
Тая Горделис
Истинная альфы. Не отдам своего волчонка
Глава 1
На втором гудке Лёва вылез из-под стола и сунул нос Милане под руку. Она продолжала держать телефон у уха, а он потоптался возле её коленей и встал боком, чтобы она могла его погладить. В первый день он ещё дёргался, когда она касалась спины, и ей приходилось ждать, пока он сам подойдёт. Теперь Милана знала, куда положить ладонь, чтобы он перестал ходить из угла в угол, и Лёва тоже знал, что она это сделает.
— Я рядом, Лёв. Слышишь? — он поднял голову, и Милана заметила, что у него под подбородком ещё мокрая шерсть. Перед звонком она поила его из ладони и убрала руку, когда он отвернулся. Вчера он сам ходил за матерью на кухню, а сегодня дождался, пока она принесёт воду.
Она уже набирала этот номер сегодня. Тогда Лёва приподнялся, уткнулся ей в колени и через несколько минут уснул, а Милана сбросила вызов, решив, что ещё может подождать. Если он спит, значит, ему хоть немного легче. Она просидела рядом с ним, пока не затекла нога, и даже обрадовалась, что он не проснулся, когда пришлось встать. А потом вернулась с кухни и увидела, что он лежит с открытыми глазами и следит за дверью. Когда Милана села рядом, он упёрся передней лапой в ковёр, приподнялся и тут же лёг опять.
Ложку он тоже выбрал вчера. Милана открыла ящик и по привычке спросила, какую ему дать, а Лёва сунул туда морду и ткнулся в ручку с зелёной лягушкой. Он всегда выбирал лягушку, даже когда Милана предлагала ему большую ложку, чтобы съесть суп побыстрее и успеть досмотреть мультик. Милана положила её возле чашки, поставила чашку на пол и увидела, как Лёва сунул в неё нос и чихнул. Он отскочил с таким возмущённым видом, что она засмеялась. Ей ещё удавалось смеяться рядом с ним, и он подошёл обратно, хотя к чашке больше не притронулся.
— Иди сюда, попробуем из руки, — Милана села на пол и набрала воды в ладонь, а он попил и вытер морду о её домашние брюки. Ложку потом утащил в комнату. Она так и лежала на ковре ручкой кверху, и теперь, пока шли гудки, Милана могла дотянуться до неё с дивана. Лёва даже не посмотрел в ту сторону.
Вчера он ещё прибежал, когда тётя Глаша позвала его с лестничной площадки. Милана едва успела перехватить его и вышла к соседке одна. У тёти Глаши была тарелка с пирогом, накрытая салфеткой, и она с порога заглянула за плечо Миланы. Обычно Лёва ещё на лестнице узнавал, что та принесла, и просил отломить краешек прямо у двери. В этот раз пирог она взяла сама и прикрыла за собой дверь.
— Приболел, что ли? Два дня вас не видела, — тётя Глаша сняла салфетку и показала край пирога, подрумянившийся там, где тесто прижалось к форме. — Тут его любимая корочка. Я специально отрезала с краю.
— Приболел. Вы в следующий раз постучите, ладно? От звонка он просыпается, — Лёва скребнул лапой по двери, и Милана взялась за ручку. Ей пришлось удержать её, когда с той стороны он навалился на дверь всем телом.
Тётя Глаша ушла, пообещав ещё испечь. Милана вернулась к Лёве, и тот побежал за ней на кухню. Она отломила ему корочку и протянула, а он взял её так осторожно, что зубами даже не задел палец. Кусочек тут же выпал у него из пасти. Лёва посмотрел на мать и во второй раз за корочкой не потянулся. Она села рядом прямо на плитку и заплакала, пока он ходил возле её коленей, а потом убрала тарелку и решила, что сможет вернуть её завтра. Если Лёва обернётся обратно, они пойдут вдвоём, и он сам попросит тётю Глашу испечь ещё. Вчера Милана всерьёз думала, что к этому вечеру они успеют вернуть тарелку.
Он подставил ей шею, и Милана почесала за ухом. Лёва с готовностью прижался к её ноге, и ей снова захотелось отложить телефон хотя бы до того момента, когда он уснёт. Она могла дождаться и позвонить из кухни. Там можно было говорить о нём как угодно, а здесь он слышал каждое слово и затихал, стоило ей назвать его по имени. Лёва посмотрел на неё, и Милана оставила телефон у уха. Если Галина Петровна подойдёт, она спросит прямо. Она уже три дня ждала, что удастся обойтись без этого звонка.
— Слушаю, — Милана посмотрела на экран. Номер она набрала верно, хотя ещё надеялась увидеть ошибку в последних цифрах и перезвонить туда, где ей ответит женщина.
Ольга дважды сбилась, пока диктовала ей этот номер, и велела повторить всё с начала. Милана повторила, а потом спросила, кто такая Галина Петровна. Сестра улыбнулась. Милана и сейчас могла вспомнить, с каким удовольствием она произнесла имя, хотя до этого торопилась и заговаривала о другом всякий раз, когда Милана пыталась спросить про роды. Галину Петровну она назвала по имени и отчеству, а про всех остальных в том доме говорила так, что у Миланы пропадало желание расспрашивать.
— Если с ним случится что-то волчье, позвони ей. Она знает, к кому обратиться, — Ольга держала Милану за руку, пока та не убрала бумажку. Милана пообещала позвонить, хотя тогда ещё думала, что, если им когда-нибудь понадобится этот номер, Ольга сама возьмёт трубку и всё объяснит.
Листок пролежал в коробке пять лет. Лёва успел нарисовать на нём синюю звезду, когда Милана разложила на столе документы и оставила фломастер без колпачка. Она застала его за тем, что он примерялся дорисовать вторую, и вовремя убрала бумажку. Свидетельство о рождении он тогда тоже хотел украсить, но там, к счастью, было скользко, и фломастер оставил только одну бледную черту. Милана вспомнила это, когда доставала номер, и проверила, на месте ли свидетельство. Оно лежало там, куда она его положила. В графе «мать» по-прежнему стояло её имя, а помогало ей это сейчас примерно так же, как синяя звезда в углу листка.
— Добрый вечер. Могу я поговорить с Галиной Петровной? — Милана чуть было не добавила «если я правильно попала», но тут же подумала, что если она сейчас извинится и повесит трубку, другого номера у неё всё равно нет.
— А кто её спрашивает? — мужчина говорил негромко. Милана собралась назвать себя, но её имя могло ему ничего не сказать, и тогда пришлось бы объяснять всё с начала.
— Я сестра Ольги. Она когда-то работала в доме Старовых, — мужчина молчал, и Милана попробовала вспомнить, говорила ли сестра, что Галина Петровна жила одна. — Если она дома, позовите её, пожалуйста.
— Галина Петровна умерла, — на имени он запнулся и откашлялся. — Сегодня сорок дней.
Лёва подался за её рукой, когда она перестала его гладить. Милана смотрела на номер у себя на коленях и пыталась вспомнить, не называла ли Ольга ещё кого-нибудь, кроме Галины Петровны. За три дня она столько раз мысленно проделывала этот звонок, что могла бы сказать, о чём её спросят сначала и на каком месте придётся признаться, что она зря ждала. Даже придумала, что ответит, если ей велят приехать с Лёвой. Посадит на заднее сиденье, накроет одеялом и поедет, а если он забоится машины, сядет рядом и попросит кого-нибудь отвезти их. Ей оставалось узнать, куда ехать. К этому она и готовилась все три дня, пока Лёва лежал у неё под рукой и ждал, когда мать сумеет что-нибудь придумать.
— Простите, я не знала. Соболезную, — она сложила бумажку по старым сгибам, но один край загнулся внутрь, и Милана расправила его ногтем. Ольга тогда тоже сложила листок, прежде чем дать ей, и сунула его ей в руку.
— Спасибо, — мужчина мог теперь попрощаться, и Милана уже приготовилась услышать гудки, когда он спросил. — Она знала, что вы позвоните?
— Нет... Номер мне дала сестра. Давно, — у Миланы на языке вертелось «пять лет назад», но к тому времени Лёва опустил голову ей на ступню, и опять пришлось выбирать, спросить незнакомца или положить трубку. — Скажите, а вы кем ей приходитесь?
— Она меня вырастила. Роман Старов, — он больше ничего не сказал, и Милане пришлось самой вспомнить, зачем она спросила его имя. Она хотела узнать, может ли этот человек подсказать, к кому ей обратиться.
До звонка Милана думала о Галине Петровне почти как о спасении именно потому, что та могла помочь поговорить с кем-нибудь, кто знает об оборотах. Старова в этих мыслях она обходила, хотя с первого дня знала, чей зверь достался Лёве. Можно было разыскать его номер. В конце концов, он не прятался, человек известный, и даже своего имени сейчас не стал скрывать. Просто Милана пять лет жила так, что ей никогда не приходилось проверять, что будет, если отец Лёвы узнает о сыне. И сейчас она ещё могла пожелать ему доброго вечера и опустить телефон.
В садике перед праздником для пап Лёва целый вечер ходил за ней с выученным стишком и отказывался его читать. Милана сперва решила, что он забыл слова, и предложила подсказать. Тогда он объяснил, что стишок помнит, просто учить велели для папы. Из всей группы только он так и не придумал, кому его расскажет. Милана спросила, хочет ли он прочесть стишок ей, и Лёва посмотрел на неё с таким сомнением, словно ей предстояло сначала доказать, что она умеет слушать.
— А тебе всё равно медаль не дадут, — предупредил он, но потом всё-таки залез на стул, прочитал первую строчку и уставился на Милану, потому что вторую, конечно, забыл. — Мам, а дальше что?
Она подсказала. После стишка Лёва решил, что медаль им никто не мешает сделать самим, и притащил крышку от банки. Милана нашла ленточку, а потом пришлось искать и вторую крышку, потому что Лёва тоже захотел медаль. Через неделю ленточку он снял и привязал к машинке, чтобы можно было тащить её за собой по коридору. Больше о празднике не спрашивал. Милана была рада, что он так быстро забыл, из-за чего они тогда сели посреди кухни и до самого ужина мастерили эти две дурацкие медали.
Она могла рассказать об этом Старову. Могла сказать, что Лёва учился читать стишок и целый вечер хотел, чтобы у него был папа хотя бы для того, чтобы выйти с ним на сцену и вручить крышку на ленточке. В тот вечер она даже представила, как Старов будет слушать сына. А на следующий день пришлось бы представлять, что он спросит, где мальчик живёт, ходит ли в сад и с кем остаётся, когда Миланы нет дома. У Старова была семья, в которой знали об оборотах, и хватало людей, готовых прийти, если он их позовёт. Ей до сегодняшнего дня удавалось не выяснять, сколько из них ему понадобится, если тот решит, что мальчику лучше жить с ним.
— Вы меня слышите? — спросил Старов. Милана поднесла телефон обратно к уху, чтобы попрощаться, и в этот момент Лёва жалобно заскулил.
На секунду ей послышалось «мам». Лёва лежал у её ног и пытался подтянуть под себя переднюю лапу, которая соскользнула с тапка. Милана наклонилась к нему, но глаза наполнились слезами, и она промахнулась мимо спины. Тогда он приподнялся и ткнулся лбом ей в ладонь. Она замерла в таком положении, с телефоном у уха и с рукой под его головой, боясь снова пошевелиться и заставить его искать её по ковру. Лёва прикрыл глаза, и весь его вес пришёлся ей на руку.
— Что с ним? — обеспокоенно спросил Старов. Лёва шевельнул ухом и оставил голову у неё на ладони.
— Вы можете помочь? — спросила Милана. Она ещё не сказала Старову ничего о Лёве, а он уже услышал, что тому плохо. Может, волки умеют разбирать в таком звуке что-то, чего ей самой за три дня так и не удалось понять?
— Что случилось? — Старов не спросил, с кем она там сидит. Милана услышала его вопрос и наконец назвала то, что вчера пришлось скрыть от тёти Глаши, пока Лёва царапал дверь с другой стороны.
— Он три дня назад впервые обернулся и до сих пор не может обратно... — она погладила волчонка за ухом, и он приоткрыл глаза. — Вы можете помочь своему сыну?
Милане захотелось обеими руками обнять Лёву и прижать к себе, пока Старов ещё не ответил. Мальчик знал, что у него есть папа, и иногда спрашивал, где тот живёт. Если ответ ему не нравился, он мог ещё дважды переспросить и через десять минут увлечься гаражом для машин, который надо было срочно достроить. Милана каждый раз успевала подумать, что однажды он не согласится отложить этот разговор на потом. До этого вечера она не представляла, что сама наберёт номер и скажет всё при нём.
— Моему сыну? — Старов переспросил почти шёпотом. Милана ждала, что он потребует повторить или спросит, кто дал ей право так говорить, и от его голоса вдруг стало ещё труднее продолжить.
— Да. Ему пять лет. Его родила Ольга Лаврова, — она назвала фамилию, хотя, возможно, ему хватило бы одного имени. Из трубки донёсся шорох, а потом Старов опять притих.
Лёва потянулся носом к телефону, и Милана опустила трубку пониже, чтобы дать ему понюхать чехол. Он лизнул её палец. Ещё до оборота они с ним играли в телефон, сидя на диване. Лёва брал пульт, а ей отдавал расчёску и велел звонить, потому что ему пора с работы домой, а динозавры его не отпускают. На вопрос, зачем он вообще устроился к динозаврам, сын отвечал, что им некому покупать еду. Милана предлагала зайти за хлебом, и он всякий раз возмущался, потому что хлеб они не едят. В последний раз у них на всех было мясо и один банан, который Лёва оставил себе на ужин.
Старов ещё ни разу не слышал, как его сын говорит. Он не знал, что Лёва всерьёз обидится, если при нём сказать, что динозавр не умеет позвонить с работы, и будет спорить, пока этот динозавр не получит телефон. Милана едва не сказала про банан и сама удивилась, что ей вообще пришло в голову рассказать об этом сейчас. Она столько времени боялась произнести имя отца вслух, а теперь хотелось хоть на минуту дать ему увидеть Лёву таким, каким она видела его каждый день до оборота. Иначе он пока знал только, что где-то есть пятилетний мальчик.
— Где он? — резко спросил Старов. Лёва всё ещё обнюхивал её пальцы, и Милана отвела телефон, чтобы он не задел его носом.
— Со мной. Вы можете ему помочь? — Милана посмотрела на сложенную бумажку. Она собиралась назвать адрес после того, как узнает, сможет ли он помочь, и пока ещё ждала ответа.
— Где он? — с нажимом повторил Старов. Милана чуть не ответила, что прекрасно слышала его с первого раза, но Лёва положил лапу ей на ступню, и она вспомнила, как вчера подхватила его под живот, когда он полез к себе в кровать и съехал по покрывалу на пол.
Он пытался забраться сам, пока она не сняла покрывало. Потом обошёл подушку и уселся на простыне, ожидая, что она возьмёт с тумбочки книжку. Обычно Лёва сам находил нужную страницу по картинке и подсовывал книгу Милане раскрытой, чтобы она не читала с начала, но вчера сунул нос между страниц и едва не сбросил её на пол. Милана открыла книгу сама и прочла всё дважды. В первый раз он следил за ней, а во второй устроился на подушке и уснул прежде, чем она закрыла книжку.
Утром Лёва вытащил пижаму из-под подушки и поволок по полу, пока штанина не зацепилась за ножку стула. Милана помогла отцепить ткань, сложила её на край кровати и чуть не сказала, что он ещё наденет её вечером. Вчера она бы сказала. В первый день вообще успела пообещать, что, стоит ему поспать, всё пройдёт, а потом Лёва дремал у неё на животе и так же проснулся волком. Сегодня она убрала пижаму на матрас и пошла на кухню. Лёва добрался следом до порога, но дальше уже не пошёл, хотя обычно всё утро ходил у неё под ногами и требовал дать ему самому открыть холодильник.
— Лёв, — позвала Милана, на секунду забыв, что Старов всё ещё на линии. Сын потёрся носом о её колено и лёг, и она провела ладонью по его спине от загривка до плеч.
Она могла положить трубку и сейчас. Старов теперь знал, что у него есть сын, но где его искать, она ещё не сказала. Можно было убрать бумажку, набрать в ладонь воды и дождаться, пока Лёва попьёт. Потом она принесёт ему подушку, сядет рядом и будет гладить, пока не уснёт он или она сама. Утром Лёва опять попробует принести ей свою пижаму, если сумеет подняться с ковра. Милана посмотрела на его лапу у себя на ступне и подумала, что утром он ещё дошёл за ней до кухни. Сейчас она уже не могла поручиться, что ночью он дойдёт до своей кровати.
Лёва чуть приподнялся под её ладонью и снова лёг. Милана подвинулась к нему, пока колено не коснулось его бока, и заговорила в телефон, стараясь не сбиться на цифрах, которые Лёва знал, потому что на прогулке она просила его повторять адрес на случай, если он потеряется.
— Лесная улица, дом восемнадцать. Квартира сорок семь.
Глава 2
В трубке заскулил волчонок. Роман закрыл глаза, и зверь сразу рванулся на звук, словно ему оставалось перебежать из одной комнаты в другую. За эти три дня он поднимал Романа с постели, мешал работать и ни разу не дал понять, куда его так тянет. Роман мог бы спросить у женщины, чей ребёнок с ней рядом, но зверь сразу узнал сына. Роман ни разу его не видел и понятия не имел, где он сейчас, а уже злился, что между ними телефон и до мальчика через него не добраться.
— Что с ним? — спросил Роман. Он ещё надеялся услышать волчонка, однако в трубке было слышно только женщину. Она ждала помощи, и Роман едва не пообещал её прежде, чем узнал, в чём дело.
Мальчик впервые обернулся три дня назад и с тех пор оставался волком. Роман даже не успел прикинуть, сколько это для ребёнка. Именно три дня назад он проснулся без четверти два и сел в кровати, уверенный, что его позвали из коридора. За дверью было тихо, а зверь торопил его так, словно за эту минуту с детёнышем уже могло случиться что-то страшное.
В ту ночь Роман добрался до входной двери и только там сообразил, что понятия не имеет, куда ехать. Тревога зверя была ему знакома по первым оборотам в роду. Чужого детёныша волк мог учуять, когда тот был рядом, а сейчас Роман в пустом доме знал, что маленькому волку его крови нужна помощь. Он думал о Косте, потому что больше думать было не о ком. Если мальчишка и правда так рано обернулся, Виктор наверняка уже с ним. Роман вернулся за телефоном и набрал брата.
— Ром, ты совсем охренел?! На часы смотрел вообще? — Виктор возмущался вполголоса. При других он мог полчаса ждать, пока Роман закончит разговор и освободится, зато среди ночи сразу вспомнил, кто из них старший.
— С Костей всё в порядке? — Роман хотел спросить, не разбудил ли Дину, но вопрос о Косте вырвался первым. За те несколько секунд, пока брат соображал, зачем ему звонят, Роман уже успел представить, как опять спускается к двери, на этот раз с ключами от машины.
— В порядке. А что с ним должно быть? — брат проснулся окончательно. Он ещё не спросил, где младший, но Роман знал, что этот вопрос будет следующим, если он сейчас промолчит.
— Он не обернулся? Ты посмотри, Вить! — Роман надеялся, что брат просто проверит, а уже потом обзовёт его идиотом. С утра он и сам был бы готов признать, что заслужил это.
— Ты вообще в себе? Первый оборот в четырнадцать-пятнадцать! — Виктор повысил голос и тут же осёкся. Роман услышал, как тот тише добавил. — Если тебя среди ночи потянуло поспорить о волках, я тебе утром перезвоню.
— Ну я же в десять обернулся, — довод был дрянной, и Роман об этом знал. В десять он уже мог бегать за старшими по лесу и потом до ужина доказывать, что те зря отправляли его домой. Костя ещё утром просил Виктора поднять его, чтобы самому нажать кнопку звонка.
— В десять, Ром! Ему три! — брат выговорил это почти по слогам, и на его месте Роман, пожалуй, тоже начал бы с арифметики. Только зверь от неё никуда не делся. Он всё ещё ждал, когда Роман наконец перестанет разговаривать и пойдёт за детёнышем.
— Меня волк разбудил, Вить. Я знаю, как это звучит, но он уверен, что волчонку плохо. Проверь Костю, пожалуйста, — последнее слово Роман уже не стал говорить шёпотом. Если для этого нужно разбудить весь дом, пусть Виктор так и сделает, а уже потом выставит ему счёт за каждую минуту сна.
— Да он с нами спит. Носом сопит, я его отсюда слышу, — на другом конце зашуршало одеяло, и Роман услышал Дину.
— Что случилось? С Ромой всё в порядке? — жена брата уже тоже проснулась. Ещё минуту назад Виктор старался говорить так, чтобы её не разбудить.
— Да. Спрашивает, как Костя, — Виктор уже говорил без раздражения. Роман мог представить, как брат отодвигает одеяло, чтобы Дина сама увидела, что мальчик спит.
У Романа отпустило плечи. Он представил, как Костя лежит поперёк кровати и Виктор терпит пятку под боком, потому что с утра можно пожаловаться, а сейчас жаль будить. На день рождения Роман привёз племяннику машинку с открывающимися дверцами. Костя долго возил её по подлокотнику, а перед сном принёс Дине и велел уложить рядом, чтобы утром не пришлось искать. Теперь Роман мог представить и машинку под подушкой, и Виктора, которому опять некуда девать локоть. С Костей всё было хорошо. Волк, как только Роман перестал слушать брата, снова потянул его к выходу.
— Прости, что разбудил. Дине тоже скажи, ладно? — он собирался лечь и хотя бы до утра оставить Виктора в покое. Брат, однако, всё ещё был на линии, и по тому, как он позвал его по имени, Роман понял, что так легко от него не отделается.
— Ром, ты сам-то в порядке? Если надо, я приеду, — на этот раз Виктор сказал это без обычного «что ты опять натворил». Он и в детстве умел спросить так, что врать сразу становилось стыдно.
— Ложись, Вить. Я дома и никуда не еду, — утешение получилось странное, учитывая, что минуту назад Роман именно этого и хотел. Виктор всё же согласился, и тогда Роман отключился.
Спать он больше не смог. Из окна его городской квартиры, в которой он редко оставался ночевать, только когда сильно задерживался на встречах, была видна дорога до поворота, и за ночь Роман выучил, в какие окна напротив падает свет от фар, когда кто-то проезжает мимо. Первую машину он проводил взглядом, пока та не скрылась за домами, а потом поймал себя на мысли, что ждёт следующую. Разумнее было бы позвонить кому-нибудь из родных с утра и расспросить про мальчишек, которые вот-вот должны обернуться. Он даже стал перебирать имена, но зверь ни на одно не отозвался так, как отозвался бы на имя того, кого искал. Теперь Роман знал, почему ни одного подходящего имени в семье не нашлось.
Роман снова услышал женщину. Она просила помочь сыну и теперь говорила с ним как с отцом мальчика, хотя несколько минут назад собиралась закончить разговор, едва он назвал своё имя. Он переспросил, и ему самому пришлось прислушаться, чтобы разобрать, что он сказал. Волку этих объяснений давно не требовалось.
Женщина назвала возраст мальчика и имя матери. Ольга Лаврова. Роман помнил месяц, в котором они расстались, но раньше ему незачем было считать, сколько с тех пор прошло. Он мог бы спросить, знает ли Ольга, что сестра ему позвонила. Вместо этого спросил, где мальчик, и услышал всё тот же вопрос о помощи. На этот вопрос он мог ответить, когда увидит ребёнка, но женщина всё ждала чего-то от него, а в доме няни Гали стало слышно, как тикают часы над дверью. Роман спросил, где он, ещё раз. Потом услышал тихое «Лёв». Женщина позвала мальчика так, словно на несколько секунд забыла, что разговаривает по телефону, и Роман чуть не окликнул его следом, но вовремя сообразил, что ребёнок никогда не слышал его голоса и вряд ли сейчас обрадуется незнакомому человеку. Когда женщина назвала адрес, Роман запомнил его с первого раза.
Он положил трубку и дошёл до прихожей, прежде чем вспомнил про свет на кухне. Няня Галя умела заметить из соседней комнаты, что он опять оставил лампу гореть, и окликала его уже у порога. В детстве Роман иногда нарочно дожидался, пока она позовёт. Снова заглядывал на кухню и спрашивал, что ей ещё нужно, а она велела первым делом перестать разговаривать с ней как с человеком, который отнимает у него драгоценное время. Обычно после этого он оставался ещё минут на десять. В последний раз, когда она окликнула его с кухни, он действительно спешил и попросил её сказать всё, пока обувается. Оказалось, она хотела узнать, когда они с Виктором приедут обедать. Роман назвал день и добавил, что привезёт брата, даже если за тот обед придётся потом отработать две его субботы. Галину это устроило. Спорить о том, что оба уже взрослые и давно могут сами решить, когда им видеться, она оставила им.
Сегодня уже исполнилось сорок дней, как самой близкой и родной ему женщины не стало, и Роман приехал сюда побыть один. Виктор тоже мог бы приехать, если бы он попросил. Мать умерла, когда Роману было два, а Виктору шесть, и няня вырастила обоих, подарив всю свою любовь. Брат помнил мамин голос и однажды рассказал, как она звала его завтракать. Роман тогда попросил его повторить, но Виктор засмеялся и сказал, что у него всё равно не получится так, как у мамы. Сам Роман в ответ мог бы изобразить Галину, и брат с первого слова угадал бы, кого он изображает. Он помнил, как она звала его к столу, как отчитывала за грязь на лестнице и как в первый раз позволила уйти из дома по делам отца, не напомнив надеть шапку. Он тогда счёл, что наконец вырос, а шапку обнаружил уже в машине. Галина положила её на сиденье рядом с ним, где он непременно должен был заметить.