Тайна Эдвина Друда. В переводе Свена Карстена, с окончанием и комментариями
— Ну что тебе ответить, Нэд… Обычно дядюшки бывают значительно старше племянников. По крайней мере, я не встречал обратного.
— Обычно! Ну, может быть… В конце концов, шесть лет, как у нас с тобой, не такая уж и заметная разница. В очень больших семьях может случиться и так, что дядюшка вдруг окажется даже моложе своего племянника… А знаешь, Джек, я бы хотел, чтобы у нас с тобою было именно так!
— Это ещё почему?
— А потому, что тогда уже я смог бы заботиться о тебе и направлять тебя в жизни! И знаешь, какое у меня было бы для тебя первое правило? А вот это, из старой баллады: «Прочь заботы, что у юного силы крадут! Прочь заботы, что старого в землю кладут!».16 Подожди, Джек, не пей без меня!
— Что так?
— Спрашивать такое в день рождения Киски?! Причем тогда, когда мы и одной не выпили за её здоровье? За Киску, Джек, и не одну!.. Не одну чарку, я имею в виду.
Смеясь, мистер Джаспер слегка шлёпает племянника по протянутой руке, как бы отдавая должное его легкомысленной шутке, и отпивает из бокала.
— Гип-гип ура! Пришла пора, за Киску пить мы будем до утра! Ну вот, Джек, а теперь давай поговорим о нашей имениннице. Передай-ка мне тоже щипцы для орехов… (Крак!) Ну, так как она тебе?
— По части музыки? Старательная.
— Ты такой чертовски дипломатичный, Джек! Старательная! То есть — старается, да ничего не выходит?
— Всё получится, если она захочет.
— Если захочет! Узнаю мою невесту!.. А если не захочет?!
Крак! — отвечают щипцы в руках мистера Джаспера.
— Ну а как она вообще, Джек?
Не отводя глаз от лица племянника, мистер Джаспер лёгким кивком указывает на портрет над камином:
— Точно как на твоём рисунке, Нэд.
— Да, уж этим-то я могу гордиться, — говорит юноша, разглядывая портрет сквозь стекло бокала с шерри. — Для рисунка по памяти даже неплохо. Да и то сказать, такое её выражение лица сложно забыть — слишком уж часто я его видел!
Крак! — отзываются на это щипцы Эдвина Друда.
Крак! — соглашаются щипцы мистера Джаспера.
— Честно сказать, — после паузы продолжает юноша, доламывая скорлупки ореха, — она меня если и не встречает всякий раз с таким выражением лица, то уж точно с ним провожает. Погоди же у меня, ты, Маленькая Мисс Дерзилка! Ангард! — и он тычет в сторону портрета щипцами для орехов, словно фехтовальной рапирой.
Крак, крак, крак… — размышляют щипцы в руках мистера Джаспера.
Крак! — подводят черту щипцы Эдвина Друда.
Молчание по обе стороны стола.
— Слов не находишь, что ли, Джек?
— Зато ты легко находишь, я погляжу.
— Нет, Джек, давай уж по-честному! Разве это правильно, в конце концов, что…
Мистер Джаспер вопросительно изгибает бровь, и ждёт продолжения.
— …что у меня в таком важном вопросе нет никакого выбора? — с жаром продолжает Эдвин. — Знаешь, Джек, я тебе признаюсь: будь у меня право выбора — изо всех девчонок мира я бы выбрал только Киску!
— А выбора-то у тебя и нет.
— Нет! В этом-то и беда! Зачем только моему покойному отцу и покойному отцу Киски втемяшилось обручить нас ещё детьми? Почему, чёрт их забери — то есть я сказал бы так, если бы не уважал их память — почему им было бы просто не оставить нас в покое?!
— Ну-ну, дорогой мой… — останавливает его мистер Джаспер с мягким упрёком в голосе.
— Что «ну-ну», Джек?! Тебе-то легко говорить! Это ты можешь себе позволить ко всему относиться свысока! Конечно — ведь твою-то жизнь не расчертили наперед стрелками и линиями, словно дорожную карту! Тебя-то ведь не связали насильно с девушкой, которой ты неприятен! Ты можешь выбирать! Для тебя жизнь — как персик прямо с ветки, сочный и ароматный; а для меня его сорвали, помыли, обтёрли, нарезали и…
— Давай-давай, парень, не останавливайся. Гони дальше.
— Я задел тебя этими словами, что ли?
— Вовсе не задел.
— Боже, Джек, ты что-то очень побледнел! Что с тобой?! У тебя глаза стали какие-то… мутные.
Мистер Джаспер с вымученной усмешкой слабым жестом останавливает готового прийти на помощь племянника, а затем объясняет после паузы:
— Я принимал опиум… от болей, от страшных болей, которые у меня иногда бывают. У этого лекарства такой побочный эффект — накатит вдруг волной и сразу отпустит. Вот и сейчас… Но уже проходит. Не смотри на меня, так быстрее пройдёт.
С ошарашенным выражением лица младший родственник пытается утвердить свой взгляд на углях камина, а старший, дрожа, таращится прямо в пламя. Затем так же неожиданно руки его, только что словно пытавшиеся выломать ручки кресла, обмякают, крупные капли пота проступают на лбу и щеках, и дыхание снова возвращается к мистеру Джасперу, пусть пока и неровное. Со вздохом облегчения он откидывается в кресле и минуту-другую приходит в себя. Потом он наклоняется к племяннику и мягким жестом кладёт ему ладонь на плечо.
— Ты же знаешь, как говорят: в каждом доме есть свои собственные скелеты в шкафу. Ты же не думал, Нэд, что у меня таких нет?
— Вот бы никогда не подумал, Джек, что у тебя в шкафу тоже есть что-то подобное! Хотя, если вдуматься, и в моей семье, и в Кискиной…
— Ты начинал говорить, — перебивает его мистер Джаспер, — какой спокойной и размеренной тебе кажется та жизнь, которую я веду в этом сонном городке. Ни тебе столичного шума и гама, ни рискованных спекуляций на бирже, ни частых переездов — знай, занимайся себе любимым делом, музицируй, да распевай песенки?
— Ну, что-то такое я и хотел сказать, да. И раз уж ты сам заговорил об этом, то я дополню. Я собирался сказать, что ты в короткое время смог добиться у всех огромного уважения — и как хормейстер, и как первый певец в соборе. Можно ещё добавить, что ты с твоим независимым положением можешь сам выбирать, в каких кругах вращаться — тебя везде примут с восторгом. Да и какой, в конце концов, ты талантливый и всеми любимый учитель! Подумай сам — Киска, которая терпеть не может чему-то учиться, и та говорит, что у неё отродясь такого учителя не было как ты!
— Да это-то всё понятно… Вот только я это всё ненавижу!
— Ненавидишь?! Но почему, Джек?!
— Да потому, что меня убивает всё это удушающее однообразие здешней жизни! Скажи, вот как ты оцениваешь наше пение в соборе?
— Чудесное пение! Божественное пение!
— Да? А мне оно часто кажется каким-то дьявольским! Эхо моего собственного голоса, отражаясь от сводов, как будто издевается, как будто хохочет мне в лицо! Наверное, ни один монах, который десятилетиями гнул тут колени в молитве, не испытывал большей скуки, чем я! Но даже он мог немножечко развлечься, выцарапывая чёртиков на деревянных сидениях скамей. А что остаётся мне? Процарапывать их на своём сердце?!
— А я-то думал, Джек, что ты нашёл своё место в жизни… — пораженно говорит Эдвин Друд, смотря с тревогой на своего старшего товарища.
— Да знаю я… Все так думают.
— Конечно, все! — соглашается Эдвин. — И даже Киска мне так говорила!
— Когда это она такое сказала?
— Тогда ещё, в прошлый мой приезд. Ну ты помнишь — три месяца назад.
— А что именно она сказала?
— Ну только, что она занимается теперь с тобой музыкой, и что ты просто рождён для своей профессии.
Младший из собеседников поднимает глаза на портрет. Старший же и так не спускал глаз с них обоих.
— Что ж, дорогой мой Нэд, — говорит потом мистер Джаспер, кивая с какой-то мрачной решимостью. — Значит, придётся мне покориться судьбе, если уж я оказался таким рождён. Да и менять теперь что-то было бы уже поздно… Но пусть это будет наша с тобою тайна.
— И я свято её сохраню, Джек.
— Я рассказал это тебе потому, Нэд…
— Я знаю. Потому, что ты любишь меня и доверяешь мне так же, как и я тебе. Потому, что мы с тобою — лучшие друзья. Вот тебе моя рука, Джек!
И так они стоят — рука в руке, глаза в глаза — а мистер Джаспер продолжает:
— Я рассказал тебе это, Нэд, чтобы ты знал: даже такой скучный, закопавшийся в своих нотных бумагах человек, как твой дядюшка-хормейстер, может порою о чём-то мечтать, чего-то хотеть добиться, быть неудовлетворённым судьбой, работой, всем своим существованием…
— Я это понял, Джек.
— И ты это не забудешь?
— Ни за что, Джек. Разве я выгляжу человеком, который может забыть то, что ему с такой добротой доверили?
— Хорошо. Пусть это послужит тебе предостережением.
Отступив на шаг, Эдвин недоумённо вглядывается в лицо Джаспера, пытаясь постичь смысл его последних слов. Потом с чувством отвечает:
— Я, конечно, пустоголовый и легкомысленный парень, Джек, и мало что видел в жизни. Я ещё молод, я ещё наберусь опыта, но даже тот, который я уже имею, подсказывает мне — от всей души подсказывает! — как благородно с твоей стороны это было: раскрыть передо мной свою душу, чтобы предостеречь меня ввиду грозящей мне опасности.
Мистер Джаспер вдруг каменеет лицом, и в фигуре его проступает такое напряжение, что он, кажется, забывает даже дышать.
— Конечно, я заметил, Джек, — продолжает меж тем Эдвин Друд, — что тебе это нелегко далось. Я же видел, что ты и на себя не был похож, что ты совсем другим стал. Конечно, я знал, что ты очень ко мне расположен. Но что ты, можно сказать, принесёшь себя в жертву ради меня — нет, к этому я готов не был.
Мистер Джаспер безо всякого видимого перехода становится вдруг снова подвижен, переводит дыхание, улыбается и облегчённо машет рукой.
— Нет, Джек, не отказывайся от своих чувств, прошу тебя! Я нисколько не сомневаюсь, что то нездоровое состояние души, которое ты мне с таким жаром описал, причиняет тебе боль и переносится тобою очень тяжело. Но, Джек, я уверен, что нет никакой опасности, что это состояние когда-нибудь передастся и мне. Ты же знаешь, что я-то нахожусь совершенно в другой ситуации! Ты же знаешь, что не пройдёт и нескольких месяцев, как я заберу Киску из школы и назову своею женою. Что потом мне предстоит работать инженером на Ближнем Востоке, и что моя жена вынуждена будет отправиться туда вместе со мною, хочет она того или нет. И пусть мы с нею иногда ссоримся — что и не удивительно, учитывая всю скуку нашей заранее решённой помолвки — мы с нею замечательно поладим, когда оно у нас дойдёт до дела. Как поётся всё в той же балладе, Джек: «я буду петь, жена плясать, и дни в блаженстве протекать!». Что Киска у нас красавица — так это очевидно… И, глядя на этот портрет, я клянусь — слышите, вы, Мисс Дерзилка! — что я сожгу этот рисунок вместе со всем его недовольным выражением лица, и нарисую вашему учителю музыки новый!
Мистер Джаспер, который на протяжении всей этой тирады в раздумье не отнимал руки ото лба и смотрел на племянника с весьма благожелательным выражением, говорит с лёгкой усмешкой:
— Значит, предостерегать тебя не нужно, да?
— Не нужно, Джек.
— Значит, предостерегать тебя бесполезно?
— Да, Джек, с твоей стороны — совершенно бесполезно. Да и не чувствую я никакой опасности, поэтому и тебе не нужно беспокоиться.
— Дойдёшь со мною до кладбища?
— Конечно, Джек, с удовольствием с тобой прогуляюсь. Давай только сперва заглянем в Кискину школу, я хочу оставить там для неё подарок. Это всего лишь перчатки — столько пар перчаток, сколько ей сегодня исполнилось лет. Такой… поэтический подарок. Как думаешь, Джек?
— Нет слаще в этом мире ничего, — негромко декламирует Джаспер, — чем юноши влюблённого мечты.17
— Только надо успеть до полуночи, иначе вся поэтичность пропадёт. Конечно, это против правил — заявляться так поздно, но пакет-то передать они не откажутся. Итак, перчатки в кармане… я готов, Джек!
Мистер Джаспер решительным жестом распахивает дверь, пропуская племянника вперёд, и они выходят в темноту осенней ночи.
Глава III.
«Приют Монахинь»
Кажется, пора уже дать нашему старинному английскому городку хоть какое-нибудь название. Лучше всего выдуманное — причины этого станут понятны позднее. Назовём его Клойстергэм. Наш древний городок при друидах носил одно имя, при саксонцах другое, при норманнах так и вовсе третье, поэтому ещё одно наименование ему уж никак не помешает.
Тихий городок, этот наш Клойстергэм, прибежище таких же спокойных и степенных жителей. Можно даже сказать, сонный городок. И столько имеется в нашем городке всяческих древних гробниц и монастырских развалин, настолько пропах он весь ладаном из собора, что кажется порой, будто именно поэтому в головах его жителей и сохранились до сих пор нетронутыми все самые нелепые традиции и самые отжившие суеверия.
Весь Клойстергэм состоит, по сути, из одной единственной улицы, гордо называемой Главной. Всё прочее же — сплошные тупики и скучные дворики (исключая разве что церковное подворье). Примерно на половине длины Главной улицы стоит старинный кирпичный дом, чьё название недвусмысленно напоминает о его монастырском прошлом — зовётся он «Приют Монахинь», а с недавних пор в нём располагается «Школа и Пансион для Молодых Леди», властно управляемая некоей мисс Твинклтон.18
Эта почтенная годами директриса, скажем по секрету, обладает одной примечательной особенностью — жизнь её протекает как бы в двух несоприкасающихся фазах. Днём, во время занятий, нет дамы строже и чопорнее её, но стоит церковному колоколу пробить девять, как мисс Твинклтон слегка ослабляет тугой узел волос на затылке, слегка добавляет блеску в глаза и превращается в совсем другую мисс Твинклтон, которую её воспитанницы при встрече вряд ли бы и узнали. И свой ежевечерний разговор с верной помощницей и компаньонкой миссис Тишер она продолжает ровно с того же места, на котором случилась остановка вчера. Темой этого бесконечного разговора служат свежие клойстергэмские сплетни, а так же воспоминания о единственном сезоне, проведённом мисс Твинклтон на курорте Танбридж-Уэллса пятнадцать лет назад в компании «этого забавного мистера Портерса» — история, о которой «дневная» мисс Твинклтон имеет не больше представления, чем мраморная колонна. Эта её ощущаемая во всём двойственность и служит причиной того, что юные воспитанницы школы не без основания считают свою директрису «противной старой притворяшкой».19
Любимицей и украшением школы-пансиона является мисс Роза Буттон, своею красотой, своим почти детским очарованием (и своею колкостью суждений) чрезвычайно напоминающая настоящий розовый бутон — неудивительно, что именно этим ласковым прозвищем и наградили её прочие воспитанницы «Приюта Монахинь». Всеобщую любовь к этой юной леди подогревает ещё одно романтическое обстоятельство: всем известно, что волею покойного отца она с самого детства обручена с неким молодым человеком, за которого ей и завещано выйти замуж по достижении последним возраста совершеннолетия — практика, скажем прямо, в наших краях не частая. И всякий раз, когда означенный юноша осуществляет свою привилегию навещать свою наречённую невесту в стенах школы мисс Твинклтон, весь «Приют Монахинь» охватывают совершенно немонашеское волнение и сладкий трепет: стоит прозвучать дверному колокольчику, раскачиваемому его рукой — и всякие уроки оказываются сорванными, а возбуждённые сверх всякой меры воспитанницы прилипают к окнам, тут же забывая и о французских глаголах, и о разучивании пьес на фортепьяно.
Вот и сегодня, на следующий день после уже известного нам дружеского ужина в домике над воротами, звон колокольчика и последовавшее за тем известие, принесённое старшей горничной, что «мистер Эдвин Друд желает видеть мисс Розу Буттон», привели именно к такому результату. И когда Роза, получив от ставшей вдруг непередаваемо чопорной мисс Твинклтон позволение покинуть класс, направилась к лестнице вниз, десятки горящих любопытством взоров соучениц буквально жгли ей затылок и спину.20
Спугнув от дверей самую юную из горничных, которая ещё не имела счастья лицезреть жениха любимицы пансиона и теперь жадно навёрстывала упущенное через замочную скважину, мисс Роза Буттон — розовея более обычного и пытаясь скрыть это, накинув на голову подол кружевного фартучка — появляется на пороге кабинета директрисы, традиционно предоставляемого для такого рода официальных свиданий.
— Ах, ну это же просто смешно, Эдди! — произносит это прекрасное видение, тормозя на пороге и не желая сделать и шага навстречу жениху. — Нет, Эдди, не надо!
— Что не надо, Роза?
— Не надо подходить и целовать меня. Это такая глупость!
— Почему же именно глупость, Роза?!
— Потому, что глупость! Наша помолвка глупость, и то, что служанки и горничные шныряют вокруг, словно мыши под обоями, тоже глупость, а больше всего глупость — то, что ты пришёл!
Эдвину кажется, что Роза, говоря это, держит пальчик во рту, но точно рассмотреть он не может — мешает кружевной фартучек.
— Ну и шикарно же ты меня встречаешь, Роза!
— Я хотела бы встретить тебя иначе, Эдди, но сейчас ещё не могу, погоди минутку. Как ты?
— Я бы тебе ответил, что «лучше, поскольку вижу тебя», но не могу, поскольку я тебя практически не вижу.
Из-под фартучка на секунду сверкает чёрный любопытный глаз, и тут же раздаётся поражённый возглас:
— Боже мой, Эдди, да ты постригся! Половину волос отрезал!
— Да лучше бы я себе голову отрезал! — отвечает Эдвин, бросая косой взгляд в висящее на стене зеркало и нетерпеливо притопнув. — Мне что, уйти?!
— Только не сейчас, Эдди. Иначе меня девчонки со света сживут расспросами, почему ты так рано сбежал.
— Так, Роза, хватит! Сейчас же сними с головы эту тряпку и поздоровайся со мною как следует!
Фартучек послушно спадает с юной головки, и Роза примирительно и ласково произносит:
— Я очень рада, что ты пришёл, Эдди. Ты же это хотел услышать, да? Теперь дай мне руку. Нет, целовать меня не надо, у меня губы от леденца липкие.
— Я гляжу, ты совсем не рада меня видеть, Киска.
— Вовсе нет, я ужасно рада. Давай сядем, а то мисс Твинклтон идёт.
Директриса, считающая своей обязанностью во время подобных посещений следить за соблюдением приличий, каждые три минуты заглядывая в кабинет за какой-нибудь якобы забытой здесь вещью, возникает в дверях:
— Какое удовольствие видеть Вас снова и в добром здравии, мистер Друд! Нет, прошу Вас, не вставайте! Я только… мой пинцет… Ах, вот он где! Благодарю Вас!
— Я получила вчера твой подарок, Эдди, — говорит Роза. — И он мне очень понравился, честно-честно! Перчатки очень миленькие.
— Ну хоть что-то, — бурчит Эдвин, глядя в пол. — С тобой, похоже, надо уже каждой мелочи радоваться. Расскажи хоть, как прошёл твой день рождения.
— О, замечательно, Эдди! Мне столько подарков надарили! Потом было угощение, а вечером танцы!
— Угощение и танцы, да? Похоже, ты неплохо веселилась тут без меня.
— Чудесно веселилась, Эдди! — восклицает Роза, оставляя безо всякого внимания подавленность своего жениха.
— Хм-м… И что же у вас было за угощение?
— Пирожные, апельсины, компот и конфетки!21
— А с кем же вы танцевали?
— Ну конечно с другими девочками, сэр! Но некоторые из них изображали собственных братьев. Это было так весело!
— А изображал ли кто-нибудь из них… меня?
— Тебя? Ну а как же?! — смеётся Роза. — Это-то и был главный номер программы!
— Ну хоть похоже вышло-то? — с деланным безразличием интересуется Эдвин.
— Очень похоже! Так похоже, что я нипочём не желала с тобой танцевать!
Эдвин на это замечает, что не видит в сказанном никакой логической связи и просит объяснений, которые незамедлительно и получает:
— Ну потому, что ты мне и так уже слишком надоел! — и Роза, тут же заметив, как изменился лицом Эдвин, и мгновенно пожалев о сказанном, добавляет извиняющимся тоном: — Но ведь и я тебе тоже надоела, правда же, Эдди?
— Я этого не говорил, Роза.
— Не говорил? Нет, ты и не скажешь! Ты только показываешь, только даёшь мне это понять всякий раз!.. И Лиззи Фердинанд это так отлично изобразила! — восклицает Роза, снова вспомнив вчерашнюю пародию на своего погрустневшего жениха.
— Похоже, что она у вас чертовски наглая девчонка, — говорит Эдвин Друд. — В любом случае, Киска, это твой последний день рождения в стенах этой школы.
— Ах, ну да… — вздыхает Роза, опуская взгляд.
— Я гляжу, тебя это не радует, Роза?
— Мне жаль расставаться с милым старым домом. Думаю, и он будет по мне скучать. Ведь я уеду так далеко… и такая молодая…
— Может, нам вообще отказаться ото всего, Роза?
Роза бросает на Эдвина быстрый косой взгляд, потом качает головой и снова смотрит в пол.
— Или ты считаешь, что мы должны смириться?
Она кивает, а потом, после паузы, вдруг выпаливает:
— Ты же сам знаешь, Эдди, что пожениться мы обязаны! И конечно же в этом доме, иначе все девочки будут жутко разочарованы!
На какой-то момент во взгляде её «жениха по завещанию» сквозит больше сострадания к несчастной судьбе их обоих, чем любви к невесте. Потом он пересиливает себя и спрашивает:
— Может, выйдем и погуляем, милая Роза?
Милая Роза задумывается на секунду, потом лицо её вдруг проясняется.
— Да, Эдди, давай пойдём погуляем! И знаешь что? Давай притворимся, будто ты влюблён в другую, а я вовсе ни в кого не влюблена! Тогда мы уж точно не будем постоянно ссориться.
— Думаешь, это поможет?
— Ну конечно же!.. Погоди, Эдди, миссис Тишер идёт! Сделай вид, будто смотришь в окно!
Старательно изображая, будто она заглянула в комнату случайно, почтенная матрона появляется на пороге и, проплывая по комнате словно привидение «женщины в белом», бормочет:
— Надеюсь, с Вами всё благополучно, мистер Друд… Хотя, тут и спрашивать не надо, это по Вам и так видно… Не хотела бы вам мешать, но… мои ножницы… а, вот они, спасибо! — и этот престарелый призрак снова исчезает сквозь щель в дверях.
— Только, Эдди, пообещай мне вот что, — говорит Розовый Бутончик, дождавшись, пока в коридоре стихнет шелест юбок. — Когда ты выйдешь, то сразу прижмись к стене и так по стенке и иди всё время, а мне дай идти отдельно.
— Ну, если ты так хочешь… А можно мне спросить, почему?
— Ох… Ну, я просто не хочу, чтобы девчонки тебя видели.
— Может, мне тогда ещё и зонтик над собой раскрыть?!
— Не злитесь, сэр, — дёргает плечом Роза. — Просто у тебя сапоги не начищены.
— Может, они этого и не заметят, — говорит вполголоса Эдвин, разглядывая свои сапоги c внезапным отвращением.
— Ещё как заметят! И знаешь, что они тогда скажут? Они скажут, что вот у них-то будут женихи, у которых сапоги всегда будут начищены до блеска!.. Тихо, мисс Твинклтон идёт! Сейчас я попрошу у неё разрешения на прогулку.
Директриса, тактично делающая вид, что заглянула в кабинет лишь в поисках шкатулки с пуговицами, милостиво разрешает любимой воспитаннице короткую прогулку, и минуту спустя молодая пара покидает стены «Приюта монахинь» — покидает со всеми предосторожностями, призванными не дать чужим взорам заметить прискорбное состояние обуви мистера Друда, и тем не уронить чести будущей миссис Друд.
— И куда же мы пойдём, Роза? Может быть, в парк?
— Нет, сначала за рахат-лукумом! — отвечает Роза, внезапно оживившись.
— Это ещё что такое, чёрт возьми?!
— Турецкие сладости, сэр, что же ещё? Боже мой, Эдди, ты просто обязан знать такие вещи, если называешь себя инженером!
— Да зачем же мне и знать-то такую глупость?!
— Ну как же, Эдди! Потому, что их люблю я! Хотя постой… Я же и забыла, что мы договорились быть друг другу посторонними… Хорошо, не обращай внимания, ты и не должен про меня ничего знать.
В лавочке на углу Эдвин покупает Розе пакетик рахат-лукума; это мягкие желейные кубики розового, бежевого и светло-зелёного цветов, посыпанные сахарной пудрой для того, чтобы они не липли к рукам. Роза грациозно и быстро отправляет их в рот один за другим, потом, смахнув мизинцем с губ остатки сахара, интересуется у своего жениха: