беды есть название.
Когда члены совета, пятясь, как люди, которым неловко поворачиваться спиной к бумаге, на которой могут написать их имена, покинули зал, судья и инквизитор остались вдвоем, если не считать паладинов у дверей. Но те умели быть мебелью.
— «Нам кажется», — передразнил Тренн. — Всю дорогу мне твердили, что в Тойне заседает совет людей дела. А пришли, поплакали и унесли мнение, что без магии не обошлось.
— Я бы не сказал, что поплакали. И в их выводах нет ничего дурного. Иссушенные дети, Фредерик. Вы знаете, что такое?
— Я знаю, что такое тела без причины смерти, друг мой. Это тела, причину смерти которых еще не нашли. Пока я их не увижу, я и слова не скажу про магию.
— Вам и не надо. Это я Вам говорю — и мне хватило слова «иссушены».
— Вам вообще хватает слов. Это основное свойство Вашей профессии. На слове «иссушены» Вы уже выстроили трех упырей, четырех отступников и один костер.
— А Вы, значит, пойдете смотреть, щупать, нюхать, опрашивать соседей, и пока будете этим заниматься, умрет еще десяток детей!
— Зато я буду знать, кого вешать. А Вы будете знать, кого сжигать, и, как показывает практика, ошибаться через раз.
Менсфельд побагровел.
— Вы, судья, самый упрямый осел, какого мне доводилось встречать. А я, смею Вас заверить, встречал одного епископа!
— При чем здесь епископ?
— При том, что он тоже ничего не желал видеть, пока ему не показывали! Вы — осел с дипломом, друг мой.
— А Вы — ходячий приговор в сутане! Вы не расследуете, Вы подтверждаете, и то лишь то, что вам заранее известно.
— А Вы — кабинетный сыщик, которому интересно только то, что лежит на столе!
Они замолчали, тяжело дыша, как два старых пса, не поделивших кость и вдруг обнаруживших, что кость давно съедена.
— Ну что Вы, дуетесь до сих пор? — спросил наконец инквизитор, уже мягче.
— Я не дуюсь, — сказал Тренн, дуясь.
— Пойдемте в управу. Вы будете смотреть, а я — подтверждать, что Вы смотрите не туда.
Управа городской стражи помещалась в низком каменном здании у подножия холма, там, где Верхний квартал уже перестает быть Верхним, а Нижний еще не успел стать Нижним. Начальник управы, сухощавый человек со шрамом на подбородке, видимо, оставленным не злоумышленником, а бритвой, провел гостей в ледник — подвал, вырубленный в скале. Там было холодно и тихо. На столах под простынями лежали тела, а вдоль стен на полках стояли коробки с подписями: место, дата. На стене висела карта окрестностей с отметками — флажками, воткнутыми в деревни и города. Флажков было много. Тренн изучал ее несколько минут, сложив руки за спиной. Рисунка в расположении отметок не было, и это ему не нравилось.
— Этого привезли вчера, — сказал начальник управы и откинул простыню.
Мальчик лет пяти. Кожа сухая и тонкая, как старый пергамент, губы потрескались, глаза запали. Читатель, разумеется, знает, кто это и чьих рук дело. Мне порой хочется остановить судью, схватить его за рукав и сказать: «Вот она, ваша загадка, — в лесу под вашим городом, и зовут ее иначе, чем вы думаете». Но я лишь рассказчик, а судья Тренн — не читатель, и ему приходится начинать с пустого места.
Он наклонился. На обеих ручках — порезы, десятка полтора, мелкие, неглубокие, почти параллельные. Нож был маленький, очень острый, а рука, державшая его, не дрожала.
— Резали неторопливо, — сказал Тренн вполголоса, ни к кому не обращаясь. — Ни одного смертельного. Цель была не убить. Крови вокруг почти нет, кожа чистая, словно ее кто-то аккуратно убрал.
— Или выпил, — тихо сказал Менсфельд.
— Не будем гадать, друг мой.
— Не будем. — Инквизитор достал из рясы небольшую свечу, освященную в храме, и зажег ее от фонаря. — Огонь есть то, из чего вышли первые люди, и потому он чувствителен к тому, что с ним в ссоре. Этому учат на первом году.
Он провел свечой вдоль тела. Пламя съежилось, потянулось прочь, как от сквозняка, хотя в леднике не было ни малейшего движения воздуха, а затем погасло совсем.