Двое других — мальчишки постарше — замерли с мячом в руках. Старший, с облупленным носом, хмуро посмотрел на Мору и сплюнул через плечо. Не на землю — именно через левое плечо, туда, где, по поверьям, стоит нечистый. Жест был машинальным, заученным. Так их научили взрослые.
— Привет, дети! — радостно оскалился Шломо. — Какие вы все... тихие. Играете? Мячик катаете? Это хорошо. Мы с сестрёнкой тут... э-э... грибы собираем. Идём, сестрёнка?
Он дёрнул Мору за край плаща. Та не двинулась. Она смотрела на детей — спокойно, без улыбки, но и без угрозы. Просто смотрела. Девочка за колодцем всхлипнула. Старший мальчик опустил глаза и пробормотал что-то.
— Ты их пугаешь, — шепнул Шломо.
— Я ничего не делаю.
— Вот именно. Ты просто стоишь. И они уже готовы закопаться в землю.
— Это не я их напугала. Это болото.
Мора отвернулась от колодца и пошла дальше, к крайнему дому. Шломо потрусил следом, на прощание состроив детям рожу — не злую, скорее ободряющую. Девочка спряталась обратно за сруб.
— Прекрасно, — бормотал он себе под нос. — Меня боялись стражи, меня боялась одна вдова в Пятиречье. Но чтобы дети... Это у меня впервые.
— Ты в платье, — напомнила Мора.
— А. Точно. Может, в этом дело?
— Нет. Они смотрели больше на меня.
— Ну... ты тоже не подарок. Извини за честность.
У крайнего дома их уже ждали.
Дом был самым больши́м в деревне, но и самым приземистым — врос в землю по самые окна, будто его вдавила чья-то тяжёлая ладонь. Крыльцо покосилось. Над притолокой, прямо над дверью, был воткнут старый ржавый нож — лезвием вверх, в дерево. Оберег. Чтобы покойник не переступил порог. Рядом висел пучок рябины, уже пожухлый, но всё ещё красный.
— Нож в двери, — заметил Шломо. — Гостеприимно.
— Это не нам-Ответила Мора, подходя к дому.
Женщина стояла на пороге, одной рукой держась за косяк. Лет сорока, но выглядела старше: худое лицо, заострившиеся локти и ключицы, проступающие из-под выцветшего сарафана. Тёмные круги под глазами были такими глубокими, что казались впадинами. Она вытирала руки о передник — машинально, раз за разом, хотя руки были уже сухими.
Шломо заметил ещё кое-что. Её губы шевелились. Беззвучно.
Она смотрела на Мору.
— Ты Яга? — голос у неё был сиплый, как у человека, который долго молчал или долго кричал.
— Да.
Вдова выдохнула — судорожно, будто ей только что вернули воздух. Плечи опустились, руки замерли на переднике.
— Мне сказали... Сказали, ты поможешь. Я уже не знаю, к кому идти. Бабка-повитуха от меня шарахается. Священник говорит: молись. А я месяц молюсь. Месяц.
Мора окинула взглядом дверь, нож в притолоке, пучок рябины.
— Рябина старая. Её надо менять каждую неделю. Эта висит уже три. Нож хороший, но он не поможет, если ты сама его зовёшь. И второе блюдце у печи — тоже не поможет.
Вдова вздрогнула.
— Я не зову. Я... я не хочу, чтобы он приходил.
— Но ты его ждёшь.
Это был не вопрос. Вдова опустила глаза. Её пальцы снова затеребили передник — закручивали ткань в жгут, отпускали, закручивали снова.
— Проходите, — сказала она и отступила вглубь дома.
Мора шагнула через порог. Шломо — за ней, подобрав подол и на всякий случай пригнувшись. Когда он проходил мимо ножа, ему показалось, что лезвие чуть дрогнуло. Но он не был уверен. Может, просто сквозняк.
Дверь закрылась с глухим, всасывающим звуком. Шломо вздрогнул, но промолчал. Он уже начинал привыкать к тому, что в присутствии Моры предметы иногда ведут себя... самостоятельно.
Внутри было темно. Окна занавешены плотной тканью в два слоя.
Шломо тем временем шарил глазами по комнате — по привычке человека, который всегда ищет, чем поживиться и куда сбежать. Взгляд зацепился за угол у печи. Там на низенькой скамеечке, лежала тряпичная кукла. Простая — мочало да лоскут, вместо глаз — две чёрные бусины. Сидела она не как брошенная, а как посаженная. Ровно. Лицом к столу.
— Детей, значит, нет, — сказал Шломо.
Вдова вздрогнула. Быстро, как от холода.
— Был, — сказала она. — Один.
И так сжала передник, что побелели костяшки.
Шломо продолжал разглядывать комнату. Чисто, но бедно. Стол, две лавки, печь с потрескавшимся боком. На столе — две тарелки: одна пустая, вылизанная до блеска, во второй — застывшая молочная каша серой коркой. У печи стоял пустой стул, на спинке висела сложенная мужская рубаха.
В красном углу стояла маленькая деревянная фигурка — грубо вырезанный старичок с бородой из пакли, в островерхой шапке. Перед ним на глиняном блюдце белело молоко.
— А этот чего? Родственник? — Шломо кивнул на фигурку. — Молоко ему. А мне, между прочим, никто молока не предлагал.
— Домовой брат, — сказала Мора. — Дух очага. Его кормят, чтобы не серчал.
— Ага. А если я его не покормлю, он мне носки сожрёт?
— Он тебя сожрёт. Вместе с носками.
Шломо отступил от фигурки на шаг.
— Только не вздумай его кормить, — добавила Мора, уже отвернувшись, глядя на вдову. — Из блюдца — можно. Из рук — нельзя.
— Это почему? — Шломо ковырял в ухе.
— Потому что тогда он не домовой. Тогда он должник. Ты его нанял, он тебе должен. И он это запомнит.
— Ага, — сказал Шломо не слушая. Рассматривая краюху хлеба лежащую на столе.— Понял. Не кормить.
Вдова всё это время стояла у порога, прижавшись спиной к двери. Мора повернулась к ней.
— Рассказывай.
Вдова опустилась на лавку. Руки легли на стол ладонями вверх, как пустые чаши. Она долго молчала, и Шломо уже хотел было вставить что-нибудь — но Мора стояла неподвижно и ждала. И он промолчал.
— Он был хорошим мужем, — сказала вдова наконец. Голос её звучал глухо, будто из-под воды — Не пил. Не гулял. Руки у него были — во, как две лопаты. Он этими руками дом построил. Сам. От фундамента до конька.
Она замолчала, разглядывая свои ладони, будто видела в них что-то, чего не видели другие.
— Он смеялся редко, но если смеялся — стены дрожали. Помню, на ярмарке в Нижних Топях КикимОр ему погадать предложил, а он говорит: «Я свою судьбу вот этими руками выстрогал, сынок, отойди». И ведь правду сказал. Всё, что у нас было, — его рук дело. Стол этот. Печь. Крыша над головой.
Вдова сглотнула. Руки её замерли на столе.
— В тот день он пошёл проверять верши на болоте. Тело нашли не сразу. Четыре дня искали. Я эти четыре дня... — она замолчала, подыскивая слово, — я их не помню. Как будто меня само́й не было.
Она подняла глаза на Мору. В них стояли слёзы.
— Похоронили по обряду. Всё честь по чести. Отпевали. Священник сказал: упокоился. Но он не упокоился. Каждую ночь приходит. Стоит у окна. Мокрый. Смотрит. И стучит. Я не сплю уже месяц. Я думала — он злится. Я думала — он пришёл за мной.
Она всхлипнула.
— А теперь я думаю: он просто не может уйти. Потому что я его не отпустила. Я всё ещё жду его. Каждый вечер ставлю вторую тарелку. Каждое утро вешаю его рубаху у печи. Я разговариваю с его кольцом.
Она разжала кулак. На ладони лежал простой золотой ободок, стёртый на внутренней стороне.
— Забери его, — прошептала она. — Отпусти. Пусть он уйдёт. Я больше не могу.
Мора взяла кольцо. Оно было тёплым.
— Ты уверена? — спросила она. — Если я проведу обряд, он уйдёт навсегда. Ты больше никогда его не увидишь.
Вдова закрыла лицо руками. Плечи её задрожали.
— Да, — выдохнула она. — Я готова.
До заката было ещё далеко. Они нашли место у воды: старый перевёрнутый чёлн, наполовину вросший в землю, поросший мхом и мелкими жёлтыми цветами, названия которых Шломо не знал. Он скинул платье, плюхнулся на тёплое дерево, свесил босые ноги и принялся обмахиваться лопухом.
Мора сидела рядом на корточках. Перед ней на траве уже лежали три чёрные свечи, костяной нож и пучок сухой травы, перевязанный красной нитью. Она раскладывала их медленно, ритуально — каждую вещь на своё место, как на невидимом алтаре. Пальцы двигались беззвучно, точно, будто она делала это сотню раз.
Шломо наблюдал за ней краем глаза. Потом не выдержал.
— Ну что, ведьма. Справишься?
Мора поправила свечу, сдвинула на волосок левее.
— Я думаю, справлюсь.
Тишина. Шломо перестал махать лопухом.
— Что значит — «думаю»? — переспросил он медленно. — Ты что, ни разу этого не делала?
— Нет, конечно. — Мора пожала плечом, не поднимая глаз. — Всегда всё бывает в первый раз.
Шломо вскочил с чёлна так резко, что лопух улетел в болото. Тот покружился на воде и медленно поплыл к трясине.
— Я хочу обратно в карету! — запричитал он, всплеснув руками. — В карету! Там тепло! Там сухо! Там нет мокрых мужиков и ведьм-самоучек!
Мора тем временем продолжала раскладывать предметы на траве, каждый на своё место, как на невидимом алтаре. Даже не обернулась.
— Всё будет хорошо, — сказала она ровно.
— Хорошо?! — Шломо подскочил к ней и встал над душой, уперев руки в бока. — Ты никогда не делала обряд, ты сидишь тут, раскладываешь палочки-свечки, такая вся из себя, а сама...
— Это как в таверну зайти с рыцарями, в которых ты камни кидал.
Шломо осёкся. Нахмурился. Лицо его сморщилось, как сушёное яблоко.
— Они обрызгали меня. Проехали мимо на лошадях, окатили грязью из лужи, и даже не извинились. Ну я и стал кидаться камнями. Как-то даже метко, чего сам не ожидал. Попал по ним несколько раз. — Он вздохнул. — А потом бежал. Очень быстро. У меня талант.
— Вот видишь. — Мора наконец подняла глаза. — Тогда ты не знал, чем кончится. Но ты бросил камень. И попал. И здесь — то же самое.
— Здесь не то же самое! — Шломо снова всплеснул руками. — Там были рыцари. Живые. С ними можно договориться. Или спрятаться в бочку. А здесь — мертвец! Мокрый! Который приходит каждую ночь и смотрит! И ты говоришь мне: «Всё будет хорошо»?!
— Ты боишься, — сказала Мора спокойно. — Тебя можно понять.
— Я не боюсь! Я в ужасе! Это разные вещи! — Он забегал туда-сюда по берегу, утаптывая мох. — Ты вообще не умеешь успокаивать! Ох, беда бедовая... Угораздило же идти изгонять духа с ведьмой-самоучкой!
— Шломо.
— Что — Шломо?! Шломо хочет жить! Шломо ещё даже не обедал толком! Шломо...
— Шломо. — Она поднялась, отряхнула траву с колен. — Посмотри на меня.
Он остановился. Повернулся. Она стояла над ним — высокая, прямая, — и на фоне болотного тумана казалась вырезанной из тёмного дерева.
Не паникуй раньше времени. Обычно эти духи безобидные. Он скучает по своей жене и не может быть без неё даже по ту сторону.
— Безобидные? — Шломо недоверчиво прищурился. — Мокрый мужик, который стоит у окна и стучит, — это, по-твоему, безобидный?
— Он просто любит её.
Шломо постоял, подышал, потоптался на месте. Потом плюхнулся обратно на чёлн и буркнул:
— Ладно, — прохрипел он, отводя глаза. — Давай просто... сделаем это. Изгоним мокрого. Пока он нас всех тут не залюбил до смерти и доедем уже наконец до другой деревни, чтобы мог пойти своей дорогой.
Мора кивнула. Солнце коснулось верхушек сосен.
— Пора, — сказала она.
Шломо натянул платье, одёрнул подол и засеменил следом.
Когда они вернулись к дому вдовы, деревня замерла — ни огня, ни голоса, только туман, крадущийся вдоль плетней. Небо над болотом наливалось угольно-серым, и туман, что весь день прятался в низинах, поднялся в полный рост.
Вдова сидела у стола в той же позе, что и днём.
Мора достала из сумки три чёрные свечи — тонкие, витые, пахнущие воском и чем-то горьким, как полынь. Она поставила их в ряд на стол. Зажгла одну от другой — медленно, давая каждому фитилю разгореться ровным, уверенным пламенем. Огонь был не жёлтым — белым, почти лунным. После положила кольцо между ними.
Шломо наблюдал за этим из угла, куда его загнала неловкость. Он всё ещё мялся у косяка, делая вид, что он — предмет интерьера. Но глаза его бегали по комнате и, как всегда, зацепились за съестное. На столе, рядом с тарелкой застывшей каши, лежала краюха чёрного хлеба — та самая, которую он заметил ещё днём. Пока Мора была занята свечами, а вдова неотрывно смотрела на кольцо, Шломо бесшумно, как кот, скользнул к столу, сгрёб краюху и сунул за пазуху. Жест был машинальным — он всегда таскал еду про запас, потому что жизнь научила: никогда не знаешь, когда поешь в следующий раз. Платье скрыло добычу.
Мора обернулась. Шломо уже стоял у двери с самым невинным видом.
— Теперь слушайте, — сказала Мора. Голос её был низким и ровным, но в нём появилась тяжесть, которой не было днём. — Обряд начнётся, когда я коснусь стекла. До этого — ни звука. После этого — тоже ни звука. Ты, — Яга посмотрела на вдову, — сиди у печи и молчи. Что бы ты ни увидела. Если закричишь — порог сломается. Ну а ты, — она перевела взгляд на Шломо, — стоишь у двери и молчишь. Не шутишь. Не комментируешь. Не дышишь громко.
— Я вообще дышать перестану, — заверил Шломо. — У меня опыт. Я как-то притворялся мёртвым три часа. Даже мухи поверили.
— Шломо.
— Молчу. Уже молчу.
Мора указала на свечи.
— Их три. Пока они горят ровно — дух спокоен. Он слушает. Он принимает обряд. Если пламя заколеблется — он начинает гневаться. Если погаснет одна свеча — он пытается прорваться. Если погаснут две — он уже на пороге. — Она помолчала. — Если погаснут все три — он вышел из Нави в Явь. Порог сломан. Я его больше не удержу.
— А если... — Шломо сглотнул. — Если кто-то другой его удержит?
Мора посмотрела на него. Долго.
— Тогда, — сказала она, — я буду очень удивлена.
Вдова кивнула, не отрывая глаз от свечей. Шломо сглотнул и кивнул тоже.
Мора села у окна, положив левую руку на подоконник, и стала ждать.
В полночь он пришёл.
Стекло запотело. Медленно, изнутри, будто кто-то дышал на него с той стороны. Капля побежала вниз. За ней вторая. Третья.
Потом за стеклом проступила фигура.
Высокая. Плечи широкие, как у человека, который всю жизнь таскал брёвна. Руки длинные, чуть длиннее, чем должны быть у живого. Одежда обвисла тёмными складками — тяжёлая, мокрая, прилипшая к телу. Там, где она касалась подоконника, оставалась вода. Много воды. Она стекала по раме и капала на пол.
Вдова зажала рот рукой. Глаза её расширились, но она не издала ни звука. Свечи горели ровно — три белых лепестка, не дрогнувших в неподвижном воздухе.
Мора поднялась. Медленно. Стянула левую перчатку. Костяные пальцы засветились — тускло, молочно, как гнилушка в темноте. Она подняла руку и коснулась стекла.
И по стеклу побежал иней. От точки касания в стороны брызнули ледяные узоры. Стекло запело тонким, едва слышным звоном.
— Три порога между нами: Первый — плоть, что стала илом. Второй — имя, что забыто. Третий — кольцо, что снято с пальца
Заклинание ложилось, как лёд на воду. Стекло пело. Свечи горели ровно.
Вдалеке, у дальнего окна, стал приближаться второй силуэт
Шломо заметил его первым. Маленькая фигура. Почти ребёнок. Он двигался не так, как первый мертвец, — не плыл, а полз. Рывками. Дёргано.
Средняя свеча мигнула.
— Мора... — выдохнул Шломо, забыв обо всём.
Вдова обернулась к окну. Её лицо побелело.
— Ивка... — прошептала она одними губами.
Вторая свеча погасла.
Тьма стала гуще. Не той тьмой, что за окном, а другой — плотной, как войлок, что падала с потолка и липла к коже.
Мора пошатнулась. Её левая рука дрожала, но не отпускала стекло. Костяной палец — указательный — треснул. Тонкая чёрная линия побежала от сустава к кончику. Мора не вскрикнула. Только задышала глубже. Резче.
— Шломо, — сказала она не оборачиваясь. — Что бы ни случилось — не подходи.
— Я и не... — начал он.
Третья свеча погасла.
— Женщина! — прошипел Шломо. — У тебя кто-то ещё утонул?!
Вдова зарыдала — Она бросилась к окну. Не к тому где стояла Мора — мимо неё, к стеклу, к маленькой фигуре за ним.
— Нет! — кричала она. — Нет, не трогайте его! Это мой сын! Это мой мальчик! Я не хочу, чтобы он уходил!
— Ты знала, — сказала она не оборачиваясь. Голос был ледяным. — Ты знала, что их двое. Ты солгала.
— Я не могла! — Вдова стояла у окна, прижав ладони к стеклу с той стороны, где по ту сторону стоял её сын. — Я не могла его отпустить! Муж — да, муж пусть уходит, он поймёт... Но Ивка! Он маленький! Ему там холодно! Ему страшно! Я хотела... я хотела видеть его. Я звала его. А пришёл муж и остался. А сегодня... сегодня они оба. Я не знала, что Ивка тоже здесь. Но теперь, когда он пришёл, я не могу...
Остальные свечи погасли.
Тьма упала на комнату, как топор. Только левая рука Моры светилась — тускло, молочно. И в этом свете все увидели, что около вдовы, стоит кто-то маленький. Мокрый. С чёрной водой, текущей по половицам.
Ивка.
Он не нападал. Он просто стоял и смотрел на мать. И вдова, рыдая, опустилась перед ним на колени, протянув к нему руки.
— Мой мальчик, — шептала она. — Мой родной. Мама здесь. Мама тебя не отпустит.
А за окном первый мертвец — муж, отец — качнулся вперёд. Трещины в стекле пошли хаосом. Вода хлынула в комнату. Мора держала порог, но силы уходили.
— Заклинаю тебя: водой, что забрала, землёй, что не держит, огнём, что погас. Возвращаю плату. Забираю память. Уходи. В Навь. Без оглядки! — выкрикивала Мора, и голос её ломался, как лёд под сапогом.
И тогда Шломо, который всё это время стоял у двери, сжимая за пазухой украденную краюху, рванулся вперёд. Он видел, как вдова обнимает воздух, в котором стоит её мёртвый сын. Видел, как Мора дрожит, удерживая порог. Как вода заливает пол
— А ну изыди!— Заорал Шломо и швырнул хлеб в окно — но кусок отлетел от стекла, туда, где в темноте угадывался силуэт Домового брата.
Хлеб ударился о фигурку. Блюдце звякнуло, раскололось. Молоко выплеснулось — белое по чёрному, как снег на уголь.
Шломо замер. Рука ещё висела в воздухе, растопыренная, как у куклы.
— Я... я в окно кидал, — прошептал он.
И из угла выметнулась тень.
Маленькая. Бородатая. С палкой в руке. Быстрее, чем глаз успевал уследить.
Она метнулась не к окну — к вдове. К тому месту, где стоял Ивка. Палка свистнула. Раздался треск — сухой, короткий, как будто сломали толстую ветку.
Ивка исчез. Не растаял — его выдернули. Как щенка за шкирку, которого тащат от чужого стола.
Вдова закричала. Протянула руки в пустоту, в которой только что стоял её сын. И рухнула на пол.
А тень уже развернулась. Теперь — к окну. К мужу.
Мора не стала ждать. Костяная рука вцепилась в подоконник, и голос её поднялся — высокий, ломкий:
— ...уйди в тень, уйди в топь, уйди в те воды, что тебя приняли. Не возвращайся.
Первый мертвец отступил. В провалах, где были глаза, мелькнуло что-то почти человеческое, он посмотрел на жену, лежащую на полу, и растаял, как туман на рассвете.
Стекло стало целым. Вода замёрзла и треснула ледяными иглами.
Мора опустилась на подоконник. Её лицо было белым, как тот иней на стекле. Правая рука дрожала. Левую она держала на весу — и Шломо увидел: указательный палец, тот самый, что коснулся стекла, был надломлен. Не сломан до конца — надломлен. Чёрная трещина шла от сустава к кончику, как трещина на льду.
— Заживёт, — сказала Мора. И натянула перчатку.
Рука не слушалась. Она дёрнула перчатку второй раз. Третий.
Вдова лежала на полу и плакала. Тихо, без голоса. Она не кричала больше.
— Ты знала, — повторила Мора, не глядя на неё. Заканчивая с перчаткой — Ты делала обряд вызова на сына и не сказала мне. Ты хотела оставить его?
— Да, — прошептала вдова. — Хотела. Я не могла иначе. Он моя душа. Как мне жить без него?
Мора встала, подняла кольцо со стола и положила в сумку.
— Если он будет находиться в Яви слишком долго, он перестанет быть твоим сыном и погубит тебя.
Яга вышла не оборачиваясь. Шломо, подобрав подол, засеменил следом.
Туман, ночной хозяин, отступал в низины, сворачиваясь клубами под корнями сосен.
Шломо шагал за Морой, перепрыгивая через корни. Платье он наконец снял и нёс в руках, как трофей. Ботинки шлёпали по мягкому мху. Настроение было странное — нерадостное, не мрачное. Задумчивое. Он всё ещё прокручивал в голове прошедшую ночь.
— Я только что нанял домового? — спросил он сипло. — Хлебом?
— Можно и так сказать, — Мора посмотрела на него. — Ты дал ему еду в момент, когда дому угрожала опасность. Он принял плату и вмешался.
— Мой хлеб всех спас?
— Хлеб был не твой. Ты его стащил.
— Я не стащил! Я... позаимствовал. Для благого дела. — Он помолчал — получается , нас всех спас мой голод.
Мора шла впереди — прямая, как всегда. Но её плечи были чуть выше обычного. — правой рукой она срывала листочки с деревьев, крутила в руке, после выкидывала. Шломо заметил это, потому что сам так делал, когда ему было не по себе.
Он догнал её, пошёл рядом. Молчал ещё шагов двадцать. Потом не выдержал:
— Ты злишься.
— Нет, — ответила Мора, не глядя на него.
— Ага. Конечно. Я также листочки рву. Когда переживаю
Она не ответила.
— Слушай, — Шломо перепрыгнул через корень и чуть не упал, — ну сорвалось. Ну не всё пошло как надо. С кем не бывает. В первый раз, как ты говорила.
— Я говорила не про это.
— А про что?
Мора остановилась. Не резко — просто перестала идти. Шломо по инерции сделал ещё два шага и обернулся.
— Я должна была понять. Вторая тарелка. Каша. Не для мужа. Для сына. Муж пришёл за сыном — забрать его.
— Ну... — Шломо потёр затылок. — Ты не всезнающая. Ты, конечно, ведьма, но не пророк.
— Я Яга. — Мора посмотрела на свою левую руку. — Моя мать входила в Навь и выходила обратно, как в собственную кладовую. Она изгоняла пятерых за ночь. Она видела ложь насквозь. А я...
— А ты справилась, — перебил Шломо. — Ты удержала порог. Ты завершила заклинание. Ты отправила мужа. А сына... ну, сына отправил домовой. Но это тоже считается. Мы команда. Ты и я. И домовой. И хлеб.
— Она была бы разочарована, — сказала Мора тихо. — Моя мать. Если бы увидела это.
Шломо замолчал. Он вдруг понял, что она говорит не о технике и не о магии.
— Не знаю, — сказал он наконец. — Я твою мать не видел. Но ты пришла в чужую деревню, к чужой женщине, влезла в историю, которая была втрое сложнее, чем казалось, и вытащила нас всех. Да, не сама. Да, с моей помощью. Но ты вытащила. Мне кажется... — Он запнулся. — Мне кажется, это как раз то, чем можно гордиться.
Мора посмотрела на него. Долго. Серые глаза были холодными, как всегда.
— Ты странный утешитель, Шломо.
— Какой есть. — Он развёл руками
— А вот свечи. Ты сказала: если гаснут все три — он выходит из Нави. И он вышел. Я видел. Он стоял около матери. И ты его не остановила.
— Да, — сказала Мора, идя впереди. — Не остановила.
— А что бы было, если бы я не бросил хлеб?
— Он бы забрал Мать. Мёртвые, которые выходят из Нави сами, не прощаются.
Шломо сглотнул.
— Забирают — это как? В болото?
— В Навь. С собой.
Некоторое время они шли молча. Потом Шломо сказал тише:
— Но ты стояла рядом с ними. Ты же могла...
— Я держала порог для мужа. Если бы я отпустила окно, в доме были бы оба. — Мора помолчала. — Иногда выбор не в том, чтобы спасти всех. Иногда — в том, чтобы потерять одного, а не троих.
— Но ты не потеряла.
— Потому что ты бросил хлеб.
Шломо хотел ответить что-то остроумное, но просто кивнул.
Когда они вышли на поляну, карета уже стояла — и была запряжена.
Шломо замер. Две чёрные лошади, те самые, с гривами до земли, спокойно стояли в упряжи. Постромки натянуты, вожжи на козлах.
— Они что, сами себя запрягли? — выдохнул он.
— Пока нас не было, — сказала Мора, подходя к передку. — Залезай.
Шломо подпрыгнул, ухватился за край козел и, болтая ногами, вскарабкался наверх. Один башмак соскочил и шлёпнулся в траву, но он сделал вид, что так и надо. Мора молча подобрала ботинок и протянула карлику
— Спасибо — он быстро улыбнулся и стал одевать его обратно.
Лес расступился, открывая старый тракт с колеями, полными стоячей воды. Солнце поднялось выше, и мир стал ярким, почти игрушечным: зелёный мох, жёлтые лютики на обочине, синие стрекозы над лужами. Ветер приносил запах смолы и дикой мяты.
Шломо долго молчал. Потом сказал:
— Куда ты вообще едешь?
Мора не отрывая взгляда от дороги. Вожжи лежали в её руке свободно, лошади шли сами.
— На Север
— Это я понял. Север — он большой. Что там, на севере?
Тишина, только скрип колёс повозки. Шломо уже решил, что ответа не будет, когда Мора заговорила:
— Я не знаю, что там. — Мора помолчала. — Мне снится сон. Каждую ночь. Кто-то с костяной рукой зовёт меня. И я просыпаюсь с её голосом в ушах.
Шломо перестал ковырять грязь на кинжале. Поднял голову.