
Кай Безгерды
Яга: не жили, не были
Пролог
Деревня спала. Десяток домов, крытых почерневшей соломой, жались друг к другу, будто искали тепла. Ветер трепал мёртвого ворона, которого повесили на заборе от сглаза и худа ещё в прошлую луну.
С холма было видно всё. Чёрный конь стоял неподвижно, как вырезанный из угля. Ни пара из ноздрей, ни хруста удил.
На нём сидел всадник, закутанный в плащ. Ткань истлела по краям и свисала лохмотьями. Лица видно не было — капюшон скрывал даже тень.
Всадник замер. Конь стоял без дыхания. Время загустело, как простокваша.
Он резко развернулся. Беззвучно — только плащ взметнулся и опал. Копыта шли без следов в мокрой траве, но трава под ними пожухла и почернела, будто по ней провели раскалённым железом.
Всадник ускакал в темноту. Звук копыт ушёл в землю, как вода в песок.
Ветер стих. Ворон на заборе замер.
Ночную тишину разрезал крик — высокий, женский, нечеловеческий от горя. В крайнем доме вспыхнул свет. Хлопнула дверь. Залаяла собака и тут же замолкла, подавившись лаем. Из соседних домов начали выходить люди — заспанные, перепуганные, в накинутых на плечи тулупах. Они молча смотрели, как мать, простоволосая, босая, стоит на пороге и прижимает к груди свёрток.
Свёрток не дышал.
— Проснись, — шептала она. Голос был сухим. — Проснись. Ну проснись же.
Младенец не просыпался. Лицо его было спокойным, будто он просто уснул и забыл проснуться.
Старуха-повитуха пришла первой. Ей не нужно было спрашивать — она всё поняла, едва взглянула на мать. Медленно, тяжело она подняла глаза к холму. Холм был пуст. Только чёрная полоса выжженной травы тянулась через него, как шрам.
— Безликие, — сказала старуха. Голос её дрожал, и она перекрестилась — не Единым Светом, а старым знаком, который помнили только в этих болотах. — Вернулись.
Мать не слышала. Она всё шептала и шептала, баюкая мёртвого ребёнка.
У самого подножия Белой Стены чёрный всадник продолжал путь. Копыта его коня не оставляли следов, но трава за его спиной умирала.
Он знал: след найден. Она где-то там, на юге. Последняя. И он ехал за ней.
Глава 1 : Рыцарь земель
Пьяные выкрики и звон бокалов доносились из старого бара в забытом богом месте на окраине Белогорья.
Дверь трактира открылась со скрипом. И тут же звук утонул в гуле голосов. Внутри было людно, дымно и шумно. Пахло кислым пивом и мокрой шерстью — сладковатым и неприятным, как старые дрожжи. Сальные свечи на столах оплывали, роняя капли воска на столешницы.
Никто не обернулся на дверь.
Шаги простучали от порога к стойке — тяжёлые, размеренные, уверенные. Только вот человека, который их издавал, видно не было.
Бармен — грузный мужик с обожжённым левым ухом и коллекцией монет под стеклом на стене — тёр кружку и смотрел в огонь.
— Бармен, плесни-ка мне болотной.
Трактирщик оторвался от кружки, повёл глазом поверх стойки — никого. Пожал плечами и дальше продолжил своё дело.
— Оглох, что ли?
Голос прозвучал резче, ближе. Бармен наклонился. У самой стойки стоял карлик — ростом чуть выше пояса, в потрёпанном камзоле с чужого плеча и рыжих штанах, заплатанных на коленях. На поясе болтался кинжал в ножнах.
— Мальчик, — сказал бармен, наклоняясь. — Детям тут не место.
— Своему сыну будешь так говорить. — Карлик ловко взобрался на табурет, подпрыгнул, пододвигаясь к стойке. — А мне годков побольше, чем тебе.
Бармен смотрел на него, не мигая. Потом пожал плечами.
— Так-то лучше. — Коротышка уселся, свесив ноги.
— Деньги-то у тебя настоящие? Или маленькие, как ты?
— Настоящие. Только будут завтра. Когда заказ выполню.
Бармен не выдержал и хрипло засмеялся.
— Заказ? На кого? На крыс охотишься?
Карлик помолчал. Потом залез в карман и достал монету — квадратную, с дыркой посередине. Гуорская марка. Тяжёлая. Он бросил её на стойку, и она звякнула о дерево.
— Лучше крыс убивать, чем пойло наливать.
Бармен усмехнулся, но монету взял. Повертел в пальцах. Потом налил — мутная зеленоватая жидкость заплескалась в кружке.
— Ты из КикимОр, что ли?
— Человек я. — Он взял кружку обеими руками. Пил осторожно, маленькими глотками, как пьют дорогое вино, а не дешёвую болотную настойку. Поставив её обратно, почти пустую, прохрипел важно: — Охочусь на чуку.
— На чуку? — бармен, не поворачиваясь, осматривал бокал на чистоту.
— У меня специальный меч, даже есть. — Карлик похлопал по кинжалу.
Через несколько столов, за спиной карлика, сидели рыцари. Пятеро. В тёмных плащах с гербом Гуора — скрещённые молоты на фоне горы. Они были громкие, грузные, много пили и ещё больше смеялись. Один из них, самый молодой, с рыжей бородой и шрамом через левую бровь, допил и повернулся к стойке — за добавкой. Увидев карлика, резко отвернулся обратно.
— Мужики, — перебил он гогот, — а не тот ли это коротышка, что в нас камнями кидался? Когда мы в Выселки заезжали?
Все пятеро обернулись.
Карлик сидел, перебирал ногами и цедил своё пойло, болтая с барменом.
— Точно он, — подтвердил второй рыцарь, постарше, с седыми висками и сломанным носом. — Пойдём спросим.
Стулья отъехали с грохотом. Доспехи зазвенели. Пятеро встали и решительно двинулись к стойке.
— …и тут я ей говорю: не бойся, Шломо никому не позволит обижать беззащитных, — карлик поднёс кружку к губам.
Рыцарь со сломанным носом наклонился к нему вплотную. От него разило перегаром и луком.
— Неужто никому?
Шломо сделал большой глоток и поставил кружку, натянув улыбку во весь рот.
— Ах вот и мои товарищи уже пришли.
— А что же ты не подошёл поздороваться со своими друзьями? — Рыцарь ухватился за спинку табурета и резко развернул его вместе с карликом. Ноги Шломо болтались в воздухе, не доставая до пола.
— Да думаю: вам там и без меня весело, а я здесь посижу, выпью за ваше здоровье.
— За наше здоровье? — Рыцарь поднял его руками, как куклу. — Пошли с нами. Посидишь. Будешь по столу ходить и эль нам наливать.
Остальные заржали. Молодой с рыжей бородой хлопнул себя по колену.
— Да вы и без меня справитесь, — затараторил Шломо, болтая ногами в воздухе. — Друзья, уже поздно. Мне вообще пора уже, не утруждайтесь. Я тяжёлый, можете надорваться. Возраст.
Рыцарь замер.
— Ты что, меня старым назвал?
Он повернулся к остальным.
— Он меня старым назвал!
Все закивали. Молодой даже присвистнул. Бармен вздохнул и сказал, ни к кому не обращаясь:
— Только не в баре. На улице, пожалуйста.
— Ну я тебе сейчас покажу. — Рыцарь двинулся к выходу. Остальные повалили следом, предвкушая развлечение. Шломо болтался в захвате, как тряпичная кукла, и продолжал тараторить что-то про свой возраст, про чуку, про монеты и про то, что он, вообще-то, рыцарь.
— Поставь карлика на место.
Голос прозвучал из самого дальнего угла.
Тихий, ровный, без угрозы. Но он перерезал гул, как нож - масло. В трактире вдруг стало тише. Сальные свечи на столах замигали.
Рыцарь замер. Медленно с недоверием, шагнул к дальнему углу. Свет туда еле доставал — только смутный силуэт. Девушка в плаще.
— А то что?
Силуэт поднялся. Вошёл в полосу света.
Она была молода — на вид лет двадцать, не больше. Юное лицо, худые плечи, тёмные глаза, которые казались почти чёрными в полумраке. Плащ на ней был старый, вытертый до серости. Левая рука висела вдоль тела — в чёрной перчатке.
— А то домой не найдёшь дорогу, — сказала она. — Ведь дождь идёт, трава растёт, а ты будешь блуждать, пока земля тебя не примет, а трава не забудет.
Рыцарь моргнул. Улыбка сползла с его лица — медленно, как мёд с ложки. Пальцы разжались.
Шломо шлёпнулся на пол.
Рыцари резко повернулись и пошли к выходу, захлопнув за собой дверь. Звуки от доспехов удалялись прочь от трактира.
Шломо, кряхтя, снова полез на табурет.
— Да ладно тебе, мелкая. Я бы и сам с ними разобрался.
Девушка прошла мимо.
— Они вернутся, — бросила она на пороге.
И вышла в ночь.
Шломо проводил её взглядом. Потом посмотрел на бармена. Бармен посмотрел на него.
— Что это было? — спросил бармен.
— Понятия не имею, — ответил Шломо. — Но я жив, а это уже кое-что.
Он быстро допил, слез с табурета и направился к двери.
— Ты куда? — спросил бармен.
— Меня ждёт охота. Некогда мне. Некогда.
На улице было тихо. Деревня спала — ни огонька, ни звука, только ветер гулял по пустым улицам. Луна висела низко, и от неё было больше холода, чем света.
Шломо шёл по улице с кинжалом в руке, размахивая им в воздухе, выписывая восьмёрки.
— Я рыцарь Шломо! Рыцарь дорог… Нет, дорог — глупо. Я рыцарь земель!
Сзади в отдалении, залаяли собаки. Замелькали факелы. Послышались крики:
— Ищите его! Тому, кто найдёт, пятьдесят монет! Можно не живым!
— Ой-ё.
Шломо припустил. Едва не упав на мокрой траве, выругался и побежал быстрее. Сзади — топот, звон доспехов, лай. Факелы плясали в темноте, как злые духи.
— Он здесь! Лови! Не уйдёшь!
Свернув в густую рощу, лес подхватил его — мокрые ветки хлестнули по лицу, корни подвернулись под ноги. Карлик бежал, запыхавшись, и воздух вырывался из лёгких с хрипом. Крики преследователей доносились то слева, то справа — его окружали. Впереди открылся овраг — Шломо, не думая, прыгнул.
Кубарем покатился по склону. Ветки царапали лицо, трава забивалась за воротник. Он больно ударился плечом о корень, перевернулся ещё раз и, наконец, замер на дне оврага.
Перед ним стояла брошенная карета.
Старая, тёмная, без гербов.
Шломо оглянулся. Сверху у края оврага, мелькали факелы. Слышались голоса:
— Где он?
— К оврагу побежал!
Маленький человек рванул к дверце кареты и ввалился внутрь.
— Здесь карета.
— Старая. Смотри, чья она?
— Не знаю. Открывай.
Дверца распахнулась. Рыцарь заглянул внутрь — и ничего не увидел. Пусто.
— Дальше в лес побежал, — бросил он захлопывая. — Трус поганый.
Шломо открыл глаза выдохнув. А потом поднял голову.
Это была не карета.
Он лежал на деревянном полу в комнате. Бревенчатые стены. Низкий потолок. Полки, уставленные книгами и склянками — тёмное стекло, мутные жидкости, пучки сушёных трав, подвешенные к балкам. В углу — чан с водой, от которого шёл пар. В центре — камин, в котором горел огонь.
А перед огнём в кресле сидела та самая девушка.
Только теперь капюшон был откинут. Чёрные волосы рассыпа́лись по плечам, и в них у самого виска, серебрилась белая прядь. Левая рука лежала на подлокотнике — без перчатки. Костяная. Пальцы длинные, изящные, но под тонкой, как пергамент, кожей угадывалась кость, и она светилась — тусклым лунным светом, едва заметным в отблесках пламени.
— Ягааа, — протянул медленно Шломо.
Рука дёрнулась к кинжалу.
— Ты меня сожрёшь?
— Говорят, КикимОры невкусные, — ответила она не оборачиваясь.
— Да человек я! Человек.
Он убрал руку с кинжала. Поднялся на ноги. Огляделся. Комната была маленькой, но уютной — всё под рукой, всё на своих местах. На полках стояли не только склянки, но и книги — старые, в кожаных переплётах, с выцветшими корешками. Над камином висела связка сушёных цветов. У стены в углу стояло зеркало в тяжёлой раме.
Шломо сделал пару шагов. Половицы не скрипели. Он одобрительно покивал.
— У тебя тут уютно. Места много. — Он задрал голову, оглядывая балки. — Темновато, конечно. Но мне нравится.
Девушка встала и пройдя в другой конец комнаты, повесила плащ на крюк.
Шломо уже стоял у камина и трогал огонь — осторожно, одним пальцем и тут же отдёрнул руку.
— А он настоящий! И обжигается!
— Сейчас стражники уйдут — и ты свободен.
— Как это «свободен»? — Шломо повернулся всем телом. — Туда? Ночью? В лес? Я, конечно, рыцарь земель, но не ночных.
— Рыцарь земель? — она нахмурилась. — Каких же?
Шломо уже был у шкафа. Скрипнув дверцей, приоткрыл створку и смотрел внутрь.
— Спокойных. Тихих. Безопасных. — Шломо замер. На полке стоял горшочек, а в нём что-то аппетитно пахло. — А можно у тебя съесть вон тот прелестный мундир?
Она посмотрела на него. Взгляд был долгий, оценивающий.
— Бери.
Шломо уплетал за обе щеки, урча, как кот. Мора сидела у огня и молча смотрела на пламя. В камине потрескивали дрова.
— Я не знал, что Яги так вкусно готовят, — проговорил Шломо с набитым ртом. — И вообще, не знал, что вы ещё остались.
— Нет нас, — сказала она ровно. — Я последняя в роду.
Шломо перестал жевать. Проглотил.
— Жаль. Очень жаль. — Он помолчал. — А я думал, один такой.
Она подняла на него глаза.
— Что — такой?
— Без рода, — он пожал плечами.
Мора молчала. Долго.
— Ешь, — сказала она наконец и легла на кровать, закрыв глаза.
Шломо доел, облизал пальцы и устроился на полу у камина, поджав ноги. В камине догорало полено. Тени на стенах дрожали.
— А как ты прогнала этих вурдалаков? — не успокаивался карлик.
— Заговорила их. Но ты же видел, что они с Гуора. На них магия не действуют, а если и получается, то на очень маленькое время.
— Ладно, — продолжила девушка, не открывая глаз. — Завтра рассветёт — пойдёшь по своей спокойной, тихой земле.
Шломо помолчал. Потом встал. Шаги его простучали по половицам — туда-сюда.
— Я тут подумал, — раздалось над самым её ухом.
Она открыла глаза.
— Здесь как-то спокойнее, чем снаружи. Тебе наверняка нужен попутчик. Одной-то скучно. Доеду с тобой до следующей деревни. Там стражников нет.
— Я даже не знаю, как тебя зовут, — сказала она.
— Шломо! Рыцарь земель! — карлик поставил руки в бока, подняв грудь как можно выше.
— Угу. Спокойных, — она поджала губы и закатила глаза.
— А тебя как?
Яга немного замешкалась с ответом, но всё же решилась — Мора.
Пауза. Шломо покрутил имя на языке, пробуя его на вкус.
— Мда.
— Что значит «мда»?
Шломо сел обратно к камину, поджав ноги, и глядел в огонь. — Просто грубое имя для тебя. Мо-о-ора. — Он развёл руками. — Ты слишком хрупкая для такого, но ничего, есть имена и похуже. У меня был дядя, так у него вообще имя было…
— Давай спать, — перебила Мора и отвернулась к стене.
Шломо смотрел то на её спину, то на огонь.
— Знаешь, если меня поймают рыцари, — заговорил он, и голос его стал тише, серьёзнее, — я себя знаю. Однажды меня взяли в плен. Я им ничего не сказал. Первые пару минут. А потом выдал всё как на духу. У меня слаборечье. Спросят: «А как ты, Шломо, спрятался?» А мне что говорить? Сразу проговорюсь про карету и Ягу.
Мора повернулась к нему. Посмотрела на него. Он уже лежал на полу перед камином, подложив руку под голову, и смотрел в огонь.
— Я тебя спасла, — сказала она, — а ты, значит, так.
— Мы в ответе за тех, кого приручили. — Шломо зевнул. — А как карета завтра поедет без лошадей?
— Никак не поедет. — Мора резко отвернулась, плюхнувшись набок. — У меня здесь дело, — буркнула она. В ответ было только потрескивание огня и храп Шломо.
Глава 2 : Утопленник
Шломо проснулся оттого, что в камине умерло последнее полено. Холод, всю ночь терпеливо ждавший у порога, тут же просочился сквозь половицы и впился в левую ягодицу.
— Ай! — сказал он вслух и открыл глаза.
Над ним плыл потолок. Бревенчатые балки, тёмные от времени и копоти.
— Значит, не приснилось, — пробормотал Шломо.
Мора уже не спала. Она сидела у грубо сколоченного стола, спиной к нему — прямая, как клинок, который забыли вложить в ножны. Её руки двигались над сумкой: она укладывала туда свёртки с травами, полоски выделанной кожи, маленький костяной нож. Каждое движение было точным, выверенным, без единого лишнего звука.
Шломо проводил её спину долгим, изучающим взглядом.
— Яги вообще спят? — прохрипел он. Собственный голос показался ему чужим — скрипучим, как несмазанная петля. — Или висишь в углу, как летучая мышь? Только мыши хотя бы пищат. А ты — тишина с длинными волосами
Мора не обернулась. Её руки продолжали двигаться — свёрток, кожа, нить. Узел. Следующий.
— Доброе утро, — сказала она ровно.
Шломо сел. Вернее, попытался. Правая рука затекла и подломилась, — и тут же с размаху приложился макушкой о край стола. Не того, за которым сидела Мора, а низенького, прикроватного.
— Твою ж!..
Он потёр макушку, глядя на стол с личной обидой.
— Ты специально? У тебя тут всё для великанов, а не для гостей! Полки — не дотянуться. Стулья — не залезть. Стол — и тот норовит убить.
— Ты не гость, — сказала Мора не оборачиваясь.
Шломо наконец поднялся — А Поесть есть?
Она кивнула на шкаф, темневший в углу.
Шломо прошлёпал по половицам...
Он распахнул створку шкафа. Пахнуло деревом и сухой лавандой. На полке — хлеб, чёрный, с растрескавшейся коркой. Сыр с капельками влаги на срезе. Полоска вяленого мяса, тёмная, блестящая, твёрдая, как старая подошва.
— Знаешь, — сказал он, вгрызаясь в мясо и роняя крошки на грудь, — в приличных домах гостям подают завтрак. На подносе. С цветочком и салфеточкой.
— Ты не гость.
— Да, ты уже говорила. Между прочим, маленькие люди тоже хотят салфеточку с цветочком.
Дожёвывая мясо, он подошёл к кувшину с водой, стоявшему на лавке у стены. Зачерпнул горсть, плеснул в лицо — и тут же взвизгнул:
— Ледяная! У вас тут что, лето только снаружи?!
— Это талая вода. Из погреба.
— А предупредить?
— Так ты не спрашивал.
— Я не думал, что умывание — это испытание! — Он вытер лицо подолом рубахи. — Всё. Я готов. Почти живой. Относительно бодрый.
Он повернулся к Море. Она как раз затягивала последний ремешок на сумке. Шломо набрал воздуха в грудь — и выпалил:
— Ну что. Поехали в деревню, где нет этих рыцарей?
Мора затянула ремешок. Резко. С сухим щелчком.
— Мы никуда не едем.
Кусок мяса застрял у него в горле. Он прокашлялся.
— Как это — В каком смысле? Я что, по-твоему, гриб, тут стоять?
— Я говорила тебе вчера. У меня здесь дело.
— Ох, беда бедовая, — он всплеснул руками. — Ну ты иди, работай. А я тут посижу. Камин посторожу. Мне не привыкать — я как-то три дня просидел в бочке, и ничего, жив остался.
— Карета становится домом, только когда я внутри. Без меня это просто повозка.
— Можешь остаться в лесу, подождать меня
— В лесу? — Шломо оглянулся на дверь. — Там же... деревья. И звери. И всякое... что ест таких, как я. На завтрак. Без цветочка и салфеточки.
Мора поднялась. Плащ выпрямился, открывая тёмную одежду. Она была не худой — поджарой, как волчица зимой.
— Тогда идёшь со мной.
Шломо открыл рот, вздохнув — глубоко, от диафрагмы, так что плечи подпрыгнули.
— Ладно. Твоя взяла, костяная. Но мне нужно прикрытие, вдруг рыцарей встретим.
Он заметил на краю сундука детское платье. Выцветшее, с вышивкой по подолу — красные петухи клевали синие цветы. Шломо взял его в руки. Подозрительно повертел.
— Чьё? Твоё? Ты в детстве была... мелкой?
Мора молчала.
— Ладно. Не хочешь — не говори. Но если я превращусь в тыкву, это будет на твоей совести.
Он натянул платье через голову. Рукава тут же взбунтовались — левый вывернулся наизнанку, правый застрял где-то на уровне уха. Ткань облепила лицо, мир исчез. Шломо закружился на месте, дёргаясь и чертыхаясь:
— Всё! Я умер! Меня съело платье! Скажи моей маме, что я... — он споткнулся о собственный башмак и рухнул на пол. — Ай!
Из кучи ткани высунулась взлохмаченная голова. Глаза Шломо сверкали праведным гневом.
— Это было покушение. Платье пыталось меня убить.
Он выпростал руки, одёрнул подол и встал. Платье сияло на нём, как на огородном пугале, — криво, косо, левое плечо сползло, подол волочился по полу, петухи на вышивке выглядели пьяными.
Шломо упёр руки в бока, выпятил челюсть, скосил глаза и сделал книксен. Получилось что-то среднее между реверансом и падением.
— Я твоя сестрёнка. Бедовая девка.
Мора обернулась. Её взгляд медленно пропутешествовал от растрёпанной головы до ботинок, торчащих из-под подола.
— Все же догадаются — Сказала Мора, накидывая капюшон на голову.
— Ошибаешься. — Шломо скорчил рожу — такую, что петухи на вышивке, казалось, зажмурились. — Я буду очень страшной девочкой. Такой, что никто не захочет всматриваться. Будут отводить взгляд
Он сделал шаг к двери, наступил на подол и чуть не упал снова. Устоял чудом. Гордо вскинул голову:
— Ну? Чего ждём? У тебя там работа. Идём спасать кого-нибудь.
Мора открыла дверь кареты, и в проём хлынул лес — целая вселенная запахов: нагретая хвоя, влажный мох.
Шломо спрыгнул на землю, подобрав подол, и тут же провалился ботинком во что-то мягкое и мокрое. Гриб.
— Прекрасно, — сказал он, вытирая ногу о траву. — День начался с гриба. Это точно знак.
— Я не знала, что КикимОры суеверные? спросила Мора, идя впереди.
— Да человек я — Шломо засеменил за Морой.
Солнце пробивалось сквозь кроны косыми золотыми столбами. Шломо, подобрав подол, шёл за Морой, перепрыгивая через корни. Платье цеплялось за кусты, петухи на подоле клевали придорожную крапиву, а сам Шломо трижды споткнулся и один раз чуть не улетел в овраг, который умело притворился кучей листвы.
— Тут что, лес или полоса препятствий? — пропыхтел он, выдёргивая подол из колючек. — Корни — раз. Ямы — два. Паутина, между прочим, — три. Я её ртом снял.
— Ты сам хотел идти, — бросила Мора через плечо.
— Я хотел идти своей дорогой. А это не дорога, а заговор против маленьких людей. Здесь даже муравьи — и те выше меня.
Она не ответила. Только чуть замедлила шаг. Самую малость. Но Шломо заметил.
Лес вокруг них менялся. Сперва это было незаметно — просто деревья, просто мох. Но чем дальше они уходили от каретты, тем влажнее становился воздух и тем тише пели птицы. Сперва исчезли зяблики. Потом замолчала зарянка. Тишина нарастала, как вода в трюме.
— А где лошади? — спросил Шломо, просто чтобы разбить эту тишину.
— Гуляют
— Как это — гуляют? Ты их отпускаешь? Как собак?
— Они прячутся от людских глаз. Когда я позову — вернутся.
— А если не вернутся? Что, если они встретят дикую кобылицу и решат, что ведьма — это, знаешь ли, не предел мечтаний?
— Они вернутся.
В её голосе не было сомнения. Только констатация факта — твёрдого, как земля под ногами. Шломо хотел спросить, что именно мешает лошадям мечтать о свободе, но тут лес кончился.
Деревья отступили в стороны, как расступившаяся толпа, и впереди, за полосой кустов шиповника и крапивы, открылся край деревни.
Шломо замер на краю поляны, подобрал подол и огляделся. Десяток домов. Крыши просели, кое-где из труб поднимался дым — ленивый, серый. Дома спускались к болоту уступами. Над тёмной, маслянисто поблескивающей водой поднимался туман, густой и белёсый.
Пахло тиной, мокрой землёй и чем-то сладковатым — гниющими цветами, стоячей водой, разложением. Шломо поморщился
— Мне это не нравится, — сказал Шломо.
— Тебе никогда ничего не нравится.
— Ошибаешься. Мне нравится сыр. Мне нравится, когда за мной не гонятся. И мне очень нравится, когда деревни звучат как деревни, а не как склепы.
Мора остановилась, оглядела околицу. Её ноздри чуть дрогнули — она тоже что-то почуяла.
— Идём, — сказала она. — Нас ждут.
— Вот скажи мне, — проговорил он, понизив голос, — у вас, ведьм, есть что-то вроде... профессионального нюха? Ты заходишь в деревню и такая: ага, здесь мертвец, тут проклятье, а вон там творог прокис?
— Творог здесь не прокис, — ответила Мора не оборачиваясь. — Его здесь нет. У коров молоко пропало месяц назад.
— Это ты так... поняла? По запаху?
— По тому, что у околицы стоит пустой хлев. И из него не пахнет навозом. Уже месяц.
Шломо принюхался. Действительно. Навоза не пахло. Вообще. Только тина
И они двинулись к околице, где играли дети.
Трое. Босые, чумазые, в длинных рубахах не по росту. Они перекатывали друг другу тряпичный мяч, и тот падал на землю с глухим, безжизненным стуком — не «плюх», а «шмяк», будто внутри у него был песок, а не тряпьё. Дети не кричали. Не смеялись. Один поднимал мяч, катил обратно, второй ловил, и так — монотонно, как заведённые.
Когда Мора и Шломо поравнялись с колодцем, самый младший из детей — девочка лет шести, с косичками, перевязанными серой бечёвкой, — подняла голову. Её глаза расширились. Она не закричала. Не побежала. Просто попятилась, спряталась за сруб колодца и выглядывала оттуда — не из любопытства, а из страха. Так прячутся от грозы.