Книга Яга: не жили, не были - читать онлайн бесплатно, автор Кай Безгерды. Cтраница 3
Яга: не жили, не были
Яга: не жили, не были
Оценить:

Рейтинг: 4

Яга: не жили, не были

— Так ты... не последняя?

— Не знаю. Поэтому и еду.

Шломо вздохнул, откинулся на спинку козел и уставился в небо. — Значит, ищешь сестру с костяной рукой. Ну, хоть какая-то определённость. А то я уж думал, ты просто так катаешься.

Глава 3 : Провожатый


Утро выдалось ясное и тихое. Солнце только поднялось над холмами, и трава ещё блестела от росы.

Шломо сидел на козлах, свесив ноги, и смотрел, как тракт разворачивается впереди — серый, пыльный, уходящий к горизонту. Мора сидела рядом, держала поводья легко, почти нежно, будто не правила лошадьми, а просто отдыхала. Карета мягко катилась по дороге.

— Вот это всё, — Шломо обвёл рукой холмы, едва не кувыркнувшись назад, — ещё Велесье. Самое сердце. Здесь живут по старинке. Волхвы в лесах, ведуньи у болот, старые боги в капищах. Каждый молится тому, кому хочет.

Мора слушала молча. Солнце било ей в глаза, она чуть щурилась, но не отворачивалась. Шломо сегодня был непривычно спокоен, говорил без обычной трескотни, будто дорога сама вытягивала из него слова.

— А там, — он кивнул вперёд, — река Тихвица. Знаешь, как у нас говорят? «Дальше Тихвицы — не земля, а сказка». Потому что за рекой уже Чаромошь. Громадное болото. Людей нет, одни КикимОры. У них свои законы. Соль не предлагай, железо не показывай, в грязь не падай — засосёт. А так — почти курорт.

— Ты там был? — спросила Мора.

— Да, бывал. — Шломо улыбнулся. — Меня там любят.

Он замолчал, глядя куда-то вдаль, в ещё не видимую отсюда Чаромошь.

— Я, это… в Чаромоши и сойду. Чего мне на север? Там холодно, люди чужие. А тут — болото, тишина, друзья. Все меня любят и покойников нету

— Ты сам решаешь, где тебе быть, — сказала Мора, не сводя взгляда с дороги — Я не держу.

Шломо кивнул. И вдруг понял, что от этих слов ему стало не легче, а наоборот. Может, он ждал, что она возразит. Или хотя бы помедлит. Но Мора сказала ровно то, что сказала, — и в этом была её правда. А правда, как известно, утешает редко. Слова застряли в горле, как кость.

Чтобы не молчать, он заговорил снова — уже о другом.

— Будешь в Миране — загляни на рынок, он самый большой на всём Белогорье. Туда стекаются все: купцы, наёмники, беглые, бывшие. Миран — это уже другое царство, всем без разницы, кто ты. Лишь бы платила. Там можно затеряться. Или найти то, что ищешь. Или потерять всё. Я там был. Один раз.

Он помолчал. Копыта стучали по сухой дороге, карета покачивалась.

— А за Мираном…

— Нет, — отрезала Мора — Моя мать говорила: «Дальше Мирана — смерть для Яги»

Шломо сглотнул. Ему вдруг стало холодно, хотя солнце поднялось уже высоко.

Тракт пошёл под уклон, и впереди, за полосой ивняка, открылась река. Широкая, медленная, с маслянистым блеском на стремнине. На другом берегу стеной стоял лес с высоким камышом.

Моста не было. Только серые сваи торчали из воды, как гнилые зубы.

Мора натянула поводья. Карета встала.

Шломо приподнялся на козлах, всмотрелся и выдохнул:

— Ну вот. Мост — тю-тю, видимо, совсем развалился.

Ведьма спрыгнула на землю, подошла к воде. Шломо слез следом, разминая затёкшие ноги.

— И что теперь? — спросил он, оглядывая берег. — Лодки нет. Мост — сама видишь.

— Вижу.

— И что будем делать?

Мора оглянулась по сторонам и увидела еле видную тропинку, уводящую в чащу.

— Искать того, кто нас перевезёт — Мора двинулась к лесу

— Думаешь, такой тут есть? — карлик вздохнул и шагнул в траву в свой рост, идя по следам Яги.

— Должен быть. Река живая. Кто-то да перевозит.

Они шли вдоль берега. Тропинка была едва заметной — утоптанная трава, примятый мох. Она уводила в сторону от тракта, в заросли ивняка. Через сотню шагов на поляне показалась хижина.

Она была старой, приземистой. Крыша поросла мхом. У двери стояла пустая собачья миска. Собаки не было. Рядом, прислонённый к стене, лежал длинный шест, отполированный до блеска.

— Здесь, — сказала Мора.

Она постучала. Дверь открылась не сразу — сперва за ней что-то зашуршало, потом звякнуло, потом раздался голос:

— Открыто.

Внутри было темно и тесно. Пахло сушёными травами, старой кожей и речной водой. У стены стояла лежанка, застеленная лоскутным одеялом. На столе горела сальная свеча, и в её неровном свете Шломо разглядел старика.

Он сидел у окна, на лавке, и держал в руках кружку. Обветренное лицо, седая щетина, руки в узлах вен. Одет был в рубаху, штопаную столько раз, что живой ткани в ней почти не осталось. Увидев Мору, он не удивился. Только перевёл взгляд с кружки на неё. Задержался на левой руке в перчатке.

— Яга-а-а, — сказал он протяжно. — Я думал, вас уже всех перебили.

— Они тоже так думают.

Старик кивнул, будто этот ответ его устраивал. Шломо протиснулся в дверь и встал за спиной Моры.

— Ты, значится, паромщик? — спросил из-за спины карлик.

— Паромщик.

— Нам надо в Чаромошь, — сказала Мора. — Перевезёшь карету?

Старик не двинулся с места. Он смотрел на Мору — не на лицо, а на руку.

— Перевезу. Только помоги с рукой. Правая. Не поднимается выше плеча уже полгода. Говорят, Яги лечат одним прикосновением.

— Много что говорят, я сейчас — сказала Мора и вышла наружу.

Шломо остался со стариком в доме. Повисла неловкая тишина — из тех, которые Шломо не умел терпеть.

— Хорошая кружка, — сказал он, кивнув на руки старика.

— Глиняная.

— Я вижу. У меня была похожая. Только с отбитым краем. А эта ничего, целая.

— Тоже будет с отбитым, если не уберёшься с порога, — сказал старик, но без злобы. — Ты кто ей? Муж? Сын?

— Попутчик.

— Попутчик, — повторил старик и хмыкнул. — Это надолго.

— Думаешь?

— Я не думаю. Я вижу. Ты из тех, кто привязывается.

Шломо хотел возразить, но не нашёлся. Старик отхлебнул из кружки и добавил:

— Она далеко едет. А ты, видимо, в Чаромоши сходишь. Так?

— Так.

— Ну вот. Попутчик на полпути — это не попутчик. Это провожатый.

Шломо ничего не ответил. В дверь вошла Мора с глиняной баночкой в руках — потрескавшейся, без этикетки. Старик посмотрел на баночку, потом на Мору, и лицо его чуть вытянулось.

— Это не магия.

— Нет. Это мазь на травах.

Она села рядом с ним на лавку, открутила крышку. Запахло резко, горько — смесь полыни, мяты и чего-то ещё, незнакомого. Мора зачерпнула мазь тремя пальцами и принялась втирать старику в плечо. Движения были точными, выверенными.

Старик морщился, но терпел. Шломо стоял у двери и смотрел, как мазь впитывается в сухую, обветренную кожу.

— И часто ты так? — спросил старик. — Не магией, а вот этим?

— Магия — это плата, — сказала Мора, не переставая втирать. — Ты не хочешь платить настоящую цену. А мазь — она бесплатная.

— И помогает?

— Попробуй.

Она убрала руку. Старик осторожно поднял правую руку — выше, чем раньше. Потом ещё выше. Плечо хрустнуло, но не больно — скорее, как старая дверь, которую наконец смазали. Он удивлённо посмотрел на свою ладонь.

— Не магия, а работает.

Старик помолчал. Потом спросил:

— Ещё Яги остались?

— Нет

— Жаль. — Он помолчал. — Моя бабка говорила: пока Яга ходит — мир держится. А когда последняя сгинет — вместе с ней и мир.

Посмотрев на свечу, он добавил

— Твоя мать проезжала здесь. Давно. Лет сорок назад, может, больше. Я не помню лица. Но глаза запомнил. У неё были такие же, как у тебя. Серые. Как небо перед дождём.

Мора не отвела взгляд. Но пальцы её здоровой руки чуть сжались на баночке. Шломо заметил это.

— А мы, знаете, тоже с ней по-разному, — заговорил он, шагнув вперёд и чуть повысив голос. — Дороги, понимаете, у всех разные. Я вот в Чаромоши — у меня там друзья. КикимОры. Хорошие. Почти. А Мора дальше. У неё дела. Важные. Очень. А вы, значит, паромщик. Давно?

Старик посмотрел на него долгим взглядом, и Шломо осёкся.

— Я понял, — сказал старик. — Ты из тех, кто болтает, когда тишина становится громкой.

Шломо вздохнул и замолчал. Но старик продолжил — уже не Шломо, а самому себе, глядя на свечу:

— Конечно, я её запомнил, за всю жизнь если хоть раз Ягу встретишь, и то если повезёт. Твоя мать просто переправилась, больше я её не видел.

— Её сложно забыть, — сказала Мора задумчиво и вдруг опомнилась. — Нам пора.

Паром — широкий плот на канате — скользнул над водой. Лошади ступили на доски спокойно, без страха. Карета въехала следом.

Тихвица была неширокой здесь, у парома, но глубокой — Течение шло медленно, закручивая вокруг столбов бурые пряди водорослей. Пахло сыростью, рыбой и чем-то сладковатым — как старые цветы, брошенные в воду.

Старик стоял у шеста, упираясь им в дно, и говорил не оборачиваясь:

— Тихвица тихая, да не добрая. Много девок в ней потонуло. Невесты, которых не взяли. Вдовы, которых забыли. Им холодно там, на дне. Скучно. Вот и зовут. Услышишь голос — не оборачивайся. Увидишь лицо в воде — не вглядывайся. Хуже нет, чем русалка, которой одиноко.

— Я это… пойду, пожалуй, вещи посторожу на карете, — сказал Шломо и на всякий случай забрался на повозку, устроившись рядом с вещами, подальше от воды.

— Только не упади, — сказала Мора, несмотря на карлика.

Старик замолчал, толкая плот дальше. Вода под досками звучала глухо. Где-то у берега всплеснуло — может, рыба, может, нет. Шломо сидел на повозке, глядя на воду, и думал о том, сколько лиц можно увидеть в тёмной реке, если долго смотреть.

Приближаясь на плоту к Чаромоши, тумана становилось всё больше.

Паромщик, стоя у шеста, заговорил снова:

— Приехали — Чаромошь. Там неспокойные нынче времена.

— Спасибо, что помогли, — сказала Мора.

Старик перевёл взгляд на Шломо, который как раз спустился с кареты.

— Ты, парень, не бойся. Русалки — не самое страшное. Самое страшное — когда прощаться не с кем.

Шломо хотел ответить, но не стал, он только кивнул — коротко, благодарно, поджав губу. Старик уже смотрел на Мору.

— Не грустись о матери, река всех перевозит, — сказал он. — Одних раньше, других позже. Но берег в конце всегда один.

Мора встретила его взгляд молча.

— Хорошей дороги, Яга.

— Прощай, паромщик.

Плот мягко стукнулся о берег. Чаромошь встречала их тишиной — влажной, тяжёлой, пахнущей торфом.

Лошади сошли первыми. Копыта чавкнули в мокрую землю — глухо, будто в войлок. Мора вела их под уздцы. Шломо шёл сзади, замыкал. Так учил один мужик в таверне. Не отец — отец умер раньше, чем Шломо успел запомнить его лицо. Но мужик говорил то же, что сказал бы отец, если бы был жив. Шломо тогда было девять. Мужик был пьяный. Но совет работал.

Чаромошь оказалась не сразу. Сначала — берег, узкий и вязкий, поросший осокой выше Шломо. Потом — тропа. Не тропа даже, а намёк: примятая трава, след чьего-то копыта, давний. Мора шла по нему не сворачивая. Она будто знала, куда идти. Или просто шла — как всегда.

Шломо молчал. Впервые за день. Не потому, что боялся — хотя боялся. Просто здесь было не до разговоров. Чаромошь не любила болтовню. Это Шломо знал. Тут каждое слово как камень в воду: круги, потом тина.

Деревья кончились. Началось болото. Не вода — земля, которая притворялась водой. Зелёная, ровная, как скатерть. И тихая. Так тихо бывает только там, где никто не хочет, чтобы его услышали.

— Здесь, — сказала Мора.

Шломо не сразу понял, что она остановилась. Он чуть не налетел на неё сзади.

— Здесь, — повторила она. — Сухо.

Он посмотрел под ноги. Действительно — сухо. Пятачок земли, поросший мхом, под старой ивой. Корни держали её над топью, как пальцы — над водой. И место под корнями было не провальное.

— Как ты нашла это место?— начал Шломо.

— Яга, — сказала Мора. Без усмешки. Просто сказала.

Шломо хмыкнул. Он хотел пошутить. Но не стал. Не здесь.

Мора распрягла лошадей. Шломо стал таскать хворост. Они не разговаривали. Каждый делал своё.

Молчание было другим, чем утром. Утром оно было между ними — неловкое, натянутое. Здесь оно было вокруг них. Чаромошь их обступила. И говорить при ней казалось... неуважением.

Костёр разгорелся не сразу. Валежник был сырой. Шипел. Дымил. Шломо подбрасывал и подбрасывал — пока огонь не зацепился и не загудел.

Тогда только он сел и заговорил.

— О чём думаешь? — спросил Шломо.

— О костре.

Шломо хмыкнул. Ждал другого. Всегда ждал другого — и всегда получал это. Короткое. Как обрубленное.

Угли треснули. Один — ярко-красный — погас.

— Она была сильная? — спросил Шломо. — Ну, мать твоя.

— Очень.

— А ты на неё похожа?

Мора не ответила. Подняла прутик, поворошила угли. Огонь лизнул прутик, обнял, отпустил. Прутик стал чёрным.

— Она говорила, что я слабее, — сказала Мора наконец. — Слишком живая. Слишком привязана к тем, кому помогаю.

— Это же хорошо.

— Для человека — да.

— Ну вот. Значит...

— Для Яги — нет.

Шломо осёкся. Открыл рот — закрыл. Понял, что не понял.

— Когда мы что-то даём, — сказала Мора, — мы что-то другое забираем.

— Например? — спросил Шломо.

— Воспоминания. Здоровье. Годы.

— Жизнь?

Мора не ответила. Шломо не стал переспрашивать. Уже понял.

Поёжился. Не от холода — от костра шло тепло, даже слишком много. От чего-то другого.

— А у той вдовы? — спросил тише. — Что ты у неё взяла?

— Самое простое.

— А именно?

— Воспоминания.

Помолчал. Потом сказал — без шутки, без обычной трескотни:

— То есть когда мы ушли, она забыла своего мужа?

— Нет. Она его помнит.

— Тогда что?

— Она помнит, что был муж. Помнит, что был сын. Но не помнит зачем. Не помнит, почему это было важно. Не помнит, как это — ждать. Как это — бояться. Как это — любить.

Шломо сглотнул.

— И что теперь?

— Теперь она живёт. Готовит. Дышит. Только внутри — пусто. Как дом, из которого вынесли всё. Стены стоят. Крыша есть. А огня нет.

— Это хуже, чем смерть.

Мора подняла на него глаза. Пламя отражалось в серых радужках — два маленьких огонька.

— Да

Шломо сглотнул. Вспомнил вдову. Как сжимала передник. Как шевелились её губы. Как смотрела на кольцо.

— Это нечестно, — сказал Шломо.

— А как я, по-твоему, знаю, где меня ждут?

— Чутьё?

— Люди делают обряд. Зовут Ягу. Сразу предлагают то, что хотят предложить. Обряд заканчивается — и каждый получает своё.

— Так она сама?..

Мора не ответила. Помешала угли. Огонь лизнул ветку, отступил, вернулся.

— У неё была другая цена, — сказала наконец.

— А стала эта.

— Обряды не любят ложь.

Шломо уставился в костёр. Вдова сама. Сама соврала. Сама заплатила. Не знал, что тут сказать. И не сказал ничего.

Огонь трещал. Филин ухнул — далеко, над болотом. Шломо подбросил ветку. Искры улетели в темноту — и погасли.

— А тебе? — спросил вдруг. — Тебе-то зачем? Ты же Яга. Ты же... не человек. Тебе зачем?

Мора долго молчала.

Смотрела в огонь. Прутик в её руке сломался — не заметила.

— Мне плата нужна, чтобы жить.

Тихо. Без интонации. Будто читала вслух то, что давно знала наизусть. Как молитву, которую читают каждый день — и не слышат слов.

— Яга не стареет, пока есть сила. Но сила уходит. С каждым обрядом. С каждым годом. С каждым днём. Если не восполнять — всё нагонит разом. И я состарюсь. В один миг. И умру.

Шломо сглотнул.

— То есть ты поэтому...

— Поэтому, — оборвала она. — Всё, что я беру, я беру не из жадности. Я беру, чтобы дышать.

Костёр стрельнул искрой. Где-то над болотом ухнул филин. Шломо подбросил ветку в огонь и проводил взглядом искры, улетающие в темноту.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Вы ознакомились с фрагментом книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста.

Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:

Всего 10 форматов