Он вернулся на кухню и погасил свет. Ему хотелось сказать ей, куда он сейчас едет. Ещё хотелось услышать, что всё обойдётся, и он знал, что няня Галя вряд ли подарила бы ему такую роскошь. Скорее, всплеснула бы руками и стого просила бы, почему тот до сих пор стоит на кухне, если мальчик ждёт. Роман достал ключи и вышел из дома. У двери задержался ровно настолько, чтобы запереть её, а в машине набрал Лесную и выбрал восемнадцатый дом.
Через центр в этот час пришлось бы ехать мимо нескольких длинных перекрёстков, поэтому Роман свернул на объездную. Навигатор прибавил к маршруту два километра и пообещал сэкономить семь минут. Роман согласился бы и на одну. Три дня мальчик прожил волком. Он не знал, как считать такое время. Пять минут, пока у сына за дверью что-то болит, уже были бы для него поводом войти. Здесь его даже позвать не могли, пока женщина не набрала телефон Галины.
Ему самому в десять лет повезло хотя бы в том, что после первого оборота он несколько часов был собой доволен. Он столько ждал, когда у него появятся лапы, что сперва согласился бы оставить их навсегда. Бегал, пока не устал, и поначалу думал, что вечером вернётся в дом человеком. Даже придумал, как нарочно потянет время, чтобы Виктор успел увидеть, какой зверь у младшего. Тем более, что тот сам только неделю назад впервые обернулся, и поддеть старшего брата этим было слишком соблазнительно. Но к вечеру он всё отдал бы за то, чтобы снова открыть дверь рукой. Помнил, как лежал на улице на боку недалеко от входной двери их родового дома и думал, что отец давно мог бы подсказать, что с этим делать, если бы считал нужным.
— Я здесь останусь, — сказал тогда отец. Роман отвернул морду. Он был уверен, что ему сейчас велят ещё раз попробовать, хотя лапы уже дрожали даже от мысли, что надо встать. — Можешь на меня не смотреть. Всё равно останусь.
Отец действительно остался. Когда зазвонил телефон, он выключил его и обернулся, а потом лёг на землю рядом. Роман сперва хотел отползти, чтобы его оставили в покое, но вдруг подвинулся сам и прижался лбом к отцовскому лбу. Так они и лежали, пока он не перестал дёргаться и не смог снова почувствовать руки. Потом Роман сидел на земле, придерживая на плечах отцовскую куртку, и ждал, что сейчас придётся повторить всё с начала. Он ещё не понял, что оборот закончился и теперь его можно оставить в покое хотя бы до завтра.
— Мне вечером опять волком быть? — спросил он тогда. Отец посмотрел на него так, что Роман сразу вспомнил, как недавно хвастался Виктору, что при своём обороте точно сам со всем справится.
— Вечером будешь есть. До дома дойдёшь или помочь? — отец не рассмеялся, хотя Роман потом ещё долго думал, что на его месте непременно бы рассмеялся. Они дошли вместе, и отец подождал у двери, пока Роман сам нажмёт на ручку.
В десять лет Роман видел, как оборачиваются взрослые, и хотя бы знал, что с ним происходит. В пять он бы, пожалуй, ждал, пока кто-нибудь возьмёт его на руки и отнесёт домой, где всё можно исправить. Сын уже был дома, судя по тому, как женщина звала его в трубке, и всё равно третьи сутки не мог вернуться. Роман хотел расспросить её, пробовал ли мальчик обернуться сам и удавалось ли ему спать. А ещё хотелось, чтобы она оставалась рядом до его приезда. Просить об этом по телефону он не стал, и теперь был рад, что хотя бы не успел ляпнуть такую глупость. Судя по её голосу, она собиралась оставаться возле мальчика и дальше, что бы ей ни сказал Роман.
На светофоре перед ним остановилась машина с детским креслом. Из кармана на спинке сиденья высовывался игрушечный жираф, и Роман поймал себя на мысли, что пытается угадать, что его сын взял бы в машину. Костя возил с собой подаренную машинку, пока у той не отвалилась дверца. Когда Роман предложил купить другую, племянник расплакался, и пришлось чинить эту. Для Кости Роман знал даже, какую дверцу следовало искать под сиденьем. Про сына он пока знал, что ему пять лет, что у него могло быть имя Лёва и что он жалобно скулит, когда ему плохо.
Машина с жирафом повернула, и Роман поехал прямо. Он хотел спросить у Ольги, когда ребёнок начал ходить и что первым сказал. Хотел узнать, на кого он похож и есть ли у неё фотография, где он один. А ещё хотел спросить, какого чёрта она не позвонила хотя бы однажды! Номер Галины у неё был, раз сестра смогла его набрать. Ольга могла попросить передать, чтобы он приехал, и, если уж совсем не хотелось видеть его, хотя бы оставить записку. Роман бы приехал. До сегодняшнего вечера он без колебаний ответил бы любому, кто спросит, что позаботится о своём ребёнке. Теперь приходилось ехать к мальчику, который успел прожить пять лет, так и не узнав, что на него можно было рассчитывать.
На кухне у няни Ольга однажды застала его за мытьём посуды и спросила, когда он успел научиться. Роман собрался ответить, что в следующую субботу и полы научится мыть, но Галина заглянула через плечо и опередила его.
— С обратной стороны тоже вымой, а потом уж будешь гордиться. Тарелку дай сюда, покажу, где пропустил, — Ольга засмеялась и вышла из кухни, а Роман остался домывать тарелку, хотя до этого собирался уйти вслед за ней.
Ему нравилось, что Ольга начинала смеяться прежде, чем успевала подумать, не следует ли при нём сдержаться. В доме было мало людей, которые могли застать его над раковиной и потом ещё два дня вспоминать об этом при каждом удобном случае. За те годы он почти забыл, о чём они говорили в последний день, зато отчётливо помнил этот смех. Роман поймал себя на мысли, что уже ищет сходство с ней у мальчика, которого ни разу не видел, и разозлился. Ольга знала, на кого он похож. Могла хоть раз дать ему посмотреть.
По дороге на Лесную Роман решил оставить вопросы к Ольге на потом. Сначала ему нужно увидеть волчонка и убедить женщину, что она может пустить его к нему. Последнее вдруг показалось непростой задачей. Она ведь дважды спросила, сможет ли он помочь, а он так и не сказал ничего, что могло бы её успокоить. Если она и сейчас спросит с порога, придётся ответить по-человечески. Он покажет, что умеет, когда она позволит подойти к мальчику. Приказать открыть дверь было бы проще. Роман даже представил, что она тогда сделает, и решил постучать, как постучал бы любой человек, которого здесь ждут.
По дороге он ещё пытался понять, почему от первого же слова женщины зверь поднялся и прислушался. Тогда она даже не успела назвать Ольгу и никого, кроме няни, не просила позвать. Можно было подумать, что волк раньше него услышал ребёнка, но тот заскулил позже, а между этими двумя звуками Роман успел узнать, как женщина произносит «пожалуйста», когда ей очень нужно, чтобы человек в трубке сделал то, о чём она просит. Ему до сих пор хотелось снова услышать её голос. Он попробовал представить её рядом с Ольгой и понял, что совершенно не знает, похожи ли они. К волчонку он торопился с тех пор, как узнал его. Но какого чёрта ему было так важно поскорее увидеть женщину, которую он ни разу в жизни не встречал?
На лестнице Роман прислушивался, не скулит ли волчонок. За одной дверью работал телевизор, и кто-то из квартиры через этаж позвал ребёнка ужинать. Роман поймал себя на мысли, что уже различил бы голос женщины, которая ему звонила, даже если бы она сказала всего одно слово. Потом он увидел сорок седьмой номер. Из квартиры пока ничего не доносилось. Роман остановился возле двери, где за минуту мог бы узнать, как выглядит его сын, и постучал.
Шаги послышались из глубины квартиры. Роман прислушался, надеясь разобрать, идут ли за женщиной лапы, но она приближалась одна, и возле самой двери он уловил её запах. Зверь подался к ней с таким рвением, что Роман едва не шагнул вперёд, забыв, что дверь закрыта. На миг вспомнил Ольгу и сразу отбросил эту мысль. Он знал, как она пахнет, а этот запах впервые встретил сейчас и уже не мог бы спутать ни с чьим другим. Никогда.
Роман смотрел на дверь, за которой остановились шаги, и наконец понял, кого ещё его волк услышал по телефону. Вот отчего ему так хотелось, чтобы она снова заговорила, пока он ехал к сыну. За дверью стояла его истинная, а Роман ещё даже не видел её.
Глава 3
Милана спросила через дверь, кто там, и открыла, как только узнала голос. Она встретилась с Романом Старовым глазами. Он стоял так близко, что она едва не задела его дверью, и смотрел на неё, не говоря ни слова. Милана приготовилась услышать вопрос о Лёве, но у Старова, видимо, ещё не улеглось то, что она сообщила ему по телефону. Ей бы тоже понадобилось время, если бы по телефону сказали, что у неё есть ребёнок, о котором она пять лет ничего не знала.
— Проходите, Роман, — сказала она и освободила проход. На фотографиях, которые Милана когда-то видела, он обычно стоял среди людей, и ей ни разу не пришло в голову, что в дверях её квартиры он займёт почти весь проём.
— Да. А вас как зовут? — спросил он тем же негромким голосом, который Милана слышала по телефону. Она почему-то ждала, что вблизи он будет говорить громче, и от неожиданности едва не переспросила.
— Милана Лаврова, — представилась она, хотя Роман уже знал, чья она сестра. Он посторонился, пока она закрывала дверь, и до Миланы дошёл запах хвои. Такой парфюм она бы запомнила, даже если бы человек, который им пользовался, всего один раз прошёл мимо неё на улице. У Старова, оказывается, были очень голубые глаза, и Милана с досадой обнаружила, что рассматривает его. Ей нужно было показать, где Лёва, а она всё ещё стояла в прихожей и думала, что прежде не видела у людей глаз такого цвета.
В проёме комнаты показался Лёва. Он успел высунуть морду и поставить одну лапу на порог, пока Роман стоял к нему вполоборота. Милана хотела позвать сына к себе, но заметила, что тот уже вышел сам и принюхивается. За эти дни за дверью бывало шумно, приходила тётя Глаша, кто-то возился с замком у соседей, и Лёва всякий раз знал, откуда ждать знакомого голоса. У этого человека голос он слышал один раз, из телефона, и сейчас смотрел так внимательно, что Милана промолчала и дала ему разглядеть гостя.
Старов шагнул навстречу, и Лёва спешно перебежал к ней. Устроился за ногой и выглянул с другой стороны, словно оттуда можно было смотреть сколько угодно и ничего за это не будет. Роман остановился. Милана боялась, что он пойдёт дальше, ведь мальчика он за всю жизнь видел впервые и вряд ли приехал сюда, чтобы рассматривать его с другого конца прихожей. Однако Старов остался там, где стоял, и спросил у неё:
— Как его зовут? — он смотрел на Лёву, нос которого так и торчал из-за её колена, хотя мог бы давно убежать обратно в комнату. Милана впервые за вечер сообразила, что по телефону ни разу не назвала имени сына.
— Лёва. Лев Лавров, если полностью, — сказала она и тут же пожалела о последних словах. Фамилию у неё никто не спрашивал, а она выложила её первой, словно Старов уже приготовился с ней спорить.
— Лёва, — с улыбкой повторил Роман, и мальчик пошевелил ухом. Милана видела, что Старов хочет позвать его ещё раз. Он даже приоткрыл рот, но Лёва придвинулся к ней под колено, и Роман промолчал.
— Пройдёмте на кухню. Он за мной пойдёт, — она была в этом почти уверена, хотя ещё недавно Лёва лежал на ковре и следил за ней из комнаты. Теперь он обогнал её на повороте и первым забрался под стул, с которого она обычно вставала за добавкой, когда он за ужином просил ещё. Милана села, и Лёва сразу прижался боком к её ногам.
***
В прихожей Роман успел разглядеть сына ровно настолько, чтобы понять, какой тот маленький. Дорогу до Лесной он проехал, представляя, как войдёт и сразу займётся мальчиком. Хотелось хотя бы рассмотреть его вблизи, а он и позвать-то толком не сумел. Сделал один шаг, и Лёва спрятался за Милану. Теперь из-под стула был виден кончик уха, и Роман сел напротив, оставив между ними весь кухонный стол.
Милана на кухне пахла всё теми же сладкими печёными яблоками, которые он уловил ещё за дверью. Увидеть женщину оказалось почти таким же потрясением, как узнать её по запаху. Когда она открыла, Роман заметил тёмные от усталости глаза и медные волосы, кое-как собранные на затылке, а потом вдруг сообразил, что уже несколько секунд стоит у неё на пороге и молчит. Ему хотелось остаться рядом с ней и взять на руки сына. Ни того ни другого он пока не мог, и задал первый вопрос тем же тоном, каким привык спрашивать о делах рода.
— Он сам пробовал вернуться? — Роман посмотрел под стол. Ухо исчезло, зато теперь оттуда был виден нос.
— Я не знаю, — Милана подняла глаза. — Откуда мне знать, как это выглядит? Я вообще в первый раз увидела, как человек становится волком, когда это случилось с Лёвой!
От резких слов запах яблок изменился, и Роман уловил в нём липовый мёд. Зверь тут же подался к истинной. Ему захотелось оказаться ближе именно сейчас, когда она сидела через стол и явно готовилась ещё раз объяснить, почему от неё нельзя требовать ответа. Роман впервые в жизни был рад, что стол достаточно широкий. Если бы он сейчас придвинулся, она наверняка решила бы, что он хочет отодвинуть её от сына.
— Он спал все эти дни? — спросил Роман, и Милана перестала смотреть на него так, словно он пришёл проверить, где она ошиблась. Она глянула под стул. Лёва и оттуда умудрялся следить за ними обоими.
— Спал. Когда я с ним рядом, — сказала она. — Вчера при чтении уснул, а сегодня сам пришёл, положил голову мне на колени и задремал. Я думала, если ему удаётся спать, то, может, скоро пройдёт.
— А когда просыпается, что вы делаете? — Роман хотел знать, на что Лёва ещё отзывается, и теперь Милана даже показала ему, как именно гладит сына.
— Глажу. Он сам подставляет спину, вот здесь, между лопаток. Если не трогать, начинает ходить по комнате, — объяснила Милана, глядя под стул. — А сегодня и ходить почти перестал.
Под стулом зашуршало. Лёва высунул морду и принюхался к Роману, а потом вылез настолько, что смог лечь на живот и вытянуть шею. Роман держал руку на колене, откуда мальчик мог достать до неё носом, если решится подойти. Роман привык, что с Костей можно первым протянуть руку: тот знает, кто перед ним, и сам решает, лезть на колени или тащить дядю показывать, что успел сломать с утра. Лёва пока знал об отце только то, что тот умеет идти прямо на него по коридору. Теперь у него была возможность выяснить, что будет, если подойти первым.
Милана заметила, куда он смотрит, и подалась было вперёд, но Лёва уже коснулся носом пальцев. Щекотно стало от того, как он втягивал воздух, а потом мальчик фыркнул и глянул на Романа снизу. Он едва удержался, чтобы не почесать волчонка за ухом. В прихожей от одного шага Лёва сбежал к Милане, а теперь сам лежал рядом и мог сам уйти в любую секунду. Он остался и снова сунул нос к руке, на этот раз уже без прежней осторожности.
— Лёв, да ты сам подошёл, — Милана улыбалась сыну, словно они уже договорились, что сегодня он сделает что-нибудь хорошее и она непременно заметит. Волчонок развернул ухо в её сторону, но от руки не отодвинулся.
Роман собирался спросить, пил ли Лёва сегодня и не было ли у него жара, а вместо этого подумал об Ольге. Он всю дорогу рассчитывал, что она где-то рядом, и уже успел решить, что выяснять отношения они будут потом, когда мальчику станет легче. В квартире он чувствовал только Милану и Лёву. Если Ольга вышла, пока они говорили по телефону, ей наверняка уже сообщили бы, что он едет. Он спросил о ней, прежде чем успел вспомнить, что мальчик слышит каждое слово.
— Где Ольга? Она скоро вернётся? — спросил Роман. Милана посмотрела на него, и он понял, что задать второй вопрос ему следовало после ответа на первый.
— Оля умерла вскоре после родов, — сказала она. — Лёва со мной с самого рождения.
Роман приготовился услышать, что Ольга не хочет его видеть. Ещё могло оказаться, что она с утра куда-то уехала и ничего о его приезде пока не знает, а Милане придётся самой ей позвонить. Он перебрал по дороге столько вариантов, что теперь несколько секунд смотрел на женщину напротив и ждал продолжения, в котором хоть один из них окажется возможным.
В последний вечер Ольга сказала, что нашла другую работу, и сама предложила расстаться, пока он подбирал слова. Он выдохнул тогда с таким облегчением, что запомнил это лучше, чем её голос. По дороге сюда ему хотелось спросить, почему она ни разу ему не позвонила. А теперь он вспоминал, как вышел после разговора и обрадовался, что всё получилось проще, чем он боялся. Ольга тогда уже ждала ребёнка. Роман посмотрел под стол, где Лёва привалился к ноге Миланы, и едва не спросил, была ли она рядом с сестрой в тот день. Ему хотелось узнать хоть что-нибудь о том, как появился на свет сын. Вопрос можно было задать потом, когда Лёва перестанет лежать на полу и слушать, как они говорят о его матери.
— Вы с ним вдвоём живёте? — спросил Роман. Он видел два стула, стол, за которым едва помещались бы трое, и Лёву под этим столом. Мальчик устроился вплотную к её ноге. Мать Роман и сам помнил только по рассказам, и ему вдруг стало неловко, что он спросил об Ольге при Лёве.
— Вдвоём, — ответила она. — Если хотите что-то спросить про Лёву, спрашивайте у меня. Я знаю, что с ним было за эти пять лет.
Роман посмотрел Милане в глаза. Он знал, как зовут мальчика, и полагал, что сможет помочь ему обернуться. Она знала, как он засыпает, как просыпается и что меняется в нём за день, если ему нездоровится. Ему хотелось услышать всё, вплоть до того, сколько времени она вчера читала, прежде чем Лёва уснул. Он даже открыл рот, собираясь спросить именно об этом, и тут заметил, что мальчик перестал принюхиваться и уронил голову на лапы. Роман уже видел, как выглядит волк, который слишком долго пытается вернуться. В десять лет он лёг на землю с таким же желанием, чтобы хоть на минуту от него перестали чего-то ждать.
— Так вы можете ему помочь? — спросила Милана. Лёва услышал её и потянулся к ноге, но головы уже не поднял.
— Мне нужно обернуться, — сказал Роман. Милана посмотрела на свободное место у двери, где взрослому мужчине было бы тесно даже просто лечь во весь рост. — Есть комната, в которой я смогу это сделать?
— Есть. Пойдёмте, — предложила Милана, и Лёва тут же поднялся следом. Под столом он лежал так, словно не сможет двинуться с места, а теперь выбрался сам и дошёл за Миланой до двери комнаты. Роман пошёл за ними и на этот раз держался чуть позади, чтобы Лёва мог оглядываться и видеть, где он.
Между диваном и столом волк мог улечься, оставив проход к двери. Роман выбрал это место сразу. Лёва привык бежать к матери, когда пугался, и Роман хотел, чтобы мальчик мог до неё добраться. Себя мальчишкой он прекрасно помнил. Когда отец впервые обернулся рядом, Роман сперва даже обиделся, что тот оказался таким большим. И это был отец, которого он знал всю жизнь.
— Лёв, иди ко мне, — позвала Милана из коридора. Мальчик потянулся к ней, но у самого порога остановился и обернулся. Она подождала и позвала ещё раз. Лёва переступил передними лапами, а потом остался стоять в комнате, весь подавшись вперёд от любопытства.
— Не бойтесь, я не причиню вреда своему сыну, — сказал Роман. Он ещё по дороге пытался придумать, как заговорит с женщиной у двери, и ни в одном из тех разговоров так просто не называл Лёву своим сыном. Сейчас ему хотелось сказать то же самое ещё и мальчику, если бы тот мог понять, что это значит.
Милана посмотрела на него. Роман думал, что она снова позовёт мальчика, но Милана кивнула и вышла. У порога она задержалась ровно настолько, чтобы Лёва мог уйти вместе с ней. Волчонок проводил её взглядом, и когда дверь прикрылась, даже шагнул за ней. Роман ждал, что тот сейчас заскребётся и придётся звать Милану обратно, но Лёва повернулся к нему и сел, привалившись боком к косяку. Можно было подумать, что он сам решил занять место, откуда в случае чего до мамы ближе всего.
Роман снял одежду и обернулся у дивана. Зверь давно хотел выйти, и теперь первым его порывом было подойти к детёнышу. Лёва опустился на пол, перевернулся на спину и поджал лапы. Живот у него оказался чуть светлее чёрной шерсти на боках и при каждом вдохе поднимался так часто, что Роман лёг, удержавшись от желания сразу придвинуться вплотную.
Лёва лежал смирно и следил за ним и время от времени шевелил передней лапой, словно собирался перевернуться и никак не решался. Волк потянулся и ткнулся носом ему в мохнатую щёку. Волчонок дёрнул ухом. Роман лизнул его по морде и снова выждал, а Лёва вытянул шею и принюхался, как делал на кухне, когда между ними ещё был край стула. На этот раз он сам дотянулся до носа отца и лизнул его в ответ. Роман остался лежать, пока сын устраивался на боку и придвигался к нему ближе уже без всякой спешки.
***
Милана приоткрыла дверь и увидела, как Лёва лизнул чёрного волка в нос. Видела и раньше, как сын способен подружиться с кем угодно, если ему дать время присмотреться, но за дверью она до последнего ждала, что придётся зайти и забрать его. Теперь Лёва лежал возле Романа и даже не оглядывался. Большой волк повернул голову на скрип двери, и Милана увидела голубые глаза, те самые, которые поразили её в прихожей. Ей понадобилось ещё мгновение, чтобы заметить, сколько места он занимает, даже когда лежит.
Ещё из коридора ей пахнуло хвоей. В комнате хвоей пахло уже совсем отчётливо, и за ней Милана едва уловила апельсин. Надо же было так надушиться, что и волк теперь пахнет! Ей почти удалось усмехнуться, пока Роман лежал на полу. Потом он перенёс вес на передние лапы, и Милана крепче взялась за ручку. Вдвоём с сыном они могли растянуться на этом ковре и разложить вокруг все игрушки из коробки. Сейчас на нём лежал один волк, и от дивана до его лап Милане предстояло пройти так близко, что пришлось бы смотреть под ноги.
Лёва наконец заметил её и поднялся. Он мог бы остаться рядом с Романом, который так терпеливо лежал возле него и даже теперь не шевелился. Но мальчик пошёл к Милане, и ей пришлось отпустить ручку, чтобы самой сделать эти несколько шагов к дивану. Сын привалился к коленям, как делал всегда, когда мать садилась рядом, и она погладила его между лопаток. Лёва подался под ладонь, и Милана почувствовала, как долго сдерживаемые слёзы снова подступают. Она вытерла щёку о плечо и продолжила гладить сына. Ей было радостно за сына, и одновременно страшно оттого, что кто-то ещё сумел успокоить его за те несколько минут, которые она простояла в коридоре.
Роман поднялся и подошёл сам. С дивана Милана видела, что волчья голова почти на уровне её плеча. Роман обнюхал пальцы и коснулся их носом, а Милана вздрогнула. Большой волк замер возле дивана, а Лёва вдруг сунулся между ними, потеревшись мордой сразу о мамину ладонь и об отцовский подбородок. Милана подняла руку и погладила Романа между ушами. Шерсть там оказалась мягкой. Он чуть опустил голову, и она провела ладонью ещё раз, поймав себя на мысли, что ей хочется погладить его ещё. Это было совсем некстати, и Милана порадовалась, что Лёва в ту же секунду полез к ней, требуя, чтобы она снова занялась им.
Но вдруг сын взвизгнул и припал на передние лапы, задрав зад так высоко, что Милана чуть не рассмеялась. Утром, когда он перестал ходить за ней на пятам, она пообещала себе, что будет рада, если к вечеру он хотя бы сам поднимется с ковра. Сейчас он отскочил от дивана и опять поклонился Роману, едва удержавшись на лапах, а потом подбежал к нему сам. Большой волк лизнул его в морду, и Лёва, уже собравшийся отскочить, остался стоять. Роман опустил голову и прислонился лбом к его лбу.
Так они простояли несколько секунд. Лёва перестал вилять хвостом и прижался к отцу. Милана ждала, что большой волк отодвинется, но тот остался рядом, когда у Лёвы задрожали лапы. Она подалась вперёд и чуть не выкрикнула его имя. В первый раз, три дня назад, он искал её глазами и сумел выговорить «мам» ещё до того, как ей стало ясно, почему он больше не может встать. Теперь Милана видела, что он опирается на отца всем телом, и осталась на диване, где Лёва мог её видеть, если захочет поднять голову.
Он лёг на бок. Передние лапы подтянулись к груди, и Милана вдруг увидела пальчики, которые Лёва пытался разогнуть. Она опустилась рядом с ним на пол и подхватила мальчика, когда тот потянулся к ней и ещё не смог сесть сам. У него были тёплые колени, растрёпанные волосы и полоска от ковра на щеке. Милана крепко прижала сына к себе, плача от радости. Он открыл глаза и посмотрел на неё, а Милана наклонилась, когда он шевельнул губами.
— Мам...
Глава 4
— Мам, я пить хочу, — попросил Лёва и потянулся к её плечу, чтобы сесть. Милана помогла ему и вдруг рассмеялась, хотя ещё не успела вытереть слёзы. Она три дня носила за ним миску с водой по всей квартире и радовалась, когда он хоть немного пил. Теперь он мог сказать, чего хочет, и от радости она едва не прослушала, как он повторил просьбу.