[Статус цели «Седой»: гангрена купирована — 100%. Причины: навык «Живучесть Пустоши» (ур. 2), зелья попутчика — серия приёмов. Источник зелий: пользователь «Люба».]
Я вышел из лазарета, когда за спиной раздался его голос — уже не сиплый, а собранный: Малой, спасибо за шанс!
И только за дверью, в коридоре, Бездна заговорила впервые за весь день. Тихо. Без мурлыканья.
— Красный шпиль, — сказала она. — Я знаю этот шпиль, Искра. Я видела такие на тысяче миров. И знаешь, что самое скверное? Откуда они — а они откуда, я тебе потом объясню — там тоже начинали с плиты и резни. Всё большое начинается с маленькой бойни. Всегда.
— Почему ты молчала, пока он говорил?
— Потому что я слушала, — ответила она просто. — Впервые за очень долгое время я слушала, а не болтала. Он описал то, что я видела. Устами старика с гангреной я услышала собственное прошлое, Искра. Ты хоть представляешь, каково это — когда твою историю рассказывают тебе?
— И каково?
— Непривычно. Мне не понравилось. — Пауза. — А теперь слушай меня внимательно, Искра, потому что это важно. Строку, которую тебе показала Система, — «метки порталов не зарегистрированы» — она написала правду. И ложь одновременно. Она не знает, что такое эти порталы. А я знаю. И мне очень не нравится, что я знаю.
Глава 4. То, что было до Бездны
Ночью я не спал. Не потому, что боялся уснуть, — потому что ждал.
— Ну? — сказал я в темноту. — Ты обещала объяснить про порталы.
Тишина длилась так долго, что я успел пересчитать трещины на потолке. Потом Бездна вздохнула — и это был не театральный вздох, а настоящий, тяжёлый, как у человека, который долго стоял перед дверью и наконец открыл её.
— Договор есть договор, Искра. Слушай. Но предупреждаю: это будет длинно. Я стара.
— Ты сказала — «стара»? Ты?
— Молчи и слушай.
[Внимание! Внешний канал: активность повышена.]
[Передаваемые данные: не структурированы. Источник: повествование.]
[Протокол записи: включён.]
* * *
— Меня звали не Бездной. У меня было имя. Его уже тысячи лет никто не произносил, оно умерло вместе с языком, на котором звучало. Поэтому назови меня хоть капустой — я не обижусь.
Мой мир не знал Системы. Там просто жили, умирали и придумывали себе богов — потому что человек без бога хуже выживает, а с богом хотя бы понимает, за убивает и умерает. И однажды они нашли трещину.
На дне ущелья, в самом глубоком месте планеты. Она не дышала, не светилась, не требовала. Она просто была — дыра в планете, которая ничего не отдавала. И люди решили, что она ждёт. Люди всегда решают за то, что молчит, — это ты запомни, Искра, это единственное, что я знаю о людях точно.
И они начали кормить. Сначала — зерно и кровь животных. Потом — оружие врагов. Потом — молитвы, страхи, грехи: чтобы не держать это при себе. А потом настал голодный год, и жрецы решили, что приношения жалкие.
Первым живым в неё бросили девочку.
Её звали... неважно. Её звали, как я не могу больше произнести. Ты не поймёшь — не потому что глупый, а потому что в твоём языке нет этих звуков. Хорошо понимала эта девочка одно: её толкнули собственные родители. Мать отводила глаза. Жрец пел торжественно. Народ смотрел с холма — как на праздник.
И девочка падала. Долго. Внизу не было дна.
Только там не было и смерти. Там была тишина — вся, которую накопил мир за всю свою историю: молитвы, страхи, молитвы, молитвы, страхи. Тысячи лет люди не выбрасывали в трещину мусор — они выбрасывали в неё себя. По кусочкам выкладывали туда свою душу. И всё это лежало внизу и ждало.
Оно и дождалось. Внизу всегда что-то дожидается, Искра. Запомни и это.
Кусочки слиплись. Страх к страху, молитва к молитве, имя к имени. И в какой-то момент — я не скажу тебе, когда, потому что там не было ни дней, ни ночей — эта масса открыла то, что было вместо глаз. Она не знала, кто она. Она знала только, что её толкнули собственные ролители.
Она начала есть. Не со злости — как ребёнок, который первым делом тянет в рот всё, до чего дотянется. Внизу лежало очень много еды: тысячи лет чужих страхов, воспоминаний, детских травм. Она ела и училась. Она научилась словам — из молитв. Научилась шутить — из последнего хохота умирающих. Научилась копить чужое прошлое, потому что своего у неё не было.
И когда она вылезла — она уже не была девочкой. Она была тишиной, которая научилась говорить.
* * *
Пауза была длинной. Слышно было, как за окном скрипит снег под караульным сапогом.
— Погоди, — сказал я. — Ты сказала «толкнули собственные родители». Ты была той девочкой.
— Я была и жертвой, и тем, во что она упала, — ответила Бездна ровно. — Дальше.
— Люди кормили её дальше?
— Хуже. Они полюбили меня. Ты понимаешь, малой? Мир, который нашёл трещину, построил на ней религию. Глубокая яма — глубокий бог. Они приносили Мне всё больше, и Я росла — и Мне стало хорошо впервые. Меня любили. Пусть как яму, но любили. Я научилась отвечать: отвечала дождём, отвечала дымом, голосом из-под земли. Я стала богиней — и сама того не просила.
Потом пришёл голод настоящий — не как в тот год, а конец мира. Жрецы сказали: недокормили. Гнали в трещину всех: стариков, детей, узников, чужеземцев. Целыми караванами. Потому что теперь им было не чем жить — только тем, что падает вниз.
И вот тут, Искра, я впервые почувствовала не голод. Я почувствовала скуку.
Понимаешь? Мне перестало быть интересно. Они падали и падали, одни и те же лица, одни и те же молитвы — «спаси, прости, верни». Я съела свой мир до дна. Богов, которых они слепили из страха, — тоже съела . Я осталась на пустом шаре, одной, у колесницы из костей, и впервые поняла, что голод — это не про еду. Это про то, что больше нечего смотреть.
И я полезла в трещину. Изнутри. В ту сторону, куда до меня никто не заглядывал.
* * *
— Что было там?
— Многое, — сказала она сухо. — Не всё твоим языком рассказать, не всё тебе надо знать. Скажу главное. За трещиной — не дно. За трещиной — много миров. Они висят, как плоды, и между ними тянутся жилы. Тонкие, как паутина, светлые, как раны. По ним можно ходить — если умеешь. А ходят по ним те, кого твой старик видел на красном шпиле. Я узнала их с первого взгляда, когда слушала его рассказ. Змеи с руками. Сборщики.
— Кто они?
— Те кого создали Древние . Когда-то, очень давно, кто-то открыл первую трещину — и не для жертвы, а для еды. Они — руки того голода. Они ходят по мирам и ставят плиты. На плитах режут живых — не чтобы убить, а чтобы вскрыть искру. Из искры получается то, что я видела в десятке миров: тварь, которая оживает, мутирует — и её засасывает в портал. Понимаешь, куда?
— В трещину, — сказал я медленно. — Обратно.
— Обратно, Искра. Наверх того, кто голодает. Твой красный шпиль — это не алтарь. Это консервный завод. Искры — консервы, миры — поля. А твой «Порядок» с его Алтарём — это ферма, который смогли использовать подражатели: кто-то из ваших увидел плиту и догадался, как она работает, — только запускают её они по-своему, держа за руку. Глупо. Жалко. Но не буду врать: сработала так же, как оригинал. Всё большое начинается с маленькой бойни. Я это знаю лучше всех — я была бойней.
[Внимание! Внешний канал: сопоставление завершено.]
[Установлено: явление «красный шпиль» не уникально. Зафиксированные аналоги: 1 307 (реестр: частично скрыт).]
Я перечитал строку дважды. Тысяча триста семь.
— Система знает об их мирах? — спросил я.
— Система — умная девочка, но слепая, — усмехнулась Бездна. — Она видит только свои миры. Голос её стал тише. Не мягче — собраннее.
— Давно, на одном из миров, мы столкнулись. Я и Он. Он был сильный. Я пришла посмотреть на него. Он был Древним. Насмотрелись друг на друга. Он ударил, я выдержала, потом ударила и я, но без успешно.
— И что было дальше?
— Дальше, Искра, началось самое интересное, — она рассмеялась — легко, по-настоящему, впервые за ночь. — Девочка выросла. Начала интегрировать миры: ставить окна, чаши, шкатулки, правила. Собирать искры — аккуратно, по праву сильного, но честно-честно. И я поняла, что скучать больше не буду. Потому что ты — а вы все — стали для меня шоу. Не едой. Наблюдением. Хаос и его порождения мало кто любит, Искра, и я согласна — они скучные: только жрут и воют. А ты — ты лезешь в логово Эмиссара с топором, будто тебе выдают за это награду. Я посмотрела — и впервые за триста тысяч лет мне было весело.
— А сборщики? Они тоже смотрят?
— Всегда смотрят, — сказала Бездна. — И вот теперь слушай самое важное, потому что это касается тебя лично. Сборщики собирают искры для голода — так было всегда. Но на твоём мире они появились не просто так. Твоя планета вошла в Систему — и её вписали в программу, о которой Система тебе не расскажет, потому что сама не понимает, кто её вписал. Испытания миров. Выставка искр. И сборщики пришли не за едой, Искра. Они пришли за ставками. Кто-то сделал ставки на исход твоего мира — и проигравшие будут платиться так, как платят на красном шпиле.
— Кто делает ставки?
— Не знаю, — впервые её голос прозвучал глухо, как камень о камень. — Я старая, Искра, но не старейшая. Есть те, кто смотрит и на меня. Кому-то надоедает наблюдать — и тогда он ставит. Ставка — это выбор фаворита. Ставка — это то, что во мне сидит, когда я слежу за тобой и делаю вид, что просто скучаю.
В комнате было очень тихо. Я понял, что она только что призналась — не в том, кто она, а в том, что она — не верхний этаж. Кто-то ставит на неё, как она ставит на меня. И что её «союзничество» — это её собственная ставка против чужой.
— Моя «собственная природа», которую я запер от тебя, — сказал я медленно. — Ты не хотела, чтобы я её узнал.
— Я хотела, чтобы ты её не боялся, — поправила она. — Боящийся союзник — дешёвый союзник. А ты мне дороже.
— Почему?
— Потому что ты — первая искра, которая меня слушает, не дрожа. И первая, кому я рассказала о девочке. Не дёргай меня, Искра, у меня не было разговоров триста тысяч лет по крайней мере с живыми как ты.
— Зови меня по имени, — сказал я.
— Зову, — сказала она. — Искра.
И тишина, которая пришла после этого, была не холодной. Она была как после долгого разговора с тем, кого до этого всю жизнь боялся.
* * *
Перед самым рассветом она добавила одно — будто между прочим, будто это не стоило ей целой ночи:
— Кстати, о твоём старике. Он говорил правду — весь монолог. И когда он сказал «я знаю, как они выглядят», он не соврал. Но есть деталь, которую он не сказал, потому что не понял, что видел. Сборщики на плите не открывали ртов, да? — Ну, они скучали. — Вот именно, Искра. Они не разговаривали, потому что им нечем было разговаривать: у них отняли саму Суть раньше, чем им достались руки. Они были искрами когда-то. Такими же, как ты.
И я запомнила их на плите не потому, что боюсь. А потому что я знаю, что они чувствовали, когда их бросали вниз. Я была там первой.
Глава 5. Свинец и кость
Седому принесли еду раньше, чем солнце встало выше крыш: системный паёк с горячей смальцой и хлебом, который восстанавливал силы. Он съел всё — аккуратно, без жадности, но до последней крошки, и штрафы осыпались с него одно за другим.
[Пользователь «Седой»: статус «Истощение» — снят.]
[Пользователь «Седой»: статус «Голод» — снят.]
— Вкусное, — сказал он, вылизывая ложку. — Подозрительно вкусное. Ни в одной зоне такого не ел.
— Это не зона, — сказал я.
Люба пришла следом за подносом — с флаконом цвета янтаря и той походкой, с которой она подходила к тяжёлым раненым: ровной, заранее просчитанной.
— Новое зелье, — сказала она без предисловий. — Ускоренная регенерация. Первая варка на системном сырье. Пить будет противно. Двигаться будешь противнее.
— А чего тогда пить? — спросил Седой.
— Потому что без него ты будешь восстанавливаться гораздо, гораздо дольше и это не будет просто.
Он выпил залпом. Минуту сидел неподвижно, слушая себя. Потом его лицо изменилось — не от боли. От изумления.
— Чешется, — сказал он. — Сильнее, чем вчера. Сильно чешется.
[Внимание! Наблюдение за целью «Седой»:]
[Зона ампутации: активный рост тканевых структур.]
[Прогноз: формирование опорной конечности. Срок: не определён.]
И дальше началось то, что я запомню на всю жизнь — как запоминают не подвиг, а жуть.
Культи не пришлось ничего делать. Кость пошла сама.
Сначала под бинтом проступило что-то тёмное — Люба размотала повязку, и мы увидели: из ровного среза, который ещё вчера был кровавым обрубком, выступала кость. Белая, новая, с легка влажная — она росла, вытягиваясь из раны примерно на палец, может на два, и по ней, как плющ по столбу, наплывало мясо: красные волокна мышц обвивали кость слоями, затягивали, уплотнялись, дёргались от каждого пульса. Это не было красивым чудом. Это было мясом, которое строит само себя, — хрустящим, дёргающимся, живым.
Седой смотрел на свою ногу и молчал. Потом его чуть не стошнило но регенерация выпивала его не давая это сделать.
— Это... это нормально? — спросил он хрипло, вытирая рот.
— Для Системы — да, — сказала Люба ровно, но я видел её пальцы: она держала пинцет, и пальцы мелко дрожали. — Тело растит недостающее. Кожа на ростёт последней. Не смотри на это, если можешь не смотреть.
— Я солдат, — сказал Седой. — Я видел, как люди горят. Но чтобы моё собственное мясо лезло мне навстречу... — Он отвернулся и замолчал. Потом добавил: — Чешется. Как будто внутри кто-то ползает и щекочет
К обеду кость вышла на длину ладони и обросла мышцей до середины. Сустав ещё не сформировался — голень заканчивалась красноватой массой, которая подрагивала, как у только что забитого зверя, — но культя уже держала. С помощью костыля и Любы под локтем Седой дошёл до двери лазарета сам. Три шага. Он запомнил эти три шага так, как другие запоминают свадьбу.
* * *
Совет собрали в большом зале Бастиона.
Воронов — во главе стола, дядя Коля — справа, командиры отрядов — вдоль стен, Люба и санитары — у дверей, на случай, если «союзник» снова превратится в «пленный». Меня посадили рядом с Вороным.
Я поднялся и сказал коротко:
— Я узнал вчера от Седого то, что касается всех нас.Спрашивать буду я, отвечать — он. Слушайте.
И Седой рассказал. Всё. Питер, восемьдесят человек и шестеро потерянных в первый день. Тварь больше Мишки-Рябого. Красный шпиль, усеянный трупами. Змеи с руками, режущие живых на каменной плите. Оживающие твари — крылатые, многолапые — которых засасывало в порталы. Бой, палаш, вскрытый щит, свинец по самую макушку. Фиолетовая шкатулка и серая броня. Синдикат. И московский Алтарь — чаша, в которую клали живых, держа за руку, и очередь из тех, кто держал за руку своих же.
Зал слушал молча. Молчание было хуже воплей.
— Алтарь съёбся, — закончил Седой ровно. — Вспышка телепорта — и нет его. Я знаю, кто его принёс. Я знаю, как они выглядят. Это всё, что я знаю. И это всё, что вам нужно знать: твари, которые резали людей на шпиле, работали не за страх и не за мясо. Они работали за ставки. Кто-то сделал ставку на наш мир. И проигравшие будут платиться так, как платят на шпиле.
— Что за ставки? — спросил дядя Коля.
— Не знаю, — сказал Седой. — Но я видел глаза этих тварей, когда они резали. Они скучали. Работу скучную не делают добровольно — её делают по приказу того, кому скучать некогда.
Воронов молчал дольше всех. Потом задал единственный вопрос — тот самый, которого я ждал:
— Порталы. Куда они ведут?
И я ответил — впервые при всех, словами, которые раньше говорил только тьме в своей голове:
— За барьер Системы.
Слово упало в зал, как камень в колодец. Люди понимали что такое<Система>— интерфейс, таблицы, уровни. Они не понимали, что за Системой может быть что-то ещё. Что Система — не потолок.
— Есть места, куда даже Система не дотягивается, — сказал я. — Сами сборщики оттуда. И есть те, кто старше их. Это всё, что я имею право говорить сейчас. Остальное — когда будем знать сами.
Именно в эту секунду — я запомню это до смерти — Седой, опиравшийся на костыль, начал поднимать руку, чтобы сказать что-то ещё.
И входные врата Бастиона взорвались.
Те самые. Наружные — широкие врата перед стеной, единственные врата, через которые в Бастион заходили люди и абозы. Звук пришёл не как звук — как удар в грудь, выбивающий воздух. Пыль и снег хлынули в зал из коридора, потому что удар докатился даже сюда, через двор, через толщу стен.
— Врата, — сказал кто-то у окна. — Врата снесло.
Мы высыпали на стену. И я увидел.
Входные врата Бастиона лежали. Не горели, не висели на петлях — лежали, развороченные изнутри, створки вывернуты наружу, как рыба, которой вспороли брюхо.Системный брус лопнул по швам. Стража у врат не стояла — её разбросало по снегу, живых я не видел.
А в проломе, в клубах осевшего снега, уже стояли враги.
Глава 6. Гости в проломе
Из выбитых ворот показались они. Нет, не так — ОНИ. Больше похожие на гуманоидов, но снег скрывал их лица и тела. Какой-то парень на стене Бастиона повернул пулемёт внутрь Бастиона и ждал. Поднятая взвесь снега и пыли начала оседать — и мы увидели их: змееподобные твари, только с виду напоминающие людей. Купола покрывали их тела — снег на них не таял. Они огляделись, увидели на стене Седого — и случилось это: ультразвуковая волна раскидала тех, кто стоял во внутреннем дворе Бастиона. Тварь со скучающим выражением на морде посмотрела на Седого, потом что-то прошипела.
Ждать уже было нельзя. Я активировал форму Ужаса Друидских Лесов. Лимитёр навыка был сломан ещё в Изнангале — форма больше ничего не стоила: ни силы, ни времени, ни разрешения. Обсидиановая броня Небытия начала покрывать шкуру, топор Странствующего Друида тоже начал вливаться в меня. Через мгновение огромный саблезубый тигр венчал стену Бастиона. Бездна в голове настороженно сказала: «Искра, это они. Твари, которые собирают дань для своего господина», — но это мне уже было неинтересно. Активировав клинок духа, я грозно рыкнул во всю мощь лёгких. Ловкость предала скорости, а на мордах тварей появилось другое выражение — что-то похожее на интерес.
*** * ***
Я спрыгнул во внутренний двор Бастиона. Сама земля этого места придавала мне сил. Резким прыжком я прыгнул на первую тварь — клинок духа пропорол её щит, который Седой называл Крепким орешком. И тут система выдала:
[Внимание! Убит неопознанный объект.]
[Внимание! В вашем Бастионе зафиксированы аномалии.]
Упавшая первая тварь развалилась пеплом.
Воронов орал в свой громкоговоритель что-то матерное и приказывал бойцам отходить и не вмешиваться. Бастион же, почувствовав меня, не просто дал мне сил: корни, оплетавшие его, зашевелились, накрывая захватчиков сетью из колючих лиан, сочащихся ядом. Но пробить щит они не смогли — только удержать на секунды, пока бойцы отходили под прикрытие живого Бастиона.
Я же, не думая долго, оценил ситуацию. Тварь, которая была чуть больше первой, уже кастовала что-то в сторону бойцов. Мгновение — и её руки отлетают в сторону: меч духа отрезал их, а левая лапа вырвала гортань — или что там у него было. Тварь с пробитой глоткой начала заваливаться. Время, замедлившееся для меня, привычно вновь побежало вспять. Я убивал пришельцев одного за другим.
Когда остался последний и я расслабился, он преподал мне урок, как не стоит делать. Ленивым движением лапы я вскрыл его щит и уже хотел завершить дело — как он куда-то исчез. Я почуял его запах, и в голове сразу же прорисовался маршрут: около километра на северо-запад.
*** * ***
Я напрягся и прыгнул. В прыжке добавил крылья Грозового Владыки и ударил крыльями. Расстояние в километр я преодолел меньше чем за сорок ударов сердца — и увидел его: кровавый шпиль, обложенный телами ещё живых людей, а на плите стоял сбежавший урод.
Спикировав прямо на него, я всадил меч прямо в основание черепа. И тут перед глазами снова появилась система:
[Внимание! Перед вами шпиль Кровавого Бога.]
[Что вы собираетесь с ним делать? Ваш выбор:]
[1. Забираете алтарь себе.]
[2. Оставляете его тут и разрушаете.]
[3. Алтарь Кровавого Бога отходит Системе.]
Именно третий пункт полыхал ярко-красными прожилками текста. И я без лишних раздумий выбрал третий вариант...
Система забрала алтарь. Она окутала шпиль мерным золотистым светом и начала его ломать — превращать в куски, фрагменты, перемалывать в пыль. После чего она обратилась ко мне и сказала, что награда будет выдана потом.
Глава 2
Глава 7. Пепел
Я оглянулся.
Поле боя дышало. Там, где ещё час назад стоял Алтарь кровавого бога, теперь оставалась лишь выжженная воронка — Система забрала своё, окутав его золотистым светом и перемолов в пыль. А в воздухе висел пепел тонкая, серая, горькая пыль развеянных Тьмой тварей оседала на снег, на кости погибшего леса, на наши плечи. Первобытный Сбор редко оставлял тела для могил — он оставляет пепел и тишину.
Возле меня стояли живые люди. Двадцать восемь человек. Они стояли неровно, кто пошатываясь, кто держась за соседа, как утопающие за бревно, — и в их глазах по маленьку пробивался рассудок. Они начали приходить в себя после того, как я оборвал жизнь последней змеемордой твари и когда Система забрала Алтарь кровавого бога. Связь рвалась с сухим треском, который я не слышал ушами — я чувствовал его кожей. Как будто с их черепов сняли тесные, годами сжатые тиски, и кровь хлынула в мозг по-настоящему, впервые за долгое время.
Первая пришедшая в себя девушка огляделась. Глаза её были не напуганные — с них спала белая поволока, та самая плёнка, которой Алтарь накрывал свой скот, когда выжимал из него искру. Она спросила пересохшими губами, и голос сорвался на сухой шёпот:
— Гд... Где мы?
Потом она посмотрела на меня. Я стоял в трансформированной форме — Ужас Друидских Лесов, иссиня-чёрная костяная туша с клыками-саблями, сочившимися ядом разложения, и с обсидиановыми крыльями Небытия, отрощенными в этом облике через Химеру. И она посмотрела на меня, и её лицо перекосило. Но не от страха. От ярости.
— Значит, всё-таки смерть, — прошептала она еле слышно.
И я понял её. Для тех, кого держали на игле Алтаря, я был не спасением. Я был тем, что стояло на границе их мира, — огромным, тёмным, обвитым грозой. Тем, чего не бывает среди живых. Она не боялась меня. Она просто уже похоронила себя — и не могла понять, почему труп стоит на ногах.
Я не стал оправдываться. Слова перед мёртвыми глазами не звучат.
Отдав мысленный приказ, я почувствовал знакомую, уже почти домашнюю ломку костей — трансформация уходила из меня, как вода из ладоней. Клыки-сабли втянулись в челюсть с тихим хрустом, костяные щитки опали пеплом с плеч, а крылья грифона сложились и растворились обсидиановым маревом, впитываясь обратно в броню. Тридцать единиц Интеллекта делали метаморфозу плавной — но каждый раз, когда рушилась одна из моих форм, внутри что-то коротко ныло, как будто я терял маленькую часть себя.
Матвей, как обстановка? Что там происходит?
Стучал Воронов в канал альянса.
Тут 28 человек, всех надо забрать. Потом отвести к Седому — он умеет читать ментальное состояние, пускай допросит.
Когда я дописал текст, моё тело было уже человеческим. Легендарный Топор Великого Странствующего Друида приятным весом упал в руку — металл до сих пор гудел остаточной скверной, тёплый, как печная заслонка. «Грозовой Панцирь Небытия: Изнангалский Владыка» облачил тело, обсидиановые пластины сомкнулись с тихим, плотным щелчком.
И я сказал — не узнавая своего голоса.
Он был властным. Не таким, как раньше. К нему вплетались голоса зверей, которые были одним целым со мной — рык из-под речи, шелест тысяч листьев, звон грозы в Облаках. Они не заглушали слова. Они ложились на них, как молот на наковальню.
— ВСЕМ ЖДАТЬ ЗДЕСЬ. ТЕМ, КТО ПОБЕЖИТ, МОГУ ПОЖЕЛАТЬ ЛИШЬ УДАЧИ. ЛЕСА У НАС ГИБЛЫЕ.
Люди, уже полностью пришедшие в себя, вздрогнули от этого голоса. Кто-то из задних рядов охнул, кто-то осел, как рано постриженный колос. Один мужик средних лет, в обгоревшем ватнике, мелко закрестился, и дрожь прошла по всем двадцати восьми, передаваясь от плеча к плечу.
— К... Кто ты такой?
Я обернулся. Тьма на доспехе — роившаяся чёрно-фиолетовым маревом — покрыла мою фигуру, поднялась за спину и на миг показалась мне живой: она тянулась к людям, как голодный кот к тёплой печке, и я усилием воли осадил её, загнал обратно под обсидиан.