Книга без титула и комментарии к ней. Ориентирование во внутреннем мире
Чувства к чувствам отличаются от логического осознания чувств, они могут быть и остро нелогичны. К ним лучше относиться настороженно: слишком часто они носят паразитарный характер – отнимая силы у настоящих чувств и обедняя тем самым сознание.
265
Одно из самых властолюбивых и ловких человеческих чувств – чувство логики. Когда логика неразвита и слаба, она редко главенствует в сознании и далека от деспотизма, как и всякое малосильное чувство. Но сильная логика обычно не удовлетворяется самостоятельным существованием. Она либо ведёт открытую борьбу за первенство, либо действует подпольно, стараясь стать необходимой поддержкой для большинства чувств.
266
Чувство логики предназначено быть лишь слугой человеческой сущности. Оно может стать великолепным слугой – развитым, предприимчивым, способным на руководство в технических вопросах, готовым оказать поддержку каждому из главных чувств и даже попробовать рассудить спор между ними – но слугой оно остаётся всегда, не обретая подлинного величия даже на царском престоле, куда его часто возводят.
267
Самодержавная логика бедствует в своём могуществе подобно царю Мидасу – всё, к чему она прикасается, обволакивается золотым логическим блеском, но напрочь лишается вкуса. Некоторые люди счастливы среди этого блеска и звона, но жизнь не всегда прощает им такое пренебрежение к полноте существования.
268
Чувство логики тем неустойчивее, чем на большую власть в сознании оно претендует. Ему трудно управляться с достаточно развитыми и самостоятельными чувствами – слишком нечутко оно к тем интуитивным ощущениям, которые наилучшим образом способны согласовать эти чувства друг с другом и с самим чувством логики. Вот почему это чувство часто настроен против больших страстей – ему легче сладить с чувствами-лилипутами.
269
Чувства в сознании, находящиеся под диктатурой логики, вынуждены изобретательно льстить тирану. Они готовы подвергнуть свои интуитивные принципы подходящей логической интерпретации, чтобы под этим прикрытием достигать собственных целей.
270
Логика, использующая молодые и неокрепшие чувства как мальчиков на побегушках, порочна и даже в каком-то смысле нелогична. Она должна быть нянькой этим чувствам, их воспитательницей, должна учить их овладевать логически осознанными принципами. Ведь логика практически не имеет своих выходов к действию, а прочие чувства послушны ей лишь до тех пор, пока не достигают собственной зрелости, или в той степени, в которой логика успела повлиять на них во время их формирования.
271
«Не доверяйте человеку, который по всякому поводу будет ссылаться на разум и здравый смысл. Поверьте, что обычно – это недалёкий человек».122
Логический язык – может быть, один из лучших языков общения между людьми, но мыслей, которые нуждаются в выражении, сам по себе он не порождает – «как никогда ложка не поймёт вкуса пищи».
272
Суждение тем правомернее, чем ближе оно к ощущению. Установление логических связей, стремление к последовательности часто ослабляет суждение, наделяя претензиями, не вытекающими из его внутренней сущности. Вот почему, если чувства сходны и возникает понимание с полуслова, то рациональные уточнения становятся излишними и даже разрушительными.
Если чувство одного человека не находит достаточно родственной опоры в сознании другого, то приходится говорить на языке какого-либо из общих чувств, чаще всего на языке логики. При этом суждения принимают более законченную форму, чем при непосредственном сходстве чувств, становятся более убедительными и – менее убеждающими.
273
«Одно дело логически понять какую-либо идею, и другое – отнестись к ней с симпатией. Регулирующая и упрощающая функция логики может начать свою работу лишь там, где развитие психической жизни значительно продвинулось вперёд, накопив богатую сокровищницу инстинктивных привычек. Вот с этим-то до-логическим запасом инстинктивных привычек путём логики справиться мудрено».123
274
Обыкновение танцевать от логической печки, въевшееся в сознание человека, воспитанного в рассудочном духе, обычно позволяет признать возможность существования иных подданных в государстве чувств другого человека, но живо представить себе иного, чем у себя, правителя чувств – оказывается уже не под силу.
Если рационалист сталкивается, например, с истинно религиозным сознанием, он считает чувство веры случайным и незаконным самозванцем, время власти которого сочтено. Царящее в его собственной душе чувство логики готово оказывать поддержку только родственному себе чувству, сколь ни ограничена была бы роль последнего в чужом сознании, даже к вере обращаясь через его посредство. Но верующий с прохладным недоумением воспринимает воззвания к логике. Ведь с его точки зрения:
«Рассудок даёт тёмное и обманчивое знание, тогда как чувство доставляет уверенность в истине, – таково положение религиозного человека, искренне относящегося к себе самому и к фактам».124
275
Слабость логики – в неизбежной аналитичности её постижений, в необходимости оценивать ощущения дробно и поэтапно. Из-за этого ограничена её способность помогать другим чувствам.
«Убеждение, порождаемое рассуждением, уменьшается пропорционально тем усилиям, которые делает наше воображение, чтобы вникнуть в это рассуждение и постигнуть его во всех его частях».125
276
Формальная логика – да и расширяющая её диалектическая – слишком скудно отражают жизнь. Они могли бы стать глубже и могущественнее, если бы их сопровождала психология логики, изучающая проблемы индивидуальности логических ощущений, проявления логической интуиции (теоретически анализируемой, в отличие от иррациональной интуиции, неразложимой на элементы), связи логического восприятия с иными способами мировосприятия и тому подобные явления, крайне важные для дееспособности логики.
277
«Хотя логика действительно содержит очень много правильных и хороших предписаний, к ним, однако, применимо столько других – либо вредных, либо ненужных, – что отделить их почти так же трудно, как разглядеть Диану или Минерву в необделанной глыбе мрамора».126
278
Лучшее, на что способно чувство логики, – это логически осознать опасность собственного деспотизма и всеми силами способствовать развитию и выдвижению к власти других значительных чувств, укреплению общего их содружества, не ставя и себя вне его. Наверное, связь любого чувства с чувством логики хороша, когда логика умеренна в своих притязаниях.
«Последний вывод разума – это признание, что есть бесконечное число вещей, превосходящих его. Он слаб, если не доходит до признания этого».127
279
Служа другим чувствам (даже возглавляя их организационно, но это тоже разновидность служения) чувство логики вполне может улучшать их ценности. Придавать им устойчивость, наполнять смыслом, увязывать друг с другом.
280
«Разум часто озаряет лишь потерпевших неудачу».128
Как опытный политик приходит на смену прорвавшемуся к власти авантюристу, чтобы по-деловому разобраться в напутанных узлах и петлях, так выступает вперёд чувство логики, поддерживаемое другими чувствами, когда торжествовавшая перед этим страсть, потерпев фиаско, оставляет бразды правления и скрывается в тени.
Это распространённая ситуация, но её нельзя назвать нормальной. Гармоничность сознания – прежде всего в преемственности верховной власти. Когда главенствующее чувство пренебрегает поддержкой логики, оно осложняет и собственное правление и возможный переход к следующему.
281
В отличие от чувства логики, чувство любви не единично в сознании, хотя говорить о нём во множественном числе стилистически затруднительно. Чувства к разным людям не исключают друг друга, даже если они носят одинаковый характер. Примером может быть родительская любовь к разным детям или дружба (дружеская любовь) с разными людьми.
А не может ли оказаться в сознании и несколько логических чувств?..
282
Что такое любовь-вообще, как категория, мне не совсем понятно. Можно так расширить представление о любви, что туда войдёт чувство к любому человеку. Или так сузить, что покажется: никого-то я по-настоящему не люблю.
Другое дело, что замечаешь в своём сознании такие чувства, к которым слово «любовь» подходит лучше, чем иные слова. И всё-таки любое из этих чувств – мимолётно оно или основательно – что-то теряет, если прихлопнуть его однозначным обозначением.
Слово «любовь» говорит лишь о притяжении, о центростремительной силе, которая, действуй она одна, приводила бы к разрушению. Нельзя забывать об отталкивании, о центробежном усилии. Впрочем, это скорее уже философская физика, чем философское языкознание.
Для себя – не достаточно ли обозначать чувство к человеку самим именем этого человека? Абстрактные прозвища можно приберечь для внешнего общения – так гражданам своего государства выдают заграничный паспорт.
283
Есть люди, которые «любят свою жену» безотносительно к её личности, просто у них свойство такое – любить свою жену, даже если одну женщину в этой роли заменить на другую. Это чувство удобно, но до ужаса безлико, оторвано от живого человека. Оно не связано с лучшим, что есть в «любимой», не противоборствует худшему, не подвигает к совершенствованию ни её, ни «любящего».
Нечто сходное можно сказать о любом чувстве к человеку, оторванном от его индивидуальности. Свойство «любить своих детей», если оно уводит от любви к конкретному, именно этому ребёнку, уводит и от возможности плодотворного родительского участия в его жизни. Свойство «любить своих родителей» безопаснее, но и оно может стать тягостным, если скрывает в себе безразличие к родительской индивидуальности.
В любом случае важно очеловечить, персонифицировать абстрактное чувство, чтобы оно приобрело настоящую глубину и жизнеспособность. Чтобы любовь относилась к человеку, а не к его месту в твоей жизни.
284
Чувство любви может представляться иллюзорным из-за скоротечности или даже отсутствия обострённого отношения к тому, кого любишь, из-за того, что оно кажется вечным, а оказывается смертным. Но как бы ни было оно сдержанно или кратковременно, это всегда наиреальнейшее чувство, способное открыть перед тобой не только ценность чужой души, но и многое достойное внимания в тебе самом.
«Истинная любовь приближает даже наиболее легкомысленных к центру бытия».129
285
Любовь к чему-то или к кому-то одному органически связана с невниманием ко многому другому. Это невнимание может быть незаметно или несознаваемо, но оно – шлейф любви, который тем шире, чем любовь могущественнее. Иногда нам хочется изо всех сил расширить понятие любви: «всеобъемлющая любовь не только психологически возможна; она единственно полный и конечный способ, которым мы можем любить»130. Но невозможно повернуться ко всему и ко всем сразу. Любовь – это всегда выбор.
286
Доброта и любовь часто кажутся слитными – как море и небо на горизонте. Но – как море и небо – они всё-таки всегда раздельны и даже противоположны друг другу.
287
Любовь не лишает человека эгоизма. Она лишь увлекает эгоистичность в своём направлении – к тому, кого любишь.
«Любить – это находить в счастье другого своё собственное счастье».131
288
Глубокая любовь чаще всего сопровождается захватывающим дух балансированием – между тем, чтобы проникнуться жизневосприятием другого, и тем, чтобы суметь остаться собой.
Для женщины, может быть, существеннее первое. Для мужчины такое нарушение равновесия гораздо опаснее.
Порою нелегко решиться сохранить в тексте обновлённой книги некоторые фрагменты – те, что кажутся излишне самоуверенными, не имеющими под собой того опыта, которого не было у двадцатипятилетнего автора и которым располагает пятидесятилетний. Хочется снисходительно отодвинуть этого мальчишку и поговорить на затронутую тему совсем иначе, а то и заменить одну тему другой.Когда фрагмент посвящён общему ориентированию во внутреннем мире, такого не происходит. Вопрос лишь в том, верно ли суждение, точно выражена ли мысль. Но когда речь идёт о «житейском», о конкретных реалиях нашей жизни, ярче ощущается возрастная окраска мировосприятия. И мне остаётся, не подменяя тот возраст этим, просто напомнить читателю о разнице между ними.289
Важнее всего для чувства любви, чтобы оно было соразмерно с жизнью любящего – если и не самой своей длительностью, то своим продолжающимся участием в развитии сознания, своей невычеркнутостью из истории души, своим утихающим, может быть, но не замолкающим отзвуком.
290
О том, насколько сильно чувство к человеку, надёжнее судить не по высоте экстатических взлётов, а по глубине спадов – точнее, по их НЕглубине. Сильная любовь, как хороший мотор у самолёта, позволяет быстрее и легче выходить из пике.
291
Никаких гарантий на будущее у любви или даже для любви не существует, да и не нужны они, как не нужны про запас костыли тому, кто отправляется в горы, хотя там больше шансов сломать ногу. Любовь к человеку по-настоящему хороша только тогда, когда она вместе с тем и любовь к жизни, к её движению и переменчивости, а не почитание мумии застывшего в воображении чувства.
Верить словам, но не их формальному смыслу, верить душе так, как она сама себе верит… Верить сегодняшнему, не волоча его за шиворот в завтра.
Ещё раз замечаю здесь, как за одним и тем же словом скрываются настолько разные явления, что суждение может быть верным и неверным одновременно.Здесь говорится о любви юношеской, природной, волнообразной, которая может нахлынуть и отхлынуть, может даже относиться то к одному человеку, то к другому. Может быть, даже точнее сказать о любви-влюблённости. И всё рассыпается, если попытаться отнести эти слова к любви зрелой, итоговой, собирающей всё, что есть в тебе воедино, решающей во многом твою судьбу. Тогда к вере в сегодняшний день присоединяется вера в завтрашний, тогда начинаешь даже ощущать сердцем дыхание вечности.292
Не бывает общего чувства любви – одного на двоих. При самой большой взаимности всё-таки всегда существуют два различных чувства, одновременность которых говорит лишь о том, что они достаточно успешно снабжают друг друга необходимыми ощущениями. Они совершенно не обязательно должны быть однородны и равноправны.
293
Взаимность уменьшает самоотверженность любви. Когда знаешь, что тебя тоже любят, неминуемо начинаешь относиться к себе как к тому, чем дорожит любимый человек, – с некоторым особым вниманием.
294
Слепо ли чувство любви?.. Можно сказать и так, но ведь и всякое чувство слепо в том, что касается не его, а других чувств. В достаточно демократическом государстве чувств слепота каждого из них мало заметна: поддерживая друг друга и даже противоборствуя, они обеспечивают тем самым необходимую полноту зрения в целом. Только когда у власти чувство-диктатор, чувство-деспот, его слепота может сказаться на всём сознании. Правда, слепота любви – не худший вариант. Ведь любовь несёт нам и особое глубинное зрение.
295
В любви можно различать способность переживать чувство и способность его выражать. С возрастом умножается умение, но иссякает непосредственная расположенность к тому и другому – засыпанная, как песком, обретёнными навыками.
296
«Чем больше милостей женщина дарит мужчине, тем сильнее она любит его и тем меньше любит её он».132
Это печальное свойство довольно симметрично и присуще не только любовным отношениям. Оно наблюдается почти всегда, когда один человек проявляет чувство к другому.
Об этом надо помнить – и преодолевать в себе хотя бы настолько, чтобы не быть жестоким к чужому чувству, не умеющему или не желающему прибегать к тактическим ухищрениям.
Впрочем, такого рода наблюдения относятся к психической механике (и скорее к влюблённости, чем к любви). У глубокого чувства свои законы развития, и искренность проявления становится для него естественной основой существования, а не предметом манипуляции.297
Чувства людей друг к другу по природе своей не могут быть постоянны – меняется тот, кто испытывает чувство, меняется тот, к кому оно направлено, меняются обстоятельства сосуществования. Не в силах быть неизменным, чувство, желающее казаться таким, должно меняться особенно изощрённо.
Постоянством чувства правильнее считать, как нам часто советует интуиция, некое соответствие развития самого чувства развитию личности того, кто его испытывает.
Изображение дано в чисто душевной плоскости. Этого было бы достаточно, если бы у личности в целом не было бы своего духовного ядра, если бы и у любого глубокого человеческого чувства не имелось бы собственной духовной основы. Не обращая внимания на эту основу, мы можем рисовать чувства, как персонажи мультипликационных фильмов, с произвольной степенью пластичности. Но духовный план существования вносит свою устойчивость, свою неизменность изменяемого.298
Если чувство дружбы или любви утрачивает ощущение новизны и стремление к взаимопостижению, оно остаётся в невесомости – и чаще всего либо угасает (иногда настолько стремительно, к сожалению, что даже переходит в отрицательное чувство), либо продолжает существовать в эпизодических вспышках, разделённых периодами равнодушия и забвения.
Сознавая возможность подобного исхода, можно попытаться так направить развитие своего чувства, чтобы подойдя к периоду спада, сохранить главную составляющую своей симпатии к человеку – приятельство. Не поверхностные приятельские отношения – память о настоящем чувстве может послужить фундаментом для большего, – а сохранённое умение приять человека, принять его со всеми сегодняшними, пусть изменившимися, но именно его особенностями.
299
«Дружба – не взаимное общение с улыбчивым лицом; истинная дружба – это прилив доброжелательности, ликующей в глубине сердца.
Дружба не нуждается ни в совместном житии, ни в частом общении. Лишь согласное ощущение жизни приносит крепость узам, называемым дружбой».133
300
Дружба – это цепь островков, больших и малых, иногда совсем крошечных. Островки встреч, телефонных разговоров, писем – или просто мгновений сосредоточенности сознания: размышление, сочувствие, переживание… Островки иногда далеки один от другого, порою не очень похожи, но принадлежат одному архипелагу, связаны расположенностью к живой личности.
Любовь более непрерывна, особенно в период влюблённости, когда это чувство становится просто чертой характера и проявляется не только в отношениях с любимым человеком.
301
Чувство дружбы возникает, когда вспышки прошлых соприкосновений с человеком начинают по-особенному радостно освещать и новые, и даже воображаемые возможности общения. Благодаря этому, дружба превращается из суммы воспоминаний в состояние.
302
«Истинная цена дружбы определяется более тем чувством, какое испытываешь, нежели тем, какое вызываешь».134
От обыденного приятельства дружба отличается прежде всего таким тяготением к душе человека в целом, которое побуждает сопереживать не только приятным и благородным её состояниям, но и всем остальным. Это благотворно и для твоего друга (разделением внутренних тягот и сторонней поддержкой в их преодолении), но особенно – для тебя самого. Именно затруднительные душевные положения наиболее поучительны, и чувство дружбы к человеку открывает возможность вместе с ним воспринимать эти поучения.
Замечаю, как стиль красноречивых моралистов впитался в некоторые фрагменты настолько, что невольно ищешь кавычки. Но грешно было бы огорчаться этому побочному эффекту усвоения. К тому же из всего риторического разнообразия усваиваются именно те способы выражения мысли, которые наиболее естественны для тебя самого. Наверное, так постепенно формируется любой личностный стиль.303
«Есть предел, далее которого не должны заходить права дружбы, – следует уважать наклонности и правила каждого человека и его представления о своём долге, может быть и произвольные сами по себе, но оправданные состоянием души, которая возлагает на себя обязательства».135
304
Чувство веры часто сравнивают, особенно сами верующие, с чувством любви. При этом всегда находится немало людей, которые, не испытывая того или другого из этих чувств, готовы отрицать или преуменьшать их ценность. Видимо, таковы защитные рефлексы иных чувств, властвующих над сознанием. Ничем другим это пренебрежение не оправдано.
305
Вера – это убеждённость в том, в чём не убеждена логика. То, в чём логика убеждена, принято называть знанием.
При сопоставлении чувств разных людей возникает некоторая сложность в различении этих понятий, свидетельствующая об их условности. То, что для одного является знанием, так как соответствует его логическому чувству, – другой будет склонен называть в нём верой, если чувству логики другого это не соответствует.
Противопоставление веры знанию носит иной характер, чем противопоставление чувства веры чувству логики, и здесь речь именно о первом.306
Воздействие развитого чувства веры на остальные чувства обычно заключается в преломлении воспринимаемых и порождаемых ими ощущений. При этом лучики, идущие от веры, освещают каждое из других чувств, а лучики, идущие от отдельных чувств, собираются в чувстве веры. Чистота чувства веры – в том, чтобы преломление не оказалось искажением, обманывающим другие чувства в их ожиданиях.
307
«Как ни глубока вера, она никогда не бывает полной. Её необходимо беспрестанно поддерживать или, во всяком случае, не давать ей разрушаться».136
«Логический разум человека дополняет нашу веру, придаёт ей более определённые черты, устанавливает её ценность среди других переживаний, наделяет веру словами и формой, облегчающей её понимание. Но он не создаёт её, не может спасти от умирания».137
308
Насилие сообщества многих чувств над каким-нибудь отдельным чувством, именуемое волей, не всегда достойно восхваления. Это лишь суррогат более целостного и гармоничного состояния, когда чувство, противоречащее общей внутренней ориентации, всё же включается в круг душевного единства, когда и этим неуживчивым чувством человек ощущает смысл каждого своего поступка.
309
Воля человека не является в нём чем-то особым, самостоятельным. Это такое же следствие соотношения между его чувствами, как течение реки – следствие рельефа местности.
Рельеф чувств определяет течение воли, хотя не обязательно обеспечивает ей цельность, полноту и определённое направление. Поток воли может и закрутиться водоворотом, и расщепиться на множество ручейков, и застояться тусклым болотом. Наконец, он может просто оскудеть, пересохнуть. Благо тому, кто знает свои источники и не даёт им иссякнуть.
310
Для устремлений отдельных чувств замечательно подходит слово «наклонности». Оно создаёт точный образ покатости, способствующей движению воли в определённую сторону, но не диктующей однозначного поведения, потому что не обязательно катиться под гору – можно удержаться, можно даже карабкаться вверх, только это требует усиленного противодействия остального сознания.
311. Притча о больном враче
Один крестьянин пришёл за советом домой к сельскому врачу. Тот сидел за столом и с аппетитом обедал, запивая еду вином. «Как мне вылечить глаза?» – спросил, приблизившись, крестьянин. Врач взглянул на него и сказал: «Чтобы выздороветь, нужно меньше пить». – «Но мне кажется, – возразил крестьянин, присмотревшись к врачу, – что ваши глаза не здоровее моих. Почему же вы пьёте?» – «Потому что мне больше нравится пить, чем лечиться», – ответил врач.