
Денис Седов
Семён оружейник
Глава 1
Старый «Урал» скрипел на каждой кочке, и Семён Петрович давно перестал этот скрип замечать. Велосипед достался от отца, Семён только перекрасил его в чёрный. Дорогу до завода велосипед знал лучше хозяина: через двор, мимо гаражей, на улицу Ленина.
Пятница. Последняя смена перед выходными.
Солнце только-только поднялось над крышами, низкое, ещё не жаркое, и длинные тени от берёз ложились поперёк тротуара. Молодая листва блестела и переливалась от ветерка. Вчера вечером прошёл дождь, в гладких лужах отражалось небо, а от палисадников тянуло сиренью так, что кружилась голова. На руле болталась сетка с термосом — чай крепкий, без сахара.
На Семёне была старая рабочая куртка, застиранная до серого, с прожжённым рукавом. В начале весны на заводе выдали новую спецовку, но её он берёг: висела дома в шкафу, с биркой. Надевать новое, пока старое ещё годное, у Семёна рука не поднималась — так уж был устроен.
День начался, как сотни других. Будильник на пять тридцать, который он, как всегда, опередил. Капающий кран — жена опять недокрутила. Вчерашний суп, съеденный через силу, потому что иначе в обед в заводской столовке только гречка с подливой, а от неё изжога. И зеркало в ванной, из которого на него смотрело усталое лицо — щетина, мешки под глазами.
«Сорок пять, а выглядишь на все шестьдесят», — сказала вчера жена. Сказала не со зла, а так, между делом, расчёсывая перед сном волосы, от которых пахло дорогим шампунем. Шампунь купила сама, на свои. Раньше она обязательно спросила бы, нравится ли ему запах. Но это раньше. Семён ничего не ответил. Он вообще последнее время много молчал.
Из дома он ушёл, пока она спала. Так было проще.
Утро было прекрасное! Прекрасное настолько, что Семён на какое-то время забыл про то, что жена вчера опять завела шарманку: «Третий год не была в отпуске, а куда поедешь, если муж нищеброд...»
Когда-то она была другой.
Когда-то они могли просто сидеть на кухне, вечерами, пить чай и разговаривать. Они ходили вместе на школьные концерты дочерей. Отмечали праздники, встречали дома гостей или выезжали куда-то на отдых. А однажды Семён свалился с тяжёлой простудой и несколько дней мучился с высокой температурой. Так Света почти не отходила от его кровати. Он чувствовал облегчение от прохладных прикосновений её ладони ко лбу. И даже от того, что всё это время его жена просто была рядом.
Семён это помнил. Он хорошо помнил и то, когда всё это начало ломаться.
Впервые в жизни он получил что-то не заработанное своими руками. После смерти отца ему достались старый домик за городом и мастерская. Ничего особенного — покосившийся забор, ржавая крыша и прогнившее железо водостоков. Но Семён этот домик любил с детства. Дом был на возвышенности, и по вечерам весь город лежал внизу, как на ладони, освещённый лучами заходящего солнца.
Но Света увидела в этом наследстве совсем другое.
— Продадим и заживём как люди, — говорила она.
Сначала уговаривала, потом настаивала, потом обижалась.
А Семён упёрся, сам не знал почему. Может, потому что это было последнее, что осталось от отца. Может, потому что именно там он чувствовал себя человеком, а не винтиком большой нелепой конструкции.
Когда Света поняла, что время идёт, а мастерская и домик не продаются, с этого всё и началось.
Сначала он скучал по той Свете. Потом перестал. Потом почти забыл, что она вообще когда-то существовала.
Однажды он даже решил продать мастерскую, чтобы всё вернуть. Нашёл покупателя, всё посчитал. Но за неё предложили столько, что не хватило бы даже на убитую, подержанную машину. Свете он об этом не сказал. Зачем? Она всё равно не поверила бы.
А потом появились первые заказы. Небольшие, редкие, почти смешные. Кому шлем, кому ножны, кому железку для реконструкции. Денег это приносило немного, но всё же приносило. И в дом начала попадать лишняя копейка.
Семён катил по городу и думал про дочерей, которые уехали в Москву — одна сразу после школы, другая через год. И теперь звонят раз в две недели, всегда с просьбой перевести хоть пять тысяч «на книжки». Куда на самом деле идут эти деньги, было непонятно. Думал про тёщу, которая живёт в соседнем подъезде и каждое воскресенье приходит «проведать внучек», хотя знает, что внучки уехали, и начинает пилить зятя: «Не мужик, а тряпка, ни детей удержать, ни жену обеспечить». Думал про то, что на заводе опять задержали зарплату на неделю — и это при том, что завод оборонный, бюджетные деньги капают, но до слесарей они доходят с таким скрипом, будто их через сито процеживают.
Семён крутил педали и думал: «Хорошо, что есть мастерская». Там он по вечерам, после смены, если оставались силы, возился с железом. Это увлечение появилось случайно — знакомый с работы попросил выковать накладку на щит, за ним другой, третий. Теперь у него постоянные заказчики: ребята, которые играют в исторические ролевки, или те, кто снимают короткие фильмы про викингов, или фанаты, которым нужен «настоящий» меч или копьё. Денег это приносит копейки, но эти копейки Семён откладывал на чёрный день, а потом всё пересылал дочкам, и снова откладывал. Ещё тратил их на бензин для генератора — потому что в промзоне электричество отключают каждый месяц на неделю, а то и на две. Генератор он собрал из двух списанных, получился один еле живой, но своё дело делает.
Вчера вечером, например, доделывал шлем — норманнский, с полумаской. Заказчик — парень из соседнего города, Лёха, не то программист, не то менеджер — попросил к летнему фестивалю. Семён выбивал молотком по металлу, и в голове становилось пусто и ясно: удары молотка, шипение генератора, и никого рядом. Жена в такие вечера звонила раз десять: «Ты где? Опять в своём сарае? Кому это надо?» Семён не отвечал. Он смотрел, как металл принимает форму.
Город просыпался. Семён ехал по улице Ленина, мимо старой гостиницы, мимо магазина «Продукты», где уже мыли витрины, мимо остановки, где толпились люди с такими же уставшими лицами. На завод он сворачивал через парк, там дорога короче. В парке было безлюдно и зелено, на лавочках сидели только две ранние бабки с палками, переругивались о чём-то. Семён вырулил на асфальтированную дорожку, проехал мимо фонтана, который не работал уже лет пять, и выкатился к заводской проходной.
И остановился.
Потому что проходная была закрыта.
Ворота — железные, высокие, с колючей проволокой сверху — были наглухо задвинуты. Калитка, через которую обычно заходят рабочие, тоже заперта. И на турникетах — ни охранника, ни даже того вечно сонного мужичка, который проверяет пропуска. Только пустая будка, и лампа на потолке горит, а внутри никого.
А народу уже собралось — человек пятьдесят, не меньше. Семён слез с велика, прислонил его к забору, огляделся. Узнал Сергея из соседнего цеха, Коляна-фрезеровщика, тётю Зину из бухгалтерии. Все стояли, курили, о чём-то переговаривались, но голоса были тихие, растерянные. Кто-то пытался заглянуть в соседнее помещение, но там было темно. Стучали в ворота — никто не открывал.
— Что случилось-то? — спросил Семён у Сергея.
— А хрен его знает, — Сергей пожал плечами. — Приехал в полшестого — никого. Обычно хоть охранник на месте. А тут пусто.
— Может, авария?
— Какая авария? Даже свет горит, глянь.
Семён посмотрел на фонари над проходной — они горели. И лампочка в будке тоже горела. Всё работало, а людей не было.
Народ подтягивался. Через десять минут было уже человек сто. Одни сидели на лавочке у забора, другие стояли группками. Многие пытались дозвониться до начальников. Семён достал свой старенький смартфон, доставшийся от дочки после того, как ей купили новый, и набрал номер мастера. Гудки шли, но никто не брал. Начальник цеха тоже молчал. А в диспетчерской вообще не отвечали, как будто трубку сняли и положили рядом.
— Да что за херня? — сказал Колян, сплюнув. — Я с полшестого здесь торчу, никто ничего не объясняет.
— Может, какие учения? — робко спросила девушка из отдела кадров.
— Учения, Тань? Ты видела, чтобы учения проводили без народа?
Тут подкатила полицейская машина. Обычный УАЗ, белый, с синей полосой. Из него вылез капитан — молодой, но с уже усталым лицом, — оглядел толпу, спросил: «Кто старший?» Ему никто не ответил, потому что старшего не было. Тогда капитан полез обратно в УАЗик, взял рацию, что-то сказал, его не поняли, он выругался и захлопнул дверцу.
Вскоре подошли ещё двое: начальник третьего цеха, Игорь Анатольевич, и начальник цеха номер пять, дядька в очках, которого все звали Профессор. Они поговорили о чём-то с капитаном — охранник всё-таки объявился, вылез откуда-то сбоку, открыл калитку — и скрылись в здании.
Народ ждал. Самые нетерпеливые уже начали возмущаться: «Мы тут не нанимались стоять!», «Пусть объяснят, когда работать будем!», «Может, зарплату не дадут за простой?» Последнее сказал фрезеровщик Колян, и все напряглись, потому что про зарплату — это больное.
Минут через двадцать вышли все трое. Капитан — красный, будто его только что отчитывали. Игорь Анатольевич — бледный, с трясущимися руками. Профессор молча поправил очки и отошёл в сторону.
К народу вышел мужик в гражданском — Семён его раньше не видел. Позже узнал, что это зам по безопасности, не то из бывших ФСБ, не то из полиции, сидел обычно в отдельном крыле, куда никого не пускали. Мужик был немолодой, седой, с тяжёлым взглядом. Он поднял руку, и толпа замолчала.
— Товарищи, — сказал он. Голос у него был хриплый, как после бессонной ночи. — Ситуация следующая. Вчера, в восемнадцать тридцать, на завод поступила телефонограмма. Откуда — я вам сказать не могу, потому что сам не знаю. Бумага пришла за подписью... ну, неважно. Суть в том, что всё руководство — от директора до главного инженера — в экстренном порядке покинуло территорию. Вчера, в девятнадцать ноль-ноль, они выехали из города. На чём и куда — неизвестно. Сейчас ни один из них на связь не выходит.
В толпе зашумели.
— Тише! — повысил голос зам. — Я такой же работяга, как и вы. Я не знаю, что произошло. Никто не знает. Звонки в мэрию не проходят. Областные тоже молчат. Военные — а мы, вы знаете, относимся к оборонке — тоже не отвечают. Всё, что мне сказали, — это разогнать людей по домам. Сегодня завод не работает. Завтра — неизвестно. Ждите указаний.
— А зарплата? — крикнул кто-то из толпы.
— Зарплата... — зам помолчал. — Зарплату перечислят. Если завод не закрыли. А закрыли или нет — я не знаю.
Он повернулся и ушёл обратно через проходную. Капитан сел в УАЗ и уехал. Игорь Анатольевич и Профессор остались стоять, переглядываясь, и было видно, что они понимают не больше, чем рабочие.
Народ ещё долго не расходился. Все стояли, курили, переговаривались, и в воздухе висела тревога. Семёну почему-то подумалось, что сейчас по телевизору идёт «Лебединое озеро». Он прислонился к забору, снял кепку, вытер лоб. Солнце уже припекало, на асфальте дрожало марево. Он посмотрел на свои руки — почерневшие от масла и металла, с мозолями на ладонях — и подумал: а может, и к лучшему?
Но сразу же отогнал эту мысль. Потому что если завод закроют, то что он будет делать? Жена сказала вчера: «Ты ничего не умеешь, кроме своих железок». А про мастерскую сказала: «Зарабатываешь ты там только на бензин». Может, и правда. Может, и права она, он никто и звать его никак.
Он вздохнул, сел на велик и поехал обратно. Не домой. В мастерскую. Потому что там, за ржавыми воротами, было тихо и пахло маслом и окалиной. Там он чувствовал себя нужным, и отпускала головная боль, которая мучила его постоянно.
А дома его ждала жена. Она не знала, что случилось на заводе. Он положил телефон на верстак, взял в руки заготовку для шлема и ударил молотком. И в ударе этом было всё: и завод, и жена, и дочки, и тёща, и сорок пять лет, которые ушли неизвестно куда. И только когда металл зазвенел под рукой, он почувствовал облегчение.
Он провозился со шлемом, совсем не замечая, как летит время. Поправил заклёпку, прошёлся по краю напильником, полирнул тряпкой. Руки делали своё, а голова оставалась там, у проходной, в толпе растерянных людей. «Выходной, — подумал он. — Какой, нахер, выходной, если завод оборонный? Они ж не закрываются просто так». Он хотел уже набрать Сергея, спросить, не появилось ли новостей, но телефон валялся на верстаке, и брать его не хотелось. Потому что там, в телефоне, были сообщения от жены. Он это знал. Она звонила каждые полчаса, он чувствовал вибрацию, но не отвечал. Что он ей скажет? «Завод закрыли, я не знаю, что дальше»? Она сразу начнёт: «А я тебе говорила, а ты не слушал, а что теперь делать, а как жить, а ты никто и звать тебя никак». Ему не нужен был этот разговор. Не сейчас.
После обеда несколько раз глухо бухнуло — далеко, за городом, со стороны части. Пол под ногами чуть дрогнул, в окошке звякнуло стекло. Семён даже головы не поднял. У ракетчиков на полигоне такое бывало — то учения, то стрельбы, то старые заряды подрывали, и в городе к этому давно привыкли. Окошко мастерской смотрело в степь, а не на город. Генератор тарахтел над самым ухом, молоток звенел, а в наушниках мужик с хрипотцой рассказывал, как правильно сваривать пакет для дамаска. Потом бухать вроде бы перестало.
Он отложил готовый шлем, вытер руки ветошью, подошёл к рукомойнику. Вода холодная, пахла ржавчиной, но лицо сразу посвежело. Время позднее, но он совсем не жалел, что провёл весь день в мастерской. Семён посмотрел в маленькое зеркало, висевшее на стене, — оно треснуло ещё при отце, но он так и не заменил, привык. На себя смотреть не хотелось. Он натянул кепку, застегнул куртку, засунул телефон в карман и собрался на улицу.
Семён постоял на пороге, оглядел своё убежище и полез в карман за телефоном.
Он ожидал десяток пропущенных — ну, пятнадцать. Но когда экран засветился, у него перехватило дыхание. Девяносто девять пропущенных. Семьдесят три от жены. Девять от Лизы — старшей дочки. Остальные от младшей, Кати, и от каких-то незнакомых номеров, даже от мастера с завода, который никогда ему не звонил. Семён вырвал из ушей наушники — маленький плеер размером со спичечный коробок, дочки прислали на Новый год, и он с тех пор с ним не расставался. Вот и сегодня он весь день слушал книгу про ковку дамаска.
— Твою мать, — выдохнул Семён.
В мессенджере горели три голосовых. Два от жены, одно от Лизы. От жены даже слушать не стал. Внутри всё перевернулось — не страх даже, а животное чувство, когда нутро сжимается в комок и адреналин бьёт в голову, и руки начинают дрожать. Он нажал на сообщение дочери.
Сначала в динамике шуршала пустота, затем послышалось дыхание — частое, прерывистое. Лиза всегда говорила быстро, тараторила, а тут слова спотыкались, словно она задыхалась.
— Папа… папочка, тут горит всё… — голос дочери дрожал, и Семён услышал гул — низкий, ровный, как от большого мотора, — папа, мы будем прятаться в метро «Дмитровская»… любим тебя, папочка… пож…
Дальше пошли помехи. Шипение, треск, урчание, как если бы микрофоном провели по динамику. И запись оборвалась.
Семён стоял, сжимая телефон в руке, и не мог пошевелиться. В голове было пусто. Только одна мысль билась, как муха о стекло: «Что значит „горит всё“? Что значит „прятаться в метро“? Зачем метро? Это же Москва, далеко, за тридевять земель, что там может гореть?»
Он переслушал сообщение. Ещё раз. Ещё. В третий раз голос дочери уже не был голосом дочери — это был просто звук, набор частот, которые ничего не значили: включилась защита, и мозг перестал воспринимать информацию правильно. Семён нажал на сообщение жены. Он не хотел, но пальцы сами нажали.
Там был крик, истерика, паника. Крик — в пустоту, в никуда. Жена орала про взрывы, про то, что не может дозвониться до мамы, что Семён козёл, что он даже не взял трубку, что он бросил их всех, что она не знает, что делать, а за окном, за окном, боже, что там за окном. И где-то на фоне — такой же гул, как у Лизы, только дальше, тише, но такой же ровный и страшный.
Потом короткий гудок — и всё.
Семён вылетел на улицу. Город внизу горел.
Не весь. Не так, как в кино — сплошным огнём и дымом. А по-другому. Кое-где полыхали оранжевые сполохи, в небо поднимались чёрные столбы, и они не рассеивались, а росли, становились толще, захватывали новые кварталы. Там, где раньше горели ровные квадратики окон, теперь вспыхивало багровое, и доносился звук — нет, не взрывов, а низкий утробный гул, будто земля разевала пасть.
Семён смотрел на город, который знал с детства. Он не видел, горит ли его дом. Но он знал, что там, внутри, его жена. Одна. Без него. Потому что он ушёл в свою мастерскую, потому что он боялся её голоса, потому что он всегда боялся, и прятался за железками, и думал, что это пройдёт, что он успеет всё наладить.
Телефон выпал из рук. Упал в траву, и свет на экране ещё секунду освещал мокрые стебли, а потом погас.
Семён не помнил, как оказался у ворот. Не помнил, как спускался с холма, как бежал по промзоне мимо ржавых ангаров, как споткнулся о рельсы и разбил колено. Он просто бежал. Туда, вниз, в этот грохочущий, полыхающий город, где в квартире на пятом этаже сидела его жена, которая последнее время пилила его за отпуск, за безденежье, за то, что он никто. И он бежал к ней.
А сзади, на холме, в мастерской, остались лежать на верстаке доделанный шлем и ржавый молоток. И тихо гудел генератор, который Семён забыл выключить.
Ему было сорок пять. И он только сейчас понял, что ловушка, в которой он жил все эти годы, была не тюрьмой, а домом.
Глава 2. Ад
Семён бежал.
Город больше не был городом. Он стал похож на муравейник, который пнули сапогом. Вся главная улица была заставлена машинами. Одни стояли брошенные, с открытыми дверьми. Другие — разбитые, с выбитыми стёклами, с вмятыми боками. Дальше — перевёрнутый прицеп грузовика, потом ещё один. Автобус лежал на боку, из его окон торчали вещи, чьи хозяева собирались в дорогу, да так и не уехали.
Первого мёртвого Семён увидел на въезде в город.
Мужик лежал прямо посреди дороги, лицом вниз. Семён сперва подумал — пьяный. Но когда пробегал мимо, краем глаза увидел, что половины туловища нет. Всё, что ниже пояса, превратилось в месиво. Крови было много, она ещё не засохла, блестела на асфальте.
Семён отвернулся и побежал дальше. В этот момент в паре кварталов от него рвануло. Взрывная волна пронеслась по району, стёкла вылетали фонтанами мелких осколков.
Семён на мгновение сбился, но, собравшись, продолжил бежать.
Потом трупов стало больше. Они лежали на тротуарах, у подъездов, в машинах. Один сидел, прислонившись к стене, и голова его висела так, как у живого человека висеть не может. Другой лежал лицом в лужу, и лужа была красной. Семён не считал, но краем сознания отмечал всё, что увидел. Со стороны казалось, что он просто бежит, глядя себе под ноги, чтобы не споткнуться. Но мозг упорно фиксировал всё, что встречалось по дороге к дому.
Он скинул куртку на бегу. Рубашка сразу прилипла к спине, и он расстегнул её сверху, до середины груди. Взмок, дыхание сбивалось, но Семён не останавливался. Глаза уже не замечали того, что творилось вокруг. Он видел только дорогу, только свои ноги, только то, что впереди — дом.
Перед самым домом пришлось перелезать через завалы. Соседняя пятиэтажка обвалилась. Не вся, а одна секция — сложилась, как карточный домик. Кирпич, арматура, доски, пыль, которая до сих пор не осела, стояла в воздухе мутным облаком.
Его дом стоял. Странно, но уцелел. Стёкол на окнах, выходящих в сторону завода, не было.
«Только бы она была дома, — стучало в голове. — Только бы жива».
В подъезд он влетел с разбегу. Сразу на лестницу, перепрыгивая через ступеньки, держась за перила, срывая кожу с ладоней. Второй этаж, третий, четвёртый.
На пятом он полез в карман за ключами.
Куртка. Он выкинул куртку. А с ней — ключи.
Семён выругался, отошёл на шаг и ударил ногой по старой, ещё с советских времён, двери. Раз. Потом ещё раз, сильнее. Дверь не поддалась. Тогда он развернулся и ударил плечом. Плечом, с разворота, со всей дури. Дверь хрустнула, замок вылетел из косяка, и Семён ввалился внутрь.
В прихожей было темно и тихо.
— Света! — крикнул он.
Никто не ответил.
Он прошёл на кухню. Пусто. Заглянул в спальню. Пусто. Кровать не заправлена, на тумбочке кружка с недопитым чаем.
Семён выбежал обратно в коридор и остановился. Мысли путались. Он хлопнул себя по карманам — телефон остался там, в траве возле мастерской.
Тёща. В соседнем подъезде.
Он вылетел на лестницу, сбежал вниз, выскочил на улицу и метнулся к соседнему входу. Дверь была не заперта. Он взлетел на третий этаж, забарабанил кулаком.
— Света! Открывай!
За дверью послышались шаги. Щёлкнул замок, и дверь приоткрылась.
На пороге стояла Света.
Живая. Целая.
Семён не дал ей сказать ни слова. Схватил, прижал к себе, прижался лицом к её волосам, от которых всё так же пахло дорогим шампунем.
— Прости, — выдохнул он. — Прости, что не был рядом.
Света всхлипнула. Потом ударила его кулаком в грудь. Не сильно, по-бабьи, вымещая обиду, которая копилась последние годы.
— Идиот, — сказала она сквозь слёзы. — Идиот!
Из комнаты доносился плач. Тёща сидела на кровати, бледная, с поджатыми губами, и одной рукой держалась за сердце.
— У неё приступ, — выдохнула Света. — Я не знаю, что делать. Скорая не приезжает, дозвониться нельзя.
Семён посмотрел на тёщу. Та никогда его не любила. И сейчас смотрела волком, даже сквозь боль. Но он вдруг подумал — какая разница.
Он обернулся к жене, взял её лицо в ладони.
— Я здесь. Всё будет хорошо.
И сам не знал, верит ли в это.
Но Света кивнула.
А за окном всё ещё горел город.
— Расскажи, только быстро, что здесь было, — сказал он Светлане.
— Что ты за мужик такой, — пробурчала тёща из комнаты, — даже не знаешь, что произошло. Где тебя черти носили?
Семён проигнорировал, но внезапно вступилась жена:
— Мама, хватит.
От её слов тёща ещё больше заохала и закрыла дверь в комнату.
— Нас бомбили, — сказала Света. — Всё, что в новостях последние годы говорили, оказалось не просто трёпом. Наш Зареченск, Оренбург, Орск, Самару — это точно бомбили. Что там дальше, не знаю.
— Москву тоже, — ответил Семён и сразу поднял руки в успокоительном жесте. — Девочки в метро, на станции «Дмитровская». Я сообщение получил.
Света ждала продолжения и без сил опустилась на кухонную табуретку. Семён налил воды в стакан и подал ей.
— Девочки наши… Что делать-то, Сёма… — запричитала Светлана.
— Больше ничего не знаю. Думаю, нам уходить надо. Бомбить продолжают. Одна бомба почти рядом со мной упала. О девочках не беспокойся. Они в безопасности.
При этих его словах Светлана охнула.
— А куда мы пойдём-то?
— В отцовский дом. Он не пострадал. Пока там пересидим. Во дворе погреб серьёзный, мы его с батей вместе строили. Там легко поместимся, и консервы есть.
Света задумалась.
— Света, уходить надо сейчас. Под городом склады. Часть РВСН рядом. Это только начало.
— Прости меня, пожалуйста, — Света встала и обняла мужа. — За всё.
— Всё хорошо, родная. Потом. Надо идти.
— Да, конечно. Мама, собираемся. Мы в наш дом идём, там у нас подвал и запасы Семён сделал. Здесь небезопасно.
Семён оставил жену уговаривать тёщу, а сам вернулся в свою квартиру и наскоро набил две сумки вещами, забрал двухстволку и пачку патронов, что остались от отца. Из шкафа выдернул новую спецовку — ту самую, с биркой. Вот и пригодилась. Оглядел квартиру, опомнился и наскоро прикрутил замок. Потом подхватил собранное и, закрыв запасным ключом их двушку, повернулся к лестнице.
Он вернулся к тёще. Света уже собрала её вещи и помогала матери подняться с кровати. Та была бледная, губы синие, руки тряслись. Но встала.