— Таблетки дала? — спросил Семён.
— Дала. Валокордин, нитроглицерин. Говорит, легче.
— Легче, легче, — прошамкала тёща зло. — Только вот идти... куда вы меня тащите?
— Туда, где не убьют, — ответил Семён и подставил плечо. — Беритесь.
Тёща нехотя уцепилась за него. Света взяла вторую сумку, огляделась, будто прощалась с квартирой, и вышла следом.
На лестнице тёща охала на каждой ступеньке, но шла. Семён поддерживал её под руку, чувствуя, как дрожит её тело. Света шла сзади, молчала.
На улице воздух был горький, от него першило в горле.
— Долго идти-то? — проскрипела тёща.
— Часа два, — сказал Семён. — Если без остановок.
— С ума сошёл...
— Мам, не начинай, — устало бросила Света.
Они двинулись по разбитой улице, обходя груды кирпича и битого стекла. Город дышал гарью. Где-то далеко ухали взрывы. Семён шёл вперёд, тащил тёщу, и думал только об одном: успеть до темноты.
Всё, что он увидел, пока бежал, отпечаталось в памяти. И сейчас те трупы на дороге стояли перед глазами. Тот мужик без половины туловища. Бабка у подъезда с вывернутой головой. Парень в разбитой машине — уронил голову на руль, кровь уже засохла, приклеила щёку к пластику. Картинка в голове была чёткая, как фотография. Он помотал головой, но она не уходила.
— Света, иди сзади меня. И по сторонам старайся не смотреть.
Жена только кивнула. Шепнула что-то тёще, та забормотала, но послушалась. Теперь они шли гуськом: Семён впереди, Света за ним, тёща за ней, вцепившись в дочь мёртвой хваткой.
До продуктового дошли быстро. Магазин был ещё цел, витрины выбиты, но стены стояли. Семён хотел было предложить зайти, поискать воду, но не успел.
Взрыв ударил со спины.
Сначала воздух ушёл из лёгких, словно его вышибли кувалдой. Следом пришёл звук — не грохот даже, а хруст, будто мир сломался пополам. Семёна бросило вперёд, он устоял на ногах, обернулся.
Тёща ойкнула и осела. Просто подогнулись колени, и она сползла на землю, как мешок. Глаза закрыты, губы что-то шепчут, но без звука.
— Мама! — Света кинулась к ней, но Семён перехватил её за руку.
— Стой. Я сам.
Он подхватил тёщу под мышки, отволок к стене магазина, подальше от открытого места. Усадил на мостовую, заваленную кирпичной крошкой. Голова свесилась набок. Но тёща дышала. Живая.
— Я сейчас.
Не глядя на жену, он рванул к соседнему дому. Там с начала месяца строители возились — детскую площадку делали. Семён каждый день мимо проезжал на велосипеде, видел их инструмент, бетономешалку. Ругался про себя на пробки, которые они создавали.
Сейчас он молился, чтобы они ничего не убрали.
Не убрали. Тачка стояла там же, у забора, чуть присыпанная пылью. Семён схватил её за ручки, выкатил на дорогу и побежал обратно.
— Грузим, — сказал он Свете.
Она посмотрела на него как на полоумного.
— Ты что, с ума сошёл? Её нельзя трясти, у неё приступ!
— Света, следующая прилетит по нам. Помогай.
Она помолчала секунду. Потом подхватила мать под ноги, Семён взял под мышки, и они вдвоём погрузили тёщу в тачку. Та даже не ойкнула. Только свесила руку и затихла.
С тачкой скорость увеличилась. Семён катил её перед собой, Света шла рядом, придерживая голову матери, чтобы не болталась. Они уже не плелись, как черепахи. Трупы, разруха, пожары — всё это выглядело как страшный сон, от которого не проснуться.
Потом появился запах. Новый. Кисловатый, сладковатый, противный. Он лез в нос, смешиваясь с гарью, от которой уже саднило горло. Семён вспомнил этот запах. Однажды на заводе у них рванула ёмкость с химией. Так же пахло тогда — кислятиной и смертью.
Он открыл сумку, вытащил две майки, разорвал их пополам. Одну повязал на лицо себе, вторую протянул Свете.
— Намотай. И матери тоже.
Света послушалась. Тёща даже не шелохнулась, когда жена затягивала тряпку у неё на лице. Она так и не приходила в себя.
По дороге за всё время промчался только один УАЗик — полицейский, белый с синей полосой. Забитый под завязку людьми, он летел на большой скорости в сторону выезда из города. Семён даже разглядел лица: бледные, перекошенные страхом.
«Уезжают, — подумал он. — Кто может — уезжает».
До дома оставалось совсем немного. Уже показались старые тополя, за которыми начиналась промзона, а за ней — холм и мастерская. Семён прибавил шаг. Света еле поспевала рядом.
И тут снова взорвалось.
Удар пришёлся правее, ближе к заводу. Земля дрогнула, тачка подпрыгнула. Тёща застонала, но не открыла глаза.
Семён остановился, перевёл дух, оглянулся. Город за их спинами полыхал. Чёрный дым поднимался всё выше, закрывая небо.
— Погнали, — сказал он.
И они покатили дальше.
Всё, наконец-то добрались.
Семён вкатил тачку во двор, остановился у погреба, под навесом. Крышка была обшита железом ещё отцом — на совесть, чтобы никакой грызун не проник. Он опустил ручки тачки, выпрямился.
Стало немного спокойнее.
В этом доме он всегда чувствовал себя человеком. Не винтиком на заводе. Не мужем, который вечно должен. Не зятем, который всё делает не так. А просто Семёном. Тем самым, каким был в детстве, когда бегал в этом дворе босиком и ничего не опасался.
— Давай, — сказал он Свете. — Помогай.
Он достал из сарая пеньковую верёвку и обвязал тёщу под мышками — крепко, чтобы не соскользнула. Закрепил конец и спустил её в погреб почти до самого пола. Света сверху придерживала мать за голову, пока Семён слезал по лестнице. Внизу он принял тёщу на руки и уложил на старый матрас, который лежал здесь так давно, что Семён уже и не помнил, откуда он взялся.
Тёща так и не очнулась. Лежала пластом, дышала хрипло, но дышала. И слава Богу.
Семён вылез наверх, забежал в дом, собрал всё съестное, что было в шкафах, прихватил банки с тушёнкой, крупы, спички, оставшиеся свечи. Закинул в рюкзак, сгрёб в охапку и понёс в подвал.
Только когда крышка, обшитая железом, закрылась над ними, Семён в первый раз за этот день выдохнул.
Всё тело ломило. Каждая мышца кричала. Плечо, которым он выбивал дверь, горело огнём. Ноги дрожали. Он сел на перевёрнутый ящик, опустил голову.
— Одеяла забыл, — сказал он тихо.
Света не ответила.
Он снова вылез наверх. Нашёл в доме старые одеяла, спальник, подушки. Сложил всё в кучу, спустил вниз.
В подвале уже горел огонь. Светлана разожгла сухой хворост в старой железной печке, которую отец поставил ещё когда мама Семёна была жива. Тлело, чадило, но тепло пошло. Как и у всего в отцовском доме, у печки было своё предназначение: отец коптил на ней мясо и рыбу. Две заслонки — одна перекрывала трубу и гнала дым в коптильню. Сейчас дым уходил по трубе во двор.
— Чайник поставила, — сказала Света. — Не знаю, заварится ли.
Семён кивнул. Подошёл к тёще, поправил под головой свёрнутый свитер. Та дышала ровнее, лицо уже не такое серое. Может, отпустит.
Подвал был просторный. Когда-то отец ставил сюда бочки с солениями — капуста, грибы, огурцы. Держал целое хозяйство, продавал на базаре, это помогало выжить с нищенской пенсией. Потом ещё хотел грибы выращивать, вон те полки для того и готовил.
Но после смерти матери всё пошло прахом. Отец сник, забросил дела, а через два года ушёл следом. Семён тогда долго не мог простить себе, что не настоял, не перевез его к себе, не ухаживал. Просто оставил здесь одного, думал — справится.
Справился. Только по-своему.
Он оглядел подвал: бочки с солью, мешки с крупой в углу, ряд банок с консервами, сделанными по отцовским рецептам, вдоль стены. Отец всегда делал запасы на чёрный день, Семён это продолжил.
Чёрный день настал.
Семён подбросил в печку ещё пару поленьев, сел на ящик рядом со Светой. Она молчала, смотрела на огонь. В её глазах отражались языки пламени, и он не мог понять — слёзы это или просто свет.
— У нас получится? — спросила она тихо.
— Должно, — ответил Семён.
Он взял её руку, сжал. Холодная.
Сверху, сквозь толщу земли и бетона, доносился глухой гул. Город продолжал гореть.
А в подвале было тепло и даже где-то уютно.
Глава 3. Дмитровская
Лиза позвонила сестре в одиннадцатом часу.
— Ты спишь, что ли?
— Уже нет, — буркнула Катя. Голос был сиплый, сонный. Смена в пиццерии кончилась в пять утра. — Чего тебе?
— Пошли гулять.
— Лиз, я три часа спала.
— На улице двадцать два градуса. Двадцать два, Кать. Май. Пар у тебя нет, у меня тоже. Пятница, Кать. Впереди выходные. Вставай.
Катя полежала, посмотрела в потолок съёмной однушки, где по углу шла жёлтая полоса потёков от соседей сверху. Потом всё же встала.
На прогулку сёстры вышли к полудню. Солнце стояло высоко, светило ласково, по-весеннему, не обжигая. Во дворах у Дмитровской цвела сирень, под ногами лежал тополиный пух, первый, редкий. Пахло мокрым асфальтом: с утра прошли поливалки.
Девушки шли не спеша. Торопиться было некуда, и от этого обеим было немного неловко. В Москве всегда куда-то торопишься: на пары, на смену, в метро, за квартиру платить. А тут целый день, и он ничей.
Торговый центр стоял через дорогу, большой, стеклянный, с фонтаном и катком внутри. Зашли просто так. Постояли у витрины с телефонами. Новые модели лежали на подставках, тонкие, блестящие, с ценниками, на которые лучше было не смотреть.
— Вот этот, — сказала Катя, ткнув пальцем в стекло. — Камера какая. Три объектива.
— Ага. Две моих зарплаты.
— Три зарплаты.
— Три, — согласилась Лиза.
Свой старый телефон она отдала папе, когда ей купили новый. Папа тогда долго вертел его в руках, будто ему подарили что-то дорогое, а не трубку с треснутым уголком. Сказал: «Ну, теперь я как молодой». И носил потом в нагрудном кармане, застёгнутом на пуговицу, чтоб не выпал.
Потом взяли по стакану апельсинового сока, свежевыжатого, с мякотью. Выпили прямо у стойки и пошли к выходу. У выхода Катя увидела мороженое.
— Нет, — сказала Лиза.
— Да.
— Кать, мы только что…
— Да, Лиза. Весна. Имеем право.
Взяли по рожку. Катя — фисташковое, Лиза — пломбир с шоколадной крошкой. Вышли на Дмитровское шоссе, на солнце.
Москва шумела вокруг: машины, автобусы, самокаты. Где-то играла музыка. На лавочке у остановки старик кормил голубей булкой из пакета. Мимо прошла девушка, ведя на поводке собаку в жёлтом комбинезоне.
Хорошо было. Настроение было отличное, и домой идти совсем не хотелось.
Лиза перебралась в Москву первой, сразу после школы. Ехала поступать на актрису. Три тура прошла, на четвёртом срезалась: сказали, фактура есть, а школы нет. Она проплакала два дня в хостеле на Курской, а на третий пошла и подала документы в колледж на повара-кондитера. Назло. Чтобы не возвращаться домой ни с чем. Думала, на год, а потом опять пробовать. Год прошёл, а она так и осталась в колледже. Неожиданно понравилось: тесто, крем, глазурь. Работать руками у неё всегда получалось.
Через год приехала Катя. Поступила в медицинский с первого раза, на бюджет, хотя все говорили, что из их города туда не поступают. Катя никого не слушала. Она вообще мало кого слушала, кроме папы.
Обе были в отца. Высокие, стройные, ладные. На голову выше половины однокурсниц. И руки у обеих росли откуда надо. Лиза могла починить кран, перебрать розетку, собрать шкаф без инструкции. Катя уже на первом курсе, пока ехала скорая, вернула к жизни пожилую соседку, которой вдруг стало плохо в подъезде. Подружки только ахали: «Девчонки, вы откуда такие?» А они знали откуда — из папиной мастерской. С детства там крутились, подавали ключи, держали заготовки, глядели, как металл краснеет в горне.
Папа помогал как мог, хоть и работал на заводе, где зарплату задерживали через раз. А на расходы им всё равно переводил. Но Москва есть Москва. Денег не хватало катастрофически. Комната, проезд, еда, дополнительные учебники, форма. Мама по телефону вздыхала: «Возвращайтесь, чего вы там мучаетесь».
Тогда Лиза устроилась в бургерную на Тверской. Смены по двенадцать часов, запах фритюра, жир, который не отстирывался. Потом и Катя нашла ночную пиццерию недалеко от дома. С вечера до пяти утра, а утром на пары. И так сутки через двое. График оказался не такой уж страшный. Денег стало хватать. Сняли однушку на Дмитровской, свою, без соседок. И даже начали откладывать понемногу.
Папе про работу не говорили. Расстроился бы, что дочки по ночам пиццу пекут вместо учёбы. Звонили раз в две недели, иногда просили «на книжки», чтобы он не думал, что уже не нужен.
А на Новый год отправили ему посылку. В ней лежал маленький плеер, размером со спичечный коробок, с хорошими наушниками. Копили на него три месяца. Катя загрузила туда аудиокниги про ковку, про булат, про дамаск: всё, что нашла. Папа позвонил тогда, и голос у него был странный, сдавленный. Сказал только: «Девчонки… Ну вы даёте». И долго молчал в трубку.
Мороженое таяло, текло по пальцам. Катя слизывала его с рожка, жмурилась на солнце. Лиза смотрела на неё и думала: какая она стала взрослая. Вспомнила её в белом халате — важная, вообще не узнать.
Впереди были выходные. Впереди было лето, сессия, потом каникулы, можно домой съездить, к папе в мастерскую. Впереди была вся жизнь.
В воздухе что-то лопнуло.
Негромко, как детская хлопушка. Высоко, над крышами, над стеклянными башнями за Савёловским. Лиза подняла голову. Небо было чистое, синее, только в одном месте висело маленькое серое облачко, как клочок ваты.
— Это что? — спросила она.
Катя не ответила. Тоже смотрела вверх.
Хлопнуло ещё раз. Потом ещё. Чаще. Ближе. Облачков стало три, пять, десять. Они вспухали в синеве одно за другим, беззвучно, а звук приходил следом, с опозданием: хлоп, хлоп, хлоп-хлоп.
Кто-то закричал.
Лиза не поняла, кто и где. Просто крик, женский, высокий. Потом второй. И люди вокруг вдруг побежали. Не в одну сторону, а во все сразу, как муравьи, когда разворошишь муравейник. Мужик с портфелем бежал в сторону центра. Девушка с собакой назад, к дворам. Старик с голубями так и сидел на лавочке, задрав голову, с булкой в руке.
Лиза застыла. Мороженое шлёпнулось на асфальт. Она смотрела на бегущих людей и не могла понять, куда бежать им. Ноги стали ватные, чужие.
А Катя уже не смотрела в небо.
На втором курсе у них была безопасность жизнедеятельности и медицина катастроф. Все над этим предметом смеялись, прогуливали, спали на лекциях. А Катя ходила. Сидела в первом ряду, писала конспект. Преподаватель, отставной военврач с седыми усами, говорил: «Девочки, мальчики, вы меня не слушаете. Зря. Когда начнётся, думать будет некогда. Будет только то, что в голове уже лежит».
Сейчас в голове лежало: укрытие. Ближайшее, глубокое. Не подвал, не подземный переход. Метро. Глубокое метро.
Она схватила сестру за руку. Пальцы у Лизы были липкие от мороженого.
— Лиза. Лиза! Бегом!
Развернулась и потащила её к перекрёстку, туда, где над входом висела красная буква «М».
Метров триста. Может, четыреста. Они бежали по тротуару, лавируя между людьми. Кто-то толкнул Лизу плечом, она чуть не упала, Катя дёрнула её за руку, удержала.
А потом стало светло.
Не просто светло. Белым-бело, как будто над городом включили гигантскую фотовспышку и забыли выключить. Тени на асфальте вдруг стали чёрными, резкими, вырезанными ножницами. Лиза зажмурилась, но свет пробивал сквозь веки, красный, горячий.
Далеко, на юге, за крышами, вспух огненный шар. А под ним многоэтажки, целый квартал, просто сложились. Беззвучно, как карточные домики. Звук ещё не дошёл.
— Ложись! — крикнула Катя, но было поздно.
Ударная волна шла по городу, как цунами по морю. Толкала перед собой стену пыли, бетонной крошки, битого стекла, кусков того, что минуту назад было домами. Лиза видела, как она идёт: серая, клубящаяся, выше деревьев, выше домов. Видела, как из окон торгового центра, того самого, где они только что пили сок, разом вылетели все стёкла и полетели вперёд блестящим дождём.
Потом волна дошла до них.
Удар — как от огромной подушки, только каменной. Лизу оторвало от земли, швырнуло на тротуар и протащило по асфальту. Пыль забила рот, нос, глаза. Грохот был такой, что уши перестали слышать: только звенело, тонко и ровно, словно внутри головы натянули струну.
Она лежала, уткнувшись лицом в асфальт, и не могла понять, жива или нет.
Кто-то тряс её за плечо.
— Лиза! Лиза, вставай!
Голос Кати доносился как из-под воды, глухо, издалека. Лиза подняла голову. Катя стояла над ней на коленях, вся серая, в пыли с головы до ног, будто её вываляли в цементе. По виску текла кровь, тонкой струйкой, тёмной. Но глаза были живые и злые.
— Вставай! Слышишь? Вставай!
Лиза встала. Ноги держали. Руки тоже. Всё было на месте.
Совсем рядом, через дорогу, вспыхнуло здание, офисное, высокое, с зеркальными окнами. Вспыхнуло сразу всё, снизу доверху, как свечка, как спичка, которую чиркнули о коробок. Жар дошёл даже сюда, ударил в лицо, как из открытой духовки.
— Бегом, Лиза! Немного осталось!
И толпа вокруг вдруг опомнилась. Те, кто лежал, поднимались. Те, кто бежал в разные стороны, вдруг увидели то же, что Катя: красную букву «М» над перекрёстком. И повернули туда. Все разом. Лавина людей хлынула к метро, и сёстры оказались внутри неё.
Лиза на бегу вытащила телефон. Экран треснул, но работал. Пальцы сами нашли номер: «Папа».
Гудки. Длинные, ровные.
Не берёт.
Она сбросила, набрала снова. Гудки.
«Папочка, ну возьми, ну пожалуйста…»
Не берёт.
Тогда она зажала кнопку голосового и поднесла телефон к губам.
И в этот момент весь мир заполнил звук.
Низкий, ровный, гудящий, как от огромного мотора. Он шёл сверху, с неба, и был так близко, что, казалось, можно поднять руку и дотронуться. Что-то пролетало над ними, над крышами, совсем низко. Хотелось упасть, вжаться в асфальт, закрыть голову руками и лежать, лежать, пока это не кончится.
Лиза говорила в телефон и не слышала собственного голоса:
— Папа… папочка, тут горит всё… папа, мы будем прятаться в метро «Дмитровская»… любим тебя, папочка… пож…
Её толкнули в спину. Телефон вылетел из пальцев, ударился о чьё-то плечо, она поймала его на лету, сама не зная как. Запись оборвалась. Отправилось или нет — она не видела. Не до того было.
Толпа втиснула их в открытую пасть метро.
Именно втиснула. Ноги Лизы перестали касаться пола. Её несло, сжатую со всех сторон чужими спинами, локтями, сумками. Где-то сбоку была Катя. Лиза чувствовала её руку, мёртвую хватку на своём запястье, и держалась за эту руку, как за последнее, что осталось на свете.
Двери. Турникеты, которые никто уже не открывал, их просто перелезали, перепрыгивали, сносили. Эскалатор. Толпа хлынула на него, как вода в слив, и эскалатор понёс их вниз. Люди стояли на ступенях, сидели, лежали, бежали по головам. Одни кричали, другие плакали, старушка, вцепившись в поручень, молилась вслух.
А потом наверху ударило снова. Совсем рядом.
Потолок над эскалатором вздрогнул. С ламп посыпалась пыль. Свет мигнул, погас, загорелся снова, тусклый, аварийный, красноватый.
Их вынесло на станцию.
Платформа кишела людьми. Они всё прибывали и прибывали сверху, а внизу им было некуда деваться, и толпа растекалась по платформе, спрыгивала на пути, уходила в тёмные тоннели. В обе стороны, в темноту, туда, где не было неба.
Лиза и Катя остановились у колонны. Прижались к холодному мрамору спинами. Стояли и дышали. Просто дышали.
От них больше ничего не зависело.
Катя первой сползла по колонне на пол. Лиза села рядом. Посмотрела на телефон. Сети не было. Голосовое висело с серыми часиками: не то отправлено, не то нет.
— Дошло? — спросила Катя.
— Не знаю.
Катя ничего не ответила, только взяла её за руку. Пальцы у обеих были липкие: мороженое, пыль, чья-то кровь, своя или чужая.
— Дошло, — сказала Катя. — Папа услышит. Он всегда всё слышит.
Наверху ударило ещё раз. Потолок станции вздрогнул, и по платформе прокатился стон, многоголосый, как один большой выдох.
Лиза закрыла глаза.
Где-то далеко, за две тысячи километров, в маленькой мастерской, папа стучал молотком по шлему и слушал в наушниках книгу про дамаск. И не брал трубку.
Глава 4. Что дальше, Сёма?
Семён сидел на перевёрнутом ящике, смотрел на огонь в печке и слушал, как тихо потрескивают дрова. В подвале было тепло. Тёща лежала на матрасе, укрытая старым одеялом, и, кажется, спала — дыхание стало ровнее, лицо уже не такое серое. Света пристроилась рядом, натянула на плечи старую отцовскую телогрейку, которую он нашёл в доме, когда поднимался из подвала последний раз.
Она молчала. Семён понимал, что это молчание опаснее любого крика.
— Сёма, — голос у неё был испуганный, чужой, тонкий. — Что делать-то будем? Лиза и Катя там...
Света не договорила. Семён увидел, как задрожал её подбородок, как глаза наполнились, но она сжала губы, сдержалась. Весь этот ад — взрывы, бег через город, трупы, мать с сердцем — она выдержала. А сейчас, в тишине, в тепле, когда опасность на время отступила, её накрыло.
Тело трясла мелкая дрожь. Не от холода. От всего, что было пережито за этот день.
— А что делать, Свет, — сказал Семён. Сказал твёрже, чем чувствовал. — Я за ними поеду. Заберу и домой верну. Вот сюда.
— А я? — она подняла на него глаза. — Мама? Одни останемся? Сём, ты что?..
— Погоди секунду.
Он поднялся, откинул тяжёлую крышку погреба, вылез наверх. Ночь уже накрыла землю, но темноты не было — горизонт на северо-западе полыхал багровым заревом. Горело везде. Небо над городом было не чёрным, а тёмно-красным, словно по нему разлили кровь. И где-то там, на северо-западе, со стороны РВСН, громыхало. Канонада не прекращалась.
«Солнце сегодня встанет на севере», — подумал Семён и полез в дом.
Виски он нашёл на верхней полке серванта. Стоял там уже полгода, красивая бутылка в картонной коробке, с золотым тиснением. Подарок от Лёхи — того самого, для которого Семён делал кольчугу и щит. Парень не жадный, расплатился деньгами и вот этой бутылкой. Семён её берёг. Не для пьянки, а так — памятная вещь.
Сейчас как раз тот случай.
В подвале Света сидела на том же месте, обхватив себя руками. Трясло её так, что зубы постукивали.
Он налил в кружку хорошую дозу, не жалея. Жене. Самому не хотелось — голова должна быть ясной.
— Вот, возьми, — Семён протянул кружку. — Отпустит сразу. Выпей, Свет.
Она взяла. Без пререканий. Не спросила, откуда. Просто поднесла к губам, сделала глоток, поморщилась, но выпила половину. Потом сжала кружку в ладонях и затихла. Семён выдохнул.
— Закуси, — он сунул ей открытую пачку печенья, прихваченную из квартиры в последний момент.
Света отломила кусочек, пожевала.
— А как ты поедешь? Там же всё...
— Разберусь. — Семён сел рядом, положил руку ей на плечо. Она не отодвинулась. — На велике до трассы, там попутку поймаю. Или пешком. Главное — добраться. — Он сам не верил в то, что говорил, но это сейчас было неважно.
— Сём, ты же понимаешь... — она запнулась. — Что если... если они не успели в метро? Или метро завалило? Или?
— Не надо, Свет. — Он сказал это тихо, но жёстко. — Не надо сейчас. Мы с тобой про это подумаем завтра. А сегодня — мы живы. Мать жива. Мы дома. Остальное потом.
Она кивнула, вытерла глаза тыльной стороной ладони и допила остатки виски одним глотком.
— Ладно, — сказала она. — Ладно.
Семён убрал кружку, подкинул дров в печку. Железная дверца звякнула, из щели вылетел сноп искр.
— Я утром выйду, осмотрюсь и подумаю, — сказал он, не оборачиваясь. — Как рассветёт, часов в шесть. Может, чуть раньше. Пока ты с матерью здесь. Запасов нам на месяца два, если не больше. Захлопнетесь и не высовывайтесь. Никого не впускайте. Поняла? Я ружьё оставлю батино.