— Я ТОТ, КТО ЗАЩИЩАЕТ ЭТОТ ЛЕС. Я ТЁМНЫЙ ДРУИД ИЗНАНГАЛЬСКОГО ЛЕСА. МАТВЕЙ.
Глава 8. Колонна
Воронов не заставил долго ждать. Где-то минут через пятнадцать на нас вышли первые солдаты нашего Бастиона — разведчики. Они выныривали из-за кустов по одному, по двое, с бесшумной осторожностью зверей, знающих, что лес гиблый: стволы системных автоматов смотрели во все стороны, а не вниз. Следом за ними показались и солдаты в системной броне «Детей Леса» — матово-серые пластины, эмблема клана на наплечниках, щиты держались сомкнуто, с той ровной выучкой, которую Воронов вгонял людям не криками, а одним своим взглядом.
Они обошли людей — по кругу, спокойно, как обходят стадо, а не толпу, — дали каждому по маленькому зелью исцеления и какую-никакую тёплую одежду. Так же раздали системные сухпайки из белых коробок и воду в матовых флягах. Люди на глазах начали наливаться красками: бледные, истощённые лица наливались красками, серая, неживая кожа розовела под скулами, как будто в них возвращали кровь, украденную Алтарём.
— Всех в Бастион! В тёплый барак, отпоить и отогреть! — скомандовал Воронов, и голос у него был ровный, командирский, без единого лишнего слова. — И приведите туда Седого!
Колонна с людьми двинулась. Пошатывающиеся, но уже разбирающие свои ноги, — человеческая колонна, которую час назад можно было назвать только грузом.
Воронов, шедший позади возле меня, посмотрел на меня и спросил:
— Матвей, ты как?
Я посмотрел на него через забрало шлема, откуда лилась тьма —она, впрочем, не мешала мне смотреть. Для меня всё вокруг было как днём: я видел, как напряглась шея генерала, как он держит ладонь ближе к ножнам — не от страха, от привычки. И пророкотал таким же не своим голосом, в котором под человеческими словами ворочались голоса зверей:
— ЗНАЕШЬ, ВОРОНОВ... Я КОЕ-ЧТО ПОНЯЛ. ПОСЛЕ БОЯ. ПОСЛЕ ВСЕГО ТОГО, ЧТО ПЕРЕЖИЛ, — ЭТИМ ТВАРЯМ ОТ МЕНЯ НЕ СКРЫТЬСЯ. Я ПОЧУЯЛ ИХ ЗАПАХ. ДОВЕДИТЕ ЛЮДЕЙ ДО БАСТИОНА. И ВОТ ЕЩЁ ЧТО, — тьма за забралом на миг сгустилась, словно там открылась пасть, — ОНИ УМЕЮТ ЧУВСТВОВАТЬ СТРАХ!
Воронов опешил и встал как вкопанный. Сапоги с хрустом упёрлись в пепел — и всё.
— М... Мат... Матвей, мать твою, что с твоим голосом?! Я сейчас чуть в обморок не упал от давящей ауры, исходящей от тебя!
Тело Воронова билось мелкой дрожью. Двухметровый ДШБшник, волк, который восемь часов держал подвальный допрос наравне со мной и не бледнел, — дрожал. А в его «стеклянных» глазах промелькнули страх и непонимание.
Он смотрел на меня так, как в первую ночь смотрели на падальщика из тумана. На что-то, что стоит во тьме и зовётся человеческим именем.
Глава 9. Хозяин дома
Когда мы пришли в Бастион, людей уже разместили в тёплый барак и накормили. За деревянно-каменные стены их вели молча, и они оглядывались на лианы с сочащимся ядом так, как оглядываются на клетку, в которую их только что посадили, — с непониманием, граничащим с ужасом. В носу у этих людей, как я понимал, всё ещё стоял запах того поля с Алтарём. Им ещё предстояло знакомство с Седым в роли следователя. Но это будет потом. Сначала тело должно вспомнить, что оно живое.
Вкладка Бастиона на моём интерфейсе светилась, переливаясь с зелёного в красный, — дёргано, нервно, как пульс человека, которому не хватает воздуха. Я присмотрелся. Так Система обычно орала о проблеме, о которой я ещё не знал.
Открыв окно Бастиона, я увидел трёхмерное изображение — и меня резануло: ворота на модели были вывороченны. Целая дыра в том самом месте, где ещё утром стояла массивная, окованная створка.
Я мысленно ткнул по ней — и увидел следующее:
[Чтобы починить ворота, отдайте приказ на починку. Живой Бастион сам начнёт восстановление ворот.]
[Внимание! Доступно повышение уровня Бастиона до 2 уровня.]
[Внимание! При переходе на 2 уровень заново перестройте % отдаваемого опыта всеми жителями Бастиона (на данный момент составляет 50%).]
Я вздрогнул.
Пятьдесят. Половина.
Бастион жрал половину добываемого опыта всех жителей — планомерно, с каждого отдельно взятого человека, с каждой ночи, с каждой зачистки. Дядя Коля качался как в болоте, бойцы штурмовых отрядов выгрызали каждый уровень, а половина их пота и крови уходила в эти живые стены — и я смотрел на это месяц, как на закон природы. Пришло понимание, почему все, включая меня, так медленно качались.
Система не собиралась давать мне передышку и продолжила сыпать строками, каждая тяжелее предыдущей:
[Внимание! При переходе на 2 уровень Бастион самовосстановится.]
[Внимание! Все несистемные постройки будут снесены. Во избежание этого отметьте всё нужное, чтобы оно сохранилось и внеслось в списки живого Бастиона как необходимое.]
[Внимание! Все находящиеся внутри люди должны покинуть Бастион во избежание травм и смерти!]
И вот тогда меня накрыло по-настоящему.
Живые стены должны были пересобрать себя с нуля — а внутри сидели сотни наших. Дети, раненые следопыты, старики, что варили кашу на каменных очагах. Снести всё несистемное — это значило снести и те дома, что мы рубили топором, и тот барак, где прямо сейчас отогреваются двадцать восемь человек с Алтаря. Половина опыта — это была ещё не самая жуткая цена.
«Всем внимание. Покинуть Бастион. Всем до единого».
Я отправил это в общий чат клана. Секунд через десять чат забурлил вопросами, но Воронов один отвечал коротко: «Приказ лидера. Выполняем». Генерал в таких делах не спорил — он эвакуировал. Кто бы что ни думал.
Потом я нашёл на трёхмерной карте все постройки и выделил их как нужные. Каждый сруб, каждый лазарет, каждую баню, каждую казарму — заносил в реестр живого Бастиона, как монету в копилку. Пальцы дрожали: одна пропущенная постройка — и люди без крова под фиолетовыми изменёнными палатниками, а на дворе уже первый снег.
Когда через почти час все были за воротами Бастиона — кто-то растерянный, кто-то в непонимании, кутаясь в выданные стёганые куртки, — я мысленно вжал иконку повышения уровня.
И Бастион накрыло.
Серый, непрозрачный купол вырос вокруг всего Поселения — ровный, глухой, как пузырь застывшего мыла размером с деревню. Сквозь него не пробилось ни звона, ни света. А потом сверху начал падать снег — тот самый первый снег, который мы уже сгребали с крыльца утром, — и на куполе он не таял. Он просто скатывался вниз, к земле, оставляя купол голым и мёртвым, как будто небо отказалось его касаться.
Окно системного таймера показывало 10 минут до завершения улучшения Бастиона — и тут же в настройках мне предложили выставить новый % опыта, отдаваемый Бастиону.
Не колеблясь, выставил 20%.
Пятая часть вместо половины. Воронов бы одобрил: тыл кормит авангард, но не душит его.
По завершении улучшения купол над Бастионом развеялся — но осталась чуть прозрачная плёнка, как стекло, на которое дышали. И тогда люди дружно ахнули.
Бастион увеличился.
Стены выросли ввысь и раздались вширь. А на вершине огромной лианы, восходившей точно вверх от центральной вышки, раскрылся доселе не виданный мною цветок — огромный, чёрно-фиолетовый, медленно поворачивающийся, как подсолнух за солнцем. Только солнца в Изнангале в этой точке не было.
Я уловил Тёмными чувствами, как именно от этого цветка вверх выходила наитончайшая ниточка — тонкая, как паутинка, — и упиралась она прямо в купол, входя в него и давая энергию. Бастион не просто вырос. Бастион нашёл, чем дышать.
Название Бастиона тоже сменилось:
[Бастион «Природа и Тьмы» переименован: ЗАТЕРЯННЫЙ В ЛЕСАХ БАСТИОН ТЁМНОГО ДРУИДА.]
Не скажу, что название мне не понравилось. Оно подходило — не только мне, но и названию клана. «Дети Леса» получили дом, который сам себя называл моим.
Когда люди начали заходить обратно, я увидел, как стены — до этого уже бывшие большими — стали просто огромными: почти три метра в ширину и восемь в высоту. На стенах Бастиона, раньше скудно увешанных лианами с сочащимся ядом, теперь висели массивные, щедро обвившие кладку одеревенелые лианы с трёхметровыми шипами. Шипы отдавали каким-то коричневым отблеском, как будто они были сделаны из металла и стали. Я знал этот оттенок. Так гудят осквернённые рунами клинки. Теперь стены Бастиона умели то же самое.
Но это было ещё не всё.
Ворота, до этого казавшиеся неприступными, тоже претерпели трансформацию: створки налились той же осквернённой тяжестью, и по их поверхности медленно, как кровь под коркой, расползались фиолетовые прожилки.
И самое главное — Система мне выдала:
[Внимание! Бастион достиг 2 уровня.]
[Вы можете добавить Духа-Хранителя.]
[Внимание! Дух-Хранитель может быть только вашим воплощением!]
Другими словами, Система говорила мне то, о чём я боялся даже подумать: один из моих обликов должен стать духом-хранителем Бастиона. Навсегда. Той формой, в которой я больше не смогу стоять рядом с людьми — только поверх них, над ними, вместо них.
Я выбрал дух Хозяина Тайги.
Тут же перед воротами он и вырос.
Трёхметровый медведелось с огромными рогами — массивный, с тяжёлыми задними конечностями, медвежьим брюхом, огромными медвежьими лапами и пастью, увенчанной толстыми клыками. Он не возник из ниоткуда — он проступал, как проступает под плёнкой льда утонувший ствол: сначала силуэт, потом контуры, потом шерсть, тёмная, со стальным отливом.
Это был мой первый раз, когда я видел его со стороны. Мой облик. То, чем я становлюсь. Но на нём не было ни брони, ни огромных осквернённых когтей, которые появились после Топора, — просто зверь, каким я был до Владыки. Дичь, которая ещё не знала, что стала чудовищем.
Я подошёл и погладил медвежий бок. Шерсть была тёплой — тёплой, как печной бок Горна, — хотя дух не должен был иметь температуры. Потом за морду. Потом почесал между рогами, туда, куда сам никогда не дотянешься, а вот медведи с рогами, оказывается, могут.
Дух как будто бы материализовывался от прикосновения — контур становился твёрже с каждым движением ладони, дыхание его уже шевелило шерсть на брюхе.
И тут до меня дошло, какого защитника обрёл Бастион.
Но была и ложка дёгтя в бочке с мёдом: форма Хозяина Тайги стала недоступна для меня. Даже когда я трансформировался в Ужас Друидских Лесов и попытался перестроить лапы в медвежьи — Химера молча не сработала. Кости перестраивались до середины и замирали, как будто упирались в глухую стену. Я потянулся к своей форме — но там была дыра. Вырезанный кусок меня самого, кусок моей души.
Я был несказанно рад, что Бездна промолчала. Впервые за всё время она не нашлась, что съязвить. Молчала ровно, дышала в глубине — и это молчание было красноречивее любых слов: она тоже смотрела.
Трансформировавшись обратно в человеческую личину, я снова погладил медвежью морду. Склонился к его уху — к уху самого себя — и прошептал:
— Спасибо за всё, верный друг. Теперь, пожалуйста, охраняй людей. Теперь это и твой дом тоже.
И медведелось, как будто бы, понял меня.
Он оттолкнулся от земли передними лапами, встав на задние — так, как это делал я. Набрал полную грудь воздуха. И издал громогласный медвежий рёв, в перемешку с лосиным рёвом.
Это было громко и мощно.
Звук прокатился над стенами, скатился с новых осквернённых шипов, ударился о первый снег и ушёл вглубь гиблого леса — туда, где по палатникам шарахнулись твари и замерли, слушая. Сообщение было простым, и вся Дикая Земля его поняла: у этого леса теперь появился хозяин, и хозяин дома.
Люди в Бастионе вздрогнули.
А я лишь посмотрел на них, зверинное нутро мне подсказало что нужно делать— и сделал то же самое, набрав в грудь как можно больше воздуха.
Когда мы все увидели Бастион изнутри — мы обомлели.
Кузня, возведённая руками дяди Миши, стала системной: горн дышал жаром сам по себе, а стеллажи с инструментами срослись со стенами, как будто росли тут отродясь. Бараки, которые строили для размещения людей, тоже как будто бы срослись с Бастионом — живые стены вплели их в себя, лианы оплели углы и теперь держали крыши, не давая им ни просесть, ни стонуть под снегом.
Но больше всего поразила температура под куполом.
Снаружи первый снег брал Изнангал в морозные когти — а здесь, под едва заметной плёнкой купола, дышало теплом. Там, где не было дорожек, пробивалась зелёная трава — настоящая, живая, ломкая на пальцах. Плодовые деревья, посаженные не так давно у жилого сектора, уже давали первые плоды — маленькие, краснобокие, вызывающе нереальные посреди последнего осеннего месяца. Всё вокруг зеленело чуть ли не на глазах. Всё вокруг казалось более защищённым — и было защищённым. Купол не просто держал тепло. Он держал жизнь.
Я прошёлся по, можно сказать, новым постройкам.
Зайдя в первый попавшийся барак, осмотрел кровати — они стали каменно-деревянными, литыми, как будто Бастион выращивал их из собственной плоти. Матрасы и подушки на них казались набитыми листьями и лозами. Я лёг на кровать и приказал доспеху развеяться.
«Грозовой Панцирь Небытия: Изнангалский Владыка» расплылся тёмным маревом — обсидиановые пластины рассыпались по коже пеплом и растворились в воздухе. И кровать как будто бы подстроилась под тело: стала мягкой там, где нужно, и твёрдой там, где надо. Никогда после интеграции я не спал на чём-то, что понимало меня.
Я осознал, что тело начало отдыхать по-настоящему. Не дремать настороже, не проваливаться в чуткий сон зверя — а отдыхать, глубоко и по-домашнему. И именно поэтому, когда я уже почти погрузился в сон, я резко встал.
Инстинкты Диких Земель не любят спящих владельцев.
Приказав доспеху снова материализоваться на мне, я сел на край кровати и слушал. Тьма за забралом дышала ровно. Обвала, рёва, крика — не было. Ложная тревога? Возможно. Но в Изнангале я давно перестал доверять слову «возможно».
Камин, который строил Печник, стал просто огромным — труба уходила под своды на оба этажа, а полыхающие в нём брёвна давали отличный жар, и всё помещение отапливалось только за счёт камина. По каменно-древесным стенам расходилось тепло — медленное, ровное, как от остывающей печи в бабушкином доме. Здесь пахло дымом и живым деревом. Здесь было почти как раньше. Почти как до всего.
Я вышел из того, что раньше было двухэтажным бараком. Теперь его можно было назвать по-другому — он стал домом для людей. Остальные дома, тоже перестроенные, стояли рядами, и дым из труб не валил вверх — он стекал струйками к цветку Бастиона и растворялся в нём. Бастион вдыхал дым своих жителей.
Зайдя в кузню, я увидел всё новое оборудование: горн, не требующий ни угля, ни дров; наковальню, налитую мягким светом; самодвижущийся молот. Система тут постаралась на полную. Дядя Миша был на месте — засучив рукава, выводил кривизну из клинка, и я на секунду задержался посмотреть, как работают руки мастера, даже когда мир рушится. Мы немного поговорили — о новых горнах, о металле, который теперь гудел от скверны, — и я пошёл дальше.
Зайдя в кухню, я увидел новые каменные печи, над которыми уже трудились мужики и женщины — готовили для всех еду. Месили, парили, помешивали. Обычные люди занимались обычным делом, и от этой картины внутри что-то отпустило. Увидев меня, молодая девчушка подбежала и спросила, голодный ли я.
Я лишь покачал головой, помня, что мой голос претерпел изменения.
Она не испугалась. Просто кивнула, серьёзная, как взрослая, и убежала обратно к печам. Люди быстро привыкают к чудовищам, если чудовища их защищают. Жуткая штука — эта человеческая гибкость.
Выйдя из кухни, я пошёл в лазарет, который уже тоже нельзя было так назвать: большое двухэтажное здание встретило меня там, где раньше он был. Зайдя внутрь, я увидел, как размещают людей с Алтаря — такие же кровати, как в новых домах. Возможно, это было отличием, а возможно — и нет.
И тут я заметил то, чего заметить не должен был.
Светились кровати — точнее, то, что происходило на них. Раненых, которых укладывали на новые каменно-деревянные ложа, обрисовывала по контуру ровная зелёная кайма — мерно пульсирующая, как дыхание. Ложе лечило. Бастион — живой — вписал в себя лазарет и продолжил его работу: зелёный свет стягивал раны так же тихо и упрямо, как стены стягивали свои трещины.
Я остановился. Открыл личный чат с Любой и спросил — не кажется ли ей, что раненые на новых кроватях светятся.
Она не поняла, о чём я говорю. Написала, что ничего не видит. Спросила, всё ли со мной нормально, устал ли я, не хочу ли зелье.
И я понял: проблема не в ней. Проблема — в моих собственных глазах.
Я начинал видеть всё иначе.
Мир расслаивался. Сквозь обычную картинку — дым, стены, лица — проступало что-то ещё, тонкое и живое, что обычные глаза не цепляли. И если раньше Тёмные чувства были чутьём, то теперь они становились зрением.
Дойдя до Седого, я зашёл к нему.
Седой лежал на таком же новом ложе — и светился ярче всех. Не потому, что был особенным: регенерация работала на износ, и тело платило за новую плоть всем, что у него оставалось. Теперь старый волк просто заново отращивал то, что у него забрали: из культи под бинтом нарастала нога — кость, мышцы, всё заново. Услышав шаги, он повернул голову — и уставился на меня так, как смотрят на непрошеную нечисть.
— Чего это ты так на меня уставился? Я ж тебе не девка ряженая, чтоб на меня так пялиться.
Я приказал шлему развеяться. Обсидиановая пластина растеклась тьмой, открывая лицо, — и я пророкотал:
— А КАК ТЫ ПОНЯЛ, ЧТО Я СМОТРЮ НА ТЕБЯ, СЕДОЙ?
Он чуть не упал с кровати. Дёрнулся, цепанул культёй одеяло, перекрестился — дёргано, как крестятся от испуга, а не от веры, — и замер, глядя точно мне в глаза.
— Сука, Матвей… Что за херня с тобой произошла? Ты какого хуя это… Я… Я даже не знаю, как это описать — что с твоим голосом и глазами? Это что — Бездна из тебя лезет?
Я лишь покачал головой.
Пусть гадает. Пусть боится — страх делает его осторожнее, а осторожность делает его живым. Приказав шлему материализоваться обратно, чтобы не смущать Седого, я открыл интерфейс и отправил ему приглашение на вступление в клан.
Он его отверг. Не думая, одним касанием.
— Я, Матвей, всё-таки тоже глава клана, — сказал он сипло, сползая спиной на спинку кровати. — И имею кое-что на счету клана. Попробуй полазить в настройках — может, там есть что-то вроде слияния?
И я начал искать.
Не менее десяти минут мне потребовалось, чтобы найти заветную кнопку слияния — Система прятала её так, будто сама не была уверена, что хочет её показывать. Пока я находился здесь, я раздал всем нужным людям права и доступы: Воронова — к управлению постройками и гарнизоном, дядю Колю — к карте Диких Земель, Любу — к лазарету и складу зелий. Доверять надо было уже сейчас — не потому, что я стал сентиментальнее, а потому, что Владыка не может быть в трёх местах одновременно, а враги уже не спят.
Когда слияние завершилось, Система отозвалась привычной строкой:
[Внимание! Обнаружен клан под управлением пользователя «Седой». Доступно слияние с кланом «Дети Леса».]
[Внимание! Слияние кланов успешно завершено. Глава объединённого клана: пользователь «Матвей». Все права и заслуги сохранены.]
А затем я отправил Седому личное сообщение, в котором говорил, что мне нужна его помощь с людьми, которых привели с Алтаря.
Двадцать восемь душ. И один старый волк, который умел читать людей.
Глава 10. Бреющий полёт
— Разберёмся, Матвей, не переживай. Если среди них есть твари — то им мало не покажется.
— Не убивать, — написал я ему в личный чат. — Если найдёте тех, кто резал людей ради опыта и искр — в подвал, на цепи, и ждать моего прихода.
Седой прочитал. Кивнул медленно, как кивают похоронной процессии. Убивать он бы и не стал — сначала. Сначала он бы их прочитал, все двадцать восемь душ, по строчке за раз. А вот что он найдёт в этих строчках — вот это было лотереей, в которой ставки оплачивались кровью.
Убедившись, что Седой прочитал, я вышел, закрыв за собой дверь.
В коридоре пахло свежими дровами и зеленью — Бастион дышал через стены, и от этого запаха, живого и тёплого, ещё сильнее отдавало нереальностью. Неделю назад это место было лагерем выживших. Теперь это был дом. Дома, Малой, живут дольше лагерей — потому что за них дерутся по-настоящему.
Следом написал Воронову:
Я уйду ненадолго, примерно дня на два, может быть, на три. Нужно посетить Ростов. Может быть, там остались нормальные люди, не превратившиеся в падаль.
Ответ Воронова не заставил себя долго ждать:
Матвей, будь осторожен. Кто знает, какой фортель Система может выкинуть на этот раз!
Я лишь усмехнулся — и Бездна внутри меня наконец-то проснулась.
— Искорка, ты куда это собрался? — голос её потёк по мыслям тёплым маслом, и от этой тёплости у меня сводило зубы. — Тебе что, развлечений захотелось и без меня? Ну и бука ты, совсем про меня забыл. А я вообще-то тут жду, когда же уже начнётся что-нибудь весёленькое. Ах, Искорка... когда же ты наконец поймёшь своё безумие???
Я мысленно сказал Бездне:
Успокойся. Мы всего лишь летим на разведку. Может, по пути и встретится что-то интересное.
— «Может, и встретится», — она прокатила это по нёбу, как кошка прокатывает сметану. — Скажи это своему сердцу, Искорка. Оно уже бьётся не так, как билось у человека, который просто летит на разведку.
Она была права, и от этого я злился ещё сильнее.
Воронов был прав тоже. Москва слала карателей за моей головой. «Вольный Юг» держал дальние болота. Ростов в этом мире больше не был городом на карте. Он был ящиком Пандоры с человеческой этикеткой.
И меня это не остановило. По-настоящему меня могло остановить теперь очень немногое — и это меня самого пугало сильнее любой твари Изнангала.
Я поднялся почти на самый верх Бастиона, туда, где находился сам цветок.
По мере подъёма лианы под ногами становились толще, суше, шипы — длиннее, и воздух менялся. Чем ближе я подходил к цветку, тем явственнее ощущал странный запах — не запах вовсе, а давление: как будто что-то отгоняло моё звериное нутро, отталкивало от цветка, как одноимённые полюса. Звериное нутро внутри меня не рычало, нет — оно молчало и отступало. А оно не отступало ни перед Эмиссаром, ни перед Бездной.
Здесь было что-то старше нас обоих.
И тут я заметил то, чего не заметить было нельзя.
Не было знакомой картины. Не было тех постоянных волн, к которым мы привыкли за все эти месяцы: звери из леса больше не выходили к Бастиону и не пытались атаковать его. Периметр вокруг Поселения был пуст — чисто, как выметенный к празднику. Пепельные шипы на стенах висели без единой жертвы. Бездна в глубине меня зашевелилась — не словами, а просто вниманием: она тоже это заметила. И замерла.
Цветок охранял нас лучше, чем мы думали. И лучше, чем мы заслуживали.
Внизу, у ворот, выстроился отряд из уже очень хорошо укомплектованных бойцов — все они были в системной броне «Детей Леса», матово-серые пластины поблёскивали в рассветном свете. Группа из десяти танков — тяжёлые башенные щиты, окованные булатные плечи, платные шлемы; за ними десять ребят с копьями и мечами, выставленными не по-парадному, а по-боевому, под наклоном; следом шли маги — на их поясах бугрились фиолетовые кристаллы концентратов, — и замыкало колонну пять человек поддержки: лекари с сумками Любы, стрелки с перекинутыми через плечо луками и двое с вьючными ослами. Гарнизон, который месяц назад было стыдно назвать гарнизоном, теперь выглядел как войско.
Я смотрел на них сверху — и гордился ими так, как не гордился никогда ничем за прежнюю жизнь.
Они вышли на патруль. Приученный к порядку отряд — это то, чего в старом мире мы не смогли бы построить и за годы. А тут — месяц.
И вот тут на них выскочило что-то из кустов. Огромное — похожее на смесь скорпиона и лягушки: раздутый лягушачий корпус на шести толстых лапах, а вместо хвоста — жуткий скорпионий вырост с раздвоенным жалом, в котором плескалась мутно-зелёная влага.
Отряд быстро с ней справился.
Танки врубились в тварь первым клином, приняв жало на щиты; копейщики зашли с флангов, поднимая тварь на бронзовые острия, как поднимают кабана на рогатину; маги подожгли ей лапы сгустками осквернённого пламени. Слаженная работа танков и бойцов под прикрытием магов быстро уложила тварь — и она осела в грязь, хрипя, как порванный мех.
Она не растворилась в пепел.
Не все твари Системы умирали пеплом — это было законом этого мира, его гигиеной. Эта — не растворилась. Она лежала в грязи целой тушей, дёргаясь, и пепла не было. И я увидел, как бойцы переглянулись — они тоже заметили.