Книга Дом, который не спит - читать онлайн бесплатно, автор Рустам Ильдусович Балагутдинов. Cтраница 2
Дом, который не спит
Дом, который не спит
Оценить:

Рейтинг: 4

Дом, который не спит

— Так вы считаете, причем все втроем, что наш король поступает правильно, когда оспаривает право на эти земли, ссылаясь на то, что когда-то они принадлежали именно восточной части империи? И что соседнее королевство, которое около века владело этим куском земли, в данном случае неправо в своих действиях. Иначе говоря, не хотите ли вы сказать, что война имеет историческое оправдание?

— Слушай, ну ты и загнул, — протянул низкий мародер. — Мы тебе обычные мужики. Мы видим, что наши воюют, и поддерживаем их. А как иначе?

— Это ученые мужи пусть спорят, кто в этой войне прав, а кто нет! — добавил высокий мародер.

— Какой есть резон нам выступать на стороне не нашего короля? Наша жизнь от этого станет лучше? — спросил пухлый.

— Ну есть такие, кто считает, что если победят враги, то и мы лучше заживем, — неуверенно произнес Гаспар. — В таком виде звучит глупо, конечно, но обычно говорят, что вот в соседнем королевстве развито, скажем, кузнечное дело или лучше проводятся рыцарские турниры. И такие люди думают, что если враги нас захватят, то и у нас это все магическим образом станет лучше. Хотя почему так должно стать — непонятно.

Собравшись с мыслями, главный мародер выдал речь:

— Слушай, мы просто избавляем мертвецов от вещей, которые им уже не понадобятся. Продаем их на городских рынках. Иногда нас гонят. Иногда закрывают на это глаза, если позолотить ручку; особенно если позолотить. Да мы обираем и своих, и чужих, потому что это выгоднее в конечном счете. То есть мы, конечно, поддерживаем наших, но это не значит, что нам будет как-то совестно их грабить. Мы возвращаем вещи в естественный оборот. Что хорошего, если они будут лежать нетронутые?

— Я-то мародерство не осуждаю, но законы у нас это не поощряют…

Ренье потер глаза и, вскинув голову к потолку, подумал: «Сколько же нам ждать возвращения Отца?» Разговоры о войне ему порядком надоели.

Глава 2

«Все пошло не так. Все испорчено!» — кричал внутренний голос Авроры. Внешне она была спокойной.

— Юна, значит, — вслух вырвалось у нее.

Она до сих пор не поняла, что пошло иначе в этот раз. Хотя кажется, что вот-вот ее озарит мысль. Эта девочка. Вся проблема в ней.

«А как она отреагировала? Как говорила со мной?» — пронеслось в голове. «Это она виновата, а не я». Аврора пришла в ее дом с четким желанием — полакомиться страданием ребенка, оборвать маленькую жизнь, испить детской кровушки. Все шло как полагается ровно до того мгновения, когда девочка проснулась. Ошибка была не со стороны Авроры. Это Юна; из-за нее случилась ошибка в налаженном процессе. Никогда раньше дети не вели себя таким образом.

— Просто с этим я еще не сталкивалась… — успокаивала себя девушка. — Нужно попробовать еще раз. В другом доме, в другой семье.

Ночь стояла ясная, с острым месяцем и мелкими звездами, и она плыла под ними тонкой зеленовато-черной нитью, которую ветер то растягивал, то сворачивал в клубок. Внизу тянулись поля, измятые войной, как одеяло после бессонной ночи: черные прогалины выгоревших полос, пустые дороги, редкие огоньки, гаснувшие, едва кто-то замечал ее тень.

В этот самый момент она пролетала над какой-то деревушкой. Та лежала у кромки леса: десяток домов под соломенными крышами, огороды, колодец с журавлем и единственная струйка дыма, поднимавшаяся от трубы, в которой, видно, забыли погасить угли. Покружив в небе, словно бы решаясь на поступок, она все же спустилась и залетела в окно покосившегося домика.

Внутри пахло хлебом, кислым молоком и сырой соломой. Вся семья спала в кучке на соломе, поверх которой была постелена холщовая ткань. Отец, мать и три ребенка лежали, обнимая друг друга. Отец — костистый, с темной от солнца шеей и ладонями, похожими на корни; мать — с растрепавшейся косой, перекинутой на плечо. Расстеленная солома спасала от холода, идущего от пола. А объятия согревали, учитывая, что ночь была не теплая.

Аврора опешила. Она не ожидала, что натолкнется на такой бедняцкий дом. Ее понять можно. Обычно излюбленными целями были городские детишки — особенно из дорогих кварталов, где люди или эльфы могли позволить себе несколько комнат и отдельные спальные места. Здесь, в деревне, девушка оказалась из безысходности. Это не был расчетливый шаг; ею управляли эмоции, хоть и имели они весьма слабое выражение вовне. Да, наверняка наблюдатель мог бы сказать, что это было хладнокровное решение, тщательно продуманное до мелочей. Но нет! Так только кажется. На самом деле девушку обуревали чувства. Просто выхода они не находили. Все внутри.

Еще одна вещь заботила ее. Она очень надеялась, что эта деревня не входит в земли отца, известного феодала. Он настрого запретил всему клану охотиться на родных землях. «Чтобы отвести беду от нашего дома…» — так он говорил.

— Начнем… — шепотом сказала она.

Она аккуратно подняла маленькое тельце. Это был мальчик лет пяти, с приоткрытым ртом. У него был хороший сон. Это сыграло на руку Авроре. Стараясь двигаться бесшумно, она вышла из дома, держа на руках этого ребенка. Дверь предательски скрипнула. От неожиданности Аврора остановилась. Никто не проснулся. Все хорошо.

Деревня расположилась рядом с лесом, в который и направилась похитительница. В лесу было тихо. Видимо, даже птицы спали. Пахло сырым мхом. Кроны сосен еле просвечивались, а потому лунный свет слабо освещал тропинку. Впрочем, немного погодя девушка с нее свернула. Она начала будить дитя, а сама в это же время доставала из-за пояса свой любимый ножичек — узкий, длиной с ладонь, с костяной рукоятью. Она долго уговаривала отца зачаровать его тоже, как и одежду. «Какой тебе от него прок? — недоумевающе спросил он в тот день. — Он не сможет тебя защитить». Дочь не стала говорить, зачем именно ей нужен нож. Она не посвятила отца в то, какие именно забавы она проводит с жертвами. Он-то думал, что она просто иссушает их и все. Не знал он, в общем, что она любит делать с жертвами.

— Просыпайся! Просыпайся-просыпайся… — приговаривала Аврора, тормоша ребенка.

— Ч-что? Мама?! — промямлил мальчик, протирая глаза. — Ты не моя мама! Мама! Мама!

— Твоя мама спит. А я так и знала, что ты захочешь ее разбудить. Поэтому мы здесь, — провела она рукой, — в лесу. Здесь твои крики никто не услышит, мой дорогой…

— Мама! — не унимался ребенок.

Аврора смотрела на него как завороженная. В такие моменты она чувствовала себя по-настоящему живой. Она все старалась это как-то себе объяснить. К примеру, она говорила, что ей нравится, как беспомощно себя ведет жертва. Или что сама она чувствует себя уверенной. Особенно она подмечала, что радуется тому, как дети пытаются что-то предпринять, но все их усилия оказываются тщетными. Они не могут ей противостоять, и это создает безопасную (для нее) атмосферу, где лишь у нее одной есть силы что-то делать. Она чувствует себя сильной еще и потому, что ей нет нужды прибегать к магии, чтобы побороть ребенка. Совершить грех собственными руками, без костыля в виде врожденных магических способностей, — вот что оживляет ее. С ровесником или с лицом постарше могут возникнуть проблемы — она ни разу не вступала с ними в схватку. Внутренне она очень слаба. И ведь да, используя магические силы, она может справиться с небольшим отрядом, а за ним с еще одним и еще — и покажется сильной, но сама она себя не считает сильной именно потому, что это магия. Да и не абы какая магия, а врожденная — в которую не надо вкладывать ни усилий, ни сил: ничего. Она могла бы еще как-то положительно относиться к магии, если бы та была выстрадана в течение какого-то времени — в процессе изучения.

Тем временем ребенок, не переставая, звал родителей. Один надрез за другим делала Аврора. Кровь стекала по ручкам.

— Мааама! Пааапа! — сквозь слезы кричал мальчик, и это нарушало лесную тишину.

Вампирша схватила его руку и медленно слизала кровь. Ей не нужно было ее пить. По крайней мере, голодной она не была. Но само действие вызывало у нее удовольствие. Она перешла ко второй ручке.

Девушка медлила с тем, чтобы лишить ребенка жизни. Она уже была готова иссушить жертву. Ждала, пока тот перестанет плакать.

— Будь сильным, мальчик… и тогда боги позаботятся о тебе.

Ребенок лихорадочно смотрел на свои руки, на порезы на руках. Он никак не мог поверить, что это случается с ним. В душе он надеялся, что ему снится кошмар и что скоро он проснется. Он все ждал этого момента.

Настало время. Ей не было нужды касаться его. И все же она решилась на поцелуй. Наверняка поэт назвал бы его как-то красочно, «поцелуй смерти» или иначе. Она прижала свои губы к губам мальчика. Было видно, как с каждой секундой он тает, а свет покидает глаза. Аврора коснулась языком слез, которые сползали по лицу. Ей понравился соленый привкус.

Иссохшее тельце она подкинула обратно в дом. Хотелось, чтобы родители нашли его. Будь она действительно холодным, расчетливым серийным убийцей — то старалась бы замести следы. Но по какой-то причине она их всегда оставляла — у нее был почерк. Может, втайне она надеялась на то, что ее поймают. Или хотела еще чего-то. Может, ей двигала гордыня в такие моменты.

Обратившись в дым, она пронеслась над деревней и направилась в сторону церкви — во временное убежище посреди выжженных войной земель.


— Смотрите, кто вернулся! — пропел Ренье.

— Принцесса… — буркнул Гаспар и, подумав, что это могло прозвучать некрасиво, отвел глаза.

В церкви теперь горела единственная свеча, прилепленная воском к обломку скамьи. Ее неровный свет доставал до стен, у которых вдоль плит сидели, привалившись друг к другу, трое пленников, обмотанные бурыми от запекшейся крови путами. Тучный клевал носом, высокий смотрел в одну точку косящим глазом, а низкий, судя по виду, пытался решить, стоит ли обижаться на жизнь прямо сейчас или лучше подождать до утра.

Аврора молча прошла к алтарю, думая о чем-то своем. Около получаса простояла она у разбитой плиты, разглядывая опрокинутую чашу для огня и расходящиеся языки пламени над ней, как разглядывают то, что тебя не касается, но почему-то держит взгляд. Потом, будто бы отвлекшись от своих мыслей, обернулась к «публике» и спросила:

— Меня так долго не было, а отец все еще не явился? — произнесла она так, что можно счесть это как пассивную агрессию. К тому же никакого благоговейного трепета при упоминании Отца у нее не случилось (как это обычно бывает у остальных). И сразу добавила: — А это что за троица?

— Это новые рабы! — воскликнул Ренье. — Так ведь, парни?

Гаспар, заметив, что товарищ полностью пропустил мимо ушей первый вопрос, решил сам на него ответить:

— От Отца никаких вестей не было, и сам он не являлся. Мы уже который час его ждем здесь.

— Слушай… — заговорщически начал лидер мародеров, обращаясь к Авроре. — Мы ведь ничего плохого не сделали. Зла вам никакого не желали и, заметь, не причинили. Может, вы нас отпустите. Сейчас ты вроде главная…

— Эй-эй, я давал вам шанс развернуться — вы его профукали. Напали на нас! Так что сидите и наслаждайтесь нашим обществом, — заключил Ренье.

— В любом случае не мне это решать, — отмахнулась Аврора.

Она привыкла, что на большинство вопросов, требующих от нее каких-либо действий, можно ответить, что это решать будет кто-то другой. В основном, конечно, она ссылалась на своего Отца. Но когда его не было, за старшего обычно был Гаспар. Так что если тот еще не принял решения, то она тем более его принимать не собиралась. Хотя позицию, которую она занимает, можно назвать весьма удобной. Если она не находила, что ответить, или не желала брать ответственность на себя — то прикрывалась кем-то другим. Но в ситуациях один на один, когда никто не видит и никто не знает (как в случае с убийством детей), она говорила себе в мыслях: «все решено». А вот кто в таких ситуациях решал — сама ли Аврора на сознательном уровне или что-то не осознаваемое ей самой, — об этом сказать трудно.

Тяжело себе представить человека, который, будучи в здравом уме, проснется однажды утром и скажет: «Решено! Сегодня займусь убийством». Конечно, писатель может придумать такого персонажа. Но тогда он будет неинтересным. Этакой функцией. Этот персонаж убивает, тот спасает, а третий любит. Намного правдоподобнее выглядит, если за персонажем что-то стоит. Как бы это объяснить? За одним может стоять вера. Уверовавший убийца — уже звучит интересно. Во что он уверовал, в чем заключается его вера. Вера ли это в какую-то определенную идею, или в темного бога, в злые силы; или, добавим чуточку психологизма, — вера в то, что твердят голоса в голове. Всякое может быть. Такому убийце можно и посочувствовать, мол, он-то сам был хорошим человеком — виновато пагубное влияние того, во что он поверил. Бедненький.

В случае Авроры вера ни при чем. Она не особенно-то верит в то, что говорит Отец. А если она даже его внушению не поддалась, то каким-то посторонним идеям уж тем более не откроется. А что, если идея не придет извне, а зародится в самой голове девушки? Тут тоже не вполне ясно, откуда ей взяться: идея, родившаяся в собственной голове, почти всегда вырастает из чьих-то слов, из прочитанного или подсмотренного. Нет, Аврора определенно не человек веры.

Она любит пофантазировать. Об этом и не спорю. Но ее фантазии никак не являются воплощением веры во что-либо. Они носят весьма отвлеченный характер. В них она представляет себя кем угодно и размышляет о чем угодно — но только не о том, что составляет костяк ее реальной жизни. Заявить, что Аврора фантазирует об убийствах, — все равно что заявить, что торговец мечтает о том, как приятно стоять под палящим солнцем, продавать товары, пересчитывать деньги и отдавать сдачу покупателям. Люди редко грезят о том, что и без того составляет их будни. Так и Аврора — она уже убивает, и ей странно было бы предаваться фантазиям, где она это делает. Нет, поймите правильно. Я не утверждаю, что не бывает моментов, когда она не думает об убийствах, — разумеется, такие бывают; я лишь хочу донести мысль, что убивает она не потому, что идет на поводу фантазий (скорее, сначала она начала убивать, а потом уже появились какие-то фантазии об этом; да и то они редкость).

Нет, конечно, есть случаи. Когда человек, предвкушая что-либо, может предаваться фантазиям об этом — как это должно произойти, что может случиться или пойти не так. Но это тоже вряд ли подходит Авроре. Она не похожа на стратега, который бы продумывал масштабные планы. Действует она примерно по одной схеме, и каждый раз предвкушать то, что всегда проходит однообразно, было бы странно. Не похожа Аврора и на тревожного человека, который из-за своей же тревоги прогоняет в мыслях различные сценарии того, что должно случиться. Вряд ли Аврору можно отнести к этим двум типам.

Итого мы имеем следующее: 1) Аврора совершает убийства исходя не из какой-то веры; 2) Аврора совершает убийства не потому, что много о них фантазирует; 3) Аврора не продумывает каждое убийство как-то отдельно — действует по заранее составленной схеме; 4) она не тревожится об убийствах.

На последнем я бы хотел остановиться подробнее.

Как мы представляем себе человека, объятого тревогой? Думающего о чем-то предстоящем, о каком-то действии, которое его затрагивает или в котором он непосредственно должен принять участие? Чтобы далеко не уходить, рассмотрим тревожного человека, замышляющего убийство. Первое, что приходит в голову: «Он будет опасаться, что его поймают». При ярко выраженной тревоге человек может и не продвинуться в осуществлении своего плана — так и застрять на этапе планирования, боясь возмездия. Ухудшится ситуация, если ему в голову взбредет, что кто-то может узнать о его желании, подслушать или уже следит за ним. Этакая паранойя выходит. Но допустим, что тревога не столь сильная и плану ничего не мешает осуществиться. Каким может быть этот план? Так как человек тревожный, то это будет продуманный до мелочей план. Каждая деталь, которая может как-то повлиять на задуманное действие, должна быть учтена воспаленным сознанием. Но разве похоже, чтобы это имело место в случае Авроры? На мой взгляд — нет.

У Авроры простая схема: оказалась рядом со спящим ребенком — понаблюдала — разбудила — истязала — лишила жизни. Ну какая в этой схеме обстоятельность? Аврора не продумывает, к примеру, то, как она окажется возле ребенка, как попадет в комнату. Она знает, что может преодолеть огромные расстояния в форме дыма и в ней же проникнуть в помещение. Это ее никогда не подводило. И поэтому она никогда не занималась специальной проработкой этого этапа. Если бы она добиралась на лошадях или как-то иначе, то, возможно, это заслужило бы отдельной проработки. А так это настолько очевидно для нее, что даже никакого планирования здесь не возникает. Далее идет наблюдение — никакого особо хитрого плана здесь также нет. Разбудить можно любого ребенка — это тоже бесхитростно. Истязание всегда проходит по единому шаблону, никакого планирования и здесь не нужно. Ну и лишение жизни — Аврора предпочитает похищать жизненную силу до полного истощения, то есть никаких смертельных ножевых ранений она не наносит.

Мы смогли убедиться, что убийство не вызывает у нее тревоги. И, кажется, можем сделать еще один шаг. Тот, кто не тревожится, не обязательно спокоен. Бывает и так, что человек не тревожится потому, что именно здесь ему тревожиться не о чем: единственное место, где все идет по плану.

Давайте вспомним, что сама Аврора говорит о войне. Она любит спокойствие, безмятежность и предсказуемость, а война отбирает у нее все три. Вспомним, как она отзывалась о собственных чувствах там, в лесу: ей нравится, как беспомощно ведет себя жертва; ей нравится чувствовать себя уверенной; ей нравится чувствовать себя живой. Это три разных ответа, но, если вдуматься, это один. В те минуты, когда ребенок плачет, а нож делает свою работу, в ее мире не происходит ничего, чего бы она не могла предсказать. Схема, которую мы только что разбирали, потому и лишена обстоятельности, что обстоятельность ей ни к чему: схема и есть ее смысл. Это единственное место, где все идет так, как должно, и где она — не слабая дочь, которая отвечает «не мне решать» и прячется за Отца, а единственная, кто хоть что-то делает. Ей не нужно быть могущественной — достаточно быть сильнее ребенка. Оттого она так ценит «собственные руки» без костыля врожденной магии: в этой комнате ей не приходится быть никем, кроме себя.

Пожалуй, этим же объясняется то, как она отнеслась к Юне. Девочка проснулась и повела себя иначе — и схема дала трещину. «Все пошло не так. Все испорчено!» — так не говорят о неудачной охоте, так говорят о рухнувшем мире; именно такой мир ей и устроила война. А почерк, который она оставляет, тела, что подбрасывает обратно в дом, — возможно, просто знак того, что даже в этом укромном месте ей хочется, чтобы кто-то узнал: здесь побывала она.

Поймите правильно, я не утверждаю, что это окончательный ответ. Но если требуется одна фраза, то я бы сказал так: Аврора убивает потому, что убийство остается для нее единственным известным способом почувствовать себя живой и сильной в мире, где все остальное ей неподвластно и непредсказуемо. Хотя, может, я чего-то не знаю.


— Скажите, Инквизитор, Вы разбираетесь в последних делах Церкви? Эта дорога меня доконает.

— Да, в курсе последних новостей. А что Вы хотели, друг мой?

Говорили двое всадников, которые вот уже который час ехали стремя в стремя по разбитой дороге. По обе стороны тянулись поля, выжженные кое-где до черноты, пустые сараи, вороны, сидевшие на изгородях с видом людей, которым торопиться некуда. Справа ехал судья — высокий, сухощавый, с острым носом, сединой на висках и тяжелыми, чуть сонными веками, из-под которых он смотрел так, что собеседнику сразу хотелось проверить, не соврал ли он в последние пять минут. Одет он был в темный камзол с чернильным пятном на манжете, которого он, кажется, не замечал. Слева на низкорослой упитанной кобыле покачивался его собеседник: невысокий, круглый, с пухлыми румяными щеками, толстой шеей и серой рясой, на груди которой висел медный знак — расходящиеся языки пламени. Он ерзал в седле, как человек, которому оно безнадежно жестко, и то и дело тянулся к фляге с водой.

Инквизитор и его собеседник, судья Тренн, давно уже приняли за должное то, что обращаются друг к другу исключительно на «Вы» и ведут каждый диалог в уважительном русле, как правило. Конечно, порой судья, порой господин Менсфельд могли быть не в духе, и это прорывалось в их, в остальном, уважительный диалог. Иногда они могли быть не в ладах друг с другом и спорили между собой, и тогда в ход летели весьма занятные сочетания уважения и неприязни, вроде: «Вы, все же идиот!», «Вы последняя вошь на свете!» или «Ну Вы и дурак!». Такая вот дружба, прошедшая сквозь годы. Оба были вспыльчивы, но Инквизитор был быстро отходчив и часто возобновлял беседу словами: «Ну что Вы, дуетесь до сих пор?». В общем, их диалог, можно сказать, носил игровой характер.

Судья, откашлявшись, спросил:

— Вот, я все никак в толк взять не могу… Долгие годы Церковь учила, что есть множество людских богов. Вы знаете самые популярные имена. Не буду здесь их приводить. Вот… — поглядев вдаль, он продолжил мысль. — А в последние годы все чаще я слышу мнение от разных церковников, что бог всего один есть. Так вот, разве это не есть ересь в стенах учреждения?

Инквизитор проследил за взглядом друга и неспешно принялся отвечать:

— Вопрос этот воистину интересный. Прежде всего надо обозначить, что является ересью… Ересь — это некое существенное отклонение от основ религиозного учения. С этим Вы вряд ли будете со мной спорить, друг мой. И внешне так и кажется, что есть у нас четко обозначенный пантеон божеств… Точнее, четко обозначается сам факт наличия такого пантеона — сам он имеет расплывчатые границы, и одни божества в него включаются, другие же исключаются от церкви к церкви. Это нормальная практика. На севере состав пантеона будет одним, на юге может быть другим. Могут быть схожие божества по функциям, скажем так, и где-то они исключают друг друга, а где-то, наоборот, дополняют, — Менсфельд смочил горло водой и продолжил: — Ну, мы не будем в это вдаваться подробнее. Нам стоит отметить, что есть, так сказать, расширенный пантеон, который включает подавляющую массу всевозможных божеств. Так вот, суждение о том, что бог всего один, — действительно подрывает основу церковного учения. И если придерживаться ортодоксальной позиции, то это самая натуральная ересь, и Инквизиция должна с ней бороться. Однако Церковь сейчас переживает свое «смутное время», и может так случиться, что точка зрения о едином боге может со временем канонизироваться, и тогда это уже не будет ересью. Такие дела, друг мой, — закончив монолог, Инквизитор облизал губы.

— Ага, значит, правильнее сейчас рассматривать это за ересь. Хорошо, — на этом судья хотел и закончить, любопытство было удовлетворено сполна. Однако, помыслив, что дорога предстоит еще долгая, задал дополнительный вопрос, чтобы скрасить время. Очень уж нравилось ему слушать ученые речи товарища. Он спросил: — А как может быть один бог и куда тогда деваются остальные боги? Как это устроено? В существовании отдельных божеств сомневаться не приходится — есть свидетельства и прочее. А как они доказывают наличие одного бога?

— Вам повезло, друг мой, что недавно у меня состоялась длительная беседа на эту тему с Матерью одной из церквей. Так что здесь мне действительно есть что Вам ответить. Ученые мужи, которые, к слову, еще не все отлучены от Церкви, пришли к… следующим выводам. Все известные и, видимо, еще неизвестные нам божества в их учениях выступают… аспектами единого божества — как бы его отдельными личностями. Они называют процесс разделения единого бога на множество божеств — эманацией, вроде. То есть они не отрицают наличия устоявшихся пантеонов — просто добавляют, что они есть суть собрания ликов одного и того же главного, высшего бога.

На этом Менсфельд хотел было закончить, но, видя устремленный на него взгляд друга, решил уточнить, есть ли еще вопросы. И судья спросил следующее:

— А если бы это была речь о человеке. Как бы Вы тогда это объяснили? Говоря не о высоком, а о нашем — земном?

— Ох, Фредерик. Человек не способен к этой так называемой эманации. Так что я не знаю, как на человеческом примере это объяснить…

— Объясните так, друг мой, как если бы человек был на это способен, — доброжелательно и ободряюще сказал судья.