Тайна Эдвина Друда. В переводе Свена Карстена, с окончанием и комментариями
— Ага, как же! Вот залеплю тебе сейчас камнем в башку, только тронь! — отвечает мальчишка, отбегая в сторону. — Прямо в глаз, чтоб ты ослеп!
— Ах ты, чертёнок! Но ведь мистер Дердлс тебе же ничего не сделал!
— Он домой не идёт!
— Тебе-то какая разница?!
— У нас с ним уговор! Если я поймаю его ночью на улице и загоню домой, то получу от него полпенни! — и оборвыш начинает напевать, притоптывая дырявыми башмаками:
Видди-видди-ви,35 Попался после десяти! Видди-видди-ву, А ну, пошел в свою нору Или камнем зашибу!Махнув на него рукой (и тем ещё немного отогнав сорванца), хормейстер подходит к Дердлсу, выглядящему не столько пьяным, сколько глубоко задумавшимся.
— Вы вправду, что ли, знаете этого… это чёртово отродье? — спрашивает Джаспер, косясь на мальчишку, снова принявшегося за сбор камней.
— Депутат, — мрачно кивает Дердлс.
— Это что, имя такое?
— Ага, — соглашается Дердлс.
— Это меня так зовут в ночлежке, где я работаю, — задиристо поясняет мальчишка. — Знаешь «Койку за два пенса», что возле Газовой станции? Я там прислуживаю. У нас там всю прислугу называют депутатами, не только меня.36 Когда все дела поделаны, мне дозволяется пойти погулять для здоровья, — с этими словами Депутат занимает боевую стойку и начинает прицеливаться в Дердлса и Джаспера, снова заводя своё визгливое «видди-видди-ви».
— Пошёл прочь! — со злостью кричит ему Джаспер. — Вздумаешь швыряться, пока я рядом стою, я тогда тебя поймаю и убью!.. Идёмте, Дердлс. Сегодня я провожу вас до дома. Давайте, я понесу узелок.
— Нет нужды, — отвечает Дердлс, убирая руку с узелком за спину.37 — Я тут как раз размышлял, когда вы подошли… размышлял я тут, посреди своих творений, как пу-пулярный автор… поскольку это всё Дердлсова работа, — он делает широкий жест рукой, показывая на окружающие их надгробия. — Вот тут в саркофаге ваш покойный родственник, Друд-старший, вон там в склепе незабвенная миссис Сапси, а эта вот надломленная колонна — это безвременно усопший прежний отец-настоятель, а вон та траурная ваза — это светлой памяти налоговый инспектор. Всё в лучшем виде, присмотрено и ухожено. А вон там, где просто дощечки в землю воткнуты, там бедняки, по которым никто и слезинки не прольёт. Без гробов зарыты и давно забыты.
— Эта тварь… этот Депутат, похоже, увязался следом, — перебивает его Джаспер, оглянувшись на ходу. — Он что, следит за нами?
Дердлс с пьяной медлительностью оборачивается; Депутат по дуге отбегает подальше и занимает оборонительную стойку.
— Ты сегодня начал без предупреждения! — кричит ему Дердлс с таким видом, будто только сейчас сообразил, что уговор был нарушен.
— Врёшь, я кричал! — швыряя в него камень, заявляет Депутат.
— Исмаил, сэр, — говорит Дердлс, не обращая внимания на проступок и снова поворачиваясь к Джасперу. — Точно как библейский Исмаил, сын Авраама. С виду человек, дикарь изнутри. Но я дал ему цель в жизни.
— В которую он и швыряет камни? — усмехается Джаспер.
— Именно, сэр, — торжественно кивает Дердлс. — В которую он и швыряет камни. Кем он был раньше? Разрушителем. Что он нёс людям? Одни неприятности. И чем они ему за это платили? Чаще всего — трёхдневной отсидкой за решеткой. Никто — ни один человек, ни один предмет частной собственности, ни одно окно, ни одна лошадь, свинья, овца или кошка — никто не мог избежать града его камней, а всё почему? Потому, что он не имел ясной цели в жизни. Я поставил перед ним эту ясную цель, и теперь он честно зарабатывает швырянием камней полпенни за вечер или три за неделю.
— Странно, что у него не находится соперников.
— Да сколько угодно, мистер Джаспер, просто он их всех отгоняет камнями, — сообщает Дердлс с пьяной серьёзностью. — Я вот всё думаю, вот эта моя система… она ведь, по сути, родственна Системе Народного Образования.
— Я бы так не сказал, Дердлс, — отвечает Джаспер.
— Если не так, — заявляет Дердлс, — то попробуйте сами дать ей другое название.
— Он всё ещё идет за нами, — повторяет Джаспер, глядя через плечо. — Как будто выслеживает.
— Он просто идёт в свою ночлежку — она тут, по дороге, — отвечает Дердлс. — Это кратчайший путь. Там он от нас отстанет.
Таким порядком они и следуют дальше; последним идёт Депутат, не пропуская ни одного столба, дерева или дома, чтобы не запустить в него камнем.
— Слышно что-нибудь новенькое из подземелий собора, Дердлс? — с улыбкой интересуется Джон Джаспер.
— Что-нибудь старенькое, хотите вы сказать? — ворчит Дердлс. — Откуда там взяться новенькому?
— Я слышал, будто там что-то нашли.
— Да, ещё одну старую могилу возле седьмого столба, слева от входа в бывшую часовню. Это я её нашёл. Как я понимаю — там ещё один их этих стариканов с посохами, из епископов то есть. Там, внизу, хватает подобного добра.
— Интересная у вас жизнь, Дердлс, там, внизу!
— У вас наверху не лучше.
— Да, мы оба растрачиваем свои жизни по этим старым унылым местам, в которых столетиями ничего не меняется. Это так. Но в вашей жизни внизу столько тайн и загадок, будоражащих воображение, что мне даже вдруг захотелось как-нибудь примкнуть к вам в ваших исследованиях подземелий собора. Возьмёте меня на денёк в качестве ученика или, скажем, практиканта? Очень уж интересно посмотреть на ваши находки.
— Чего ж не взять? — ответствует Дердлс. — Вы знаете, где меня найти, если соберётесь.
— Что мне ещё не совсем понятно, — продолжает Джаспер, развивая тему подземных исследований, — как это вы их находите, эти могилы? У вас что, на них какой-то особый род чутья? Шестое чувство?
Дердлс останавливается и ищет взглядом, куда бы положить узелок, чтобы его развязать. Джаспер приходит к нему на помощь.
— Достаньте мне мой молоток из узелка, и я покажу вам, — говорит Дердлс.
Джаспер передаёт каменотёсу его инструмент, при этом в узелке что-то тихонько звякает.
— Теперь смотрите. Вы же пользуетесь камертоном, мистер Джаспер?
— Конечно.
— Так вот, и я тоже. Мой камертон — это мой молоток. Я беру его и стучу по стене, вот так, — и Дердлс начинает выстукивать стену ближайшего дома. — Я стучу и стучу. Тум, тум, тум! Звук получается звонкий, и это означает, что стена сплошная. Стучу дальше. Всё ещё сплошная. Теперь здесь. Бум! Бум! Звук стал глухой: значит, здесь есть какое-то пустое пространство за стеной! Обстукиваем его со всех сторон… Звук такой, будто за стеной в пустоте лежит что-то твёрдое, а в этом твёрдом опять пустота! Не иначе — каменный гроб епископа в замурованной стенной нише!
— С ума сойти!
— Я вам даже больше скажу. Дайте-ка мне ещё и линейку…
Джаспер вытягивает просимое из узелка, и опять внутри него что-то едва слышно звякает. Завладев линейкой, Дердлс продолжает:
— Предположим, вот эта стена моей работы. Измеряем… Два, четыре, и ещё два… Итого: шесть. Вот, в шести футах за этой стеной лежит миссис Сапси.
— Вы что, серьёзно?!
— Просто предположим, что там лежит миссис Сапси. Её стена потоньше будет, но предположим, что это стена её склепа. — Дердлс снова принимается обстукивать стену дома, делая вид, что внимательно прислушивается. — Ага! Что-то имеется между стеной и гробом, в этих шести футах пустоты! Что-то твёрдое! Что же ещё, как не куча битого кирпича и прочего строительного мусора, которую там второпях оставили мои работнички?!
Поражённый Джаспер высказывается в том смысле, что такой тонкий слух — это просто какой-то дар Божий.
— Никакой это не дар, — отмахивается от комплимента Дердлс. — Это всё плоды долгих тренировок. Я работал над собой, сэр! Дердлс потому так хорошо свой предмет знает, что он в него по уши закапывается. И тянет на свет тоже за уши, сэр, если тот вдруг вылезать не хочет!.. Эй, Депутат, держи-ка за работу!
Мальчишка отвечает свистом и подбегает получить свой полупенсовик.
— И проваливай в свою ночлежку, чтобы я тебя сегодня больше не видел!
Оборванец снова свистит, шутовски «берёт под козырёк», сигнализируя этим жестом полное своё согласие, и исчезает в темноте.
Дердлс и Джаспер как раз проходят мимо упомянутого ночлежного заведения — это обшарпанный и покосившийся двухэтажный дом, оставивший свои лучшие времена далеко позади. Порвавшийся во многих местах бумажный фонарь над полусгнившим крыльцом у входной двери, драные красные занавески в окнах, покачивающиеся от сквозняка, дующего в щели, щербатый штакетник, местами сломанный, местами поваленный на землю — всё это создаёт впечатление безнадёжного запустения.38 Уличные мальчишки, в количестве дюжины или около того, самого оборванного и дикого вида — то ли клиенты ночлежки, то ли прислуга, то ли просто банда местных хулиганов — привлечённые свистом Депутата, выбегают из-за угла и лезут из кустов, слетаются, словно стервятники на падаль, и тут же затевают перестрелку камнями, не забывая запустить камень-другой и в Джаспера с Дердлсом.
— Прочь, мерзавцы! — в ярости кричит Джаспер. — Дайте нам пройти, маленькие негодяи!39
Это оскорбление вызывает новый шквал камней и диких воплей, который заставляет хормейстера чуть не бегом спасаться в переулке. Дердлс, бормоча под нос что-то вроде «А всё потому, что они не имеют цели в жизни», тоже поспешает следом.
«Берлога» Дердлса, в лунном свете напоминающая заброшенный склеп, уже видна в конце проулка; путь к ней лежит через лабиринт каменных глыб и недоделанных надгробий. Похоже, только хозяину и ведом безопасный путь через этот лунный пейзаж, но даже и он несколько раз чуть не падает, натыкаясь на валяющиеся повсюду обломки мрамора и песчаника, и только чудом не разбивает себе голову о какую-нибудь могильную плиту.
Джон Джаспер возвращается к своему жилищу — домику над воротами — другой дорогой. Неслышно отперев дверь ключом, он проходит в гостиную (камин уже догорает), достаёт из потайного отделения стенного шкафчика странного вида курительную трубку, наполняет её (но не табаком) и на цыпочках поднимается по ступеням спиральной лестницы, ведущей к двум спальням на чердаке. В обеих горит свет; собственная спальня Джаспера пуста, в гостевой же спит его племянник.
Джон Джаспер какое-то время стоит в дверях, внимательно вглядываясь в лицо спокойно и безмятежно спящего юноши. Затем, всё так же неслышно, он проходит к себе, раскуривает трубку и, откинувшись в кресле, отдаётся во власть призрачных полночных видений.
Глава VI. Благотворительность в доме младшего каноника
Искупавшись на рассвете холодного осеннего дня в уже подёрнутом первым ледком пруду у Клойстергэмской плотины, подтянутый и спортивный младший каноник Септимус Криспаркл разогревает свою кровь, боксируя у зеркала в задней комнате домика, где он «имеет удовольствие проживать» со своей матушкой, миссис Криспаркл. Зеркало показывает нам пышущий здоровьем портрет преподобного Септимуса, как он с большим мастерством проводит мощные хуки слева и справа, апперкоты и свинги; при этом его добродушное лицо священнослужителя являет собой разительный контраст с лишёнными всякого милосердия к противнику ударами и атаками.40
Миловидное лицо хрупкой старой дамы появляется в дверях — это миссис Криспаркл пришла звать своего любимого сына к завтраку. Преподобный Септимус тотчас прекращает свои прыжки и размахивания руками, расплывается в улыбке, а потом, осторожно взяв это милое личико между боксёрских перчаток, почтительно и с огромной сыновней любовью целует свою матушку в румяную щёчку.
Что может быть симпатичнее хорошо сохранившейся пожилой дамы, если глаза её всё ещё блестят, если фигура её аккуратна и стройна, если прекрасно подогнанное платье нежных пастельных цветов делает её похожей на фарфоровую статуэтку китайской пастушки? Разве что молодая дама тех же свойств, — думает младший каноник, усаживаясь за богато и со вкусом накрытый к завтраку стол напротив своей матушки. А вот то, что его матушка в эту минуту думает — это можно уложить в два гордых и нежных слова: «Мой Септимус!»
Этим редким именем, означающим по латыни «Седьмой», миссис Криспаркл — тогда ещё не вдова, а любимая жена и мать — нарекла своего новорожденного сына после того, как шесть его менее удачливых старших братьев покинули сей мир незадолго после своего рождения. Её седьмой ребёнок выжил, и с тех пор, вот уже почти тридцать пять лет, миссис Криспаркл не устаёт каждый день благодарить Бога за эту милость. В данный момент пожилая дама тоже возносит молитву, перед трапезой, а её взрослый сын — стоя и склонив голову — смиренно внимает ей, так же как делал это ещё ребёнком.
— Так что же, дорогая мамочка, было в том письме, которое принесли с утренней почтой? — спрашивает младший каноник, намазывая масло на кусочек тоста.
Фарфоровая Пастушка, уже успевшая к тому моменту распечатать письмо, передаёт конверт сыну.
— Конечно же это от мистера Хонитандера, — говорит она, вытирая затем руки салфеткой.
— Ага! Так я и думал, — отвечает младший каноник, надевая очки и разворачивая листок.
Тут надо сказать, что этот почтительный сын всегда при чтении и письме надевает очки, хотя в них ещё совершенно не нуждается, и они вызывают у него лишь резь в глазах и слёзы. Делает это он для того, чтобы его матушка, которая в свои годы тоже ещё вполне в состоянии читать без очков, чувствовала себя в этот момент хоть чуть-чуть моложе.
— Благотворительный Фонд, главная штаб-квартира, Лондон, среда, — читает вслух преподобный Септимус. — Милостивая госпожа! Я пишу это письмо, сидя в…
Младший каноник снимает очки с носа и ошеломлённо смотрит на свою матушку. Та отвечает ему вежливой улыбкой.
— Мой бог! Он пишет, сидя… где?!
— В кресле, — отвечает старая дама, прочитавшая письмо ещё до завтрака.
— В кресле! Но нам-то зачем об этом сообщать?!
— Ах, дорогой мой, ты упускаешь из виду конец предложения, а там всё сказано совершенно ясно! Дай мне, я сама прочту.
Младший каноник, радуясь, что ему не придётся далее утомлять глаза очками, с удовольствием возвращает письмо своей матушке.
— Я пишу это письмо, сидя в кресле, — громко и отчётливо читает миссис Криспаркл, — к которому я буду прикован ещё не менее нескольких часов…
Младший каноник поражённо переводит взгляд на ряд кресел, выстроившихся у стены комнаты.
— …поскольку в эту минуту я имею честь находиться на заседании Генерального штаба нашего Благотворительного Фонда, и единогласным желанием всех присутствующих здесь его членов я был избран занять кресло Председателя.
Преподобный Септимус переводит дыхание и бормочет:
— Ах, вот оно что! Тогда понятно…
— Поэтому, пока дебатируется резолюция, разоблачающая и осуждающая некоего предавшего интересы Благотворительности негодяя, я хотел бы этим письмом, которое я рассчитываю отправить уже вечерней почтой, окончательно обговорить известное Вам дельце.
— Это удивительно, мамочка, — кротко замечает младший каноник, — как эти столичные благотворители всегда рады случаю кого-нибудь разоблачить и осудить. И точно так же удивительно, как много они находят в своих рядах предателей и негодяев.
— …обговорить известное Вам дельце, — повторяет последние строки старая дама. — Всем сердцем осуждая прискорбную необразованность и невоспитанность двух моих новых юных подопечных, Невила и Елены Ландлесс, я хотел бы ознакомить Вас с моим планом по исправлению означенных упущений, каковой состоит в следующем: не далее как в будущий понедельник упомянутый Невил, хочет он того или нет, будет передан мною в Ваше, милостивая госпожа, и Вашего уважаемого сына мистера Септимуса попечение, выражающееся в проживании означенного недоросля в Вашем доме на срок, потребный оному для должной подготовки к экзаменации.
— Хочет он того или нет! — бормочет младший каноник. — Просто поразительно, мамочка, насколько эти столичные благотворители готовы любого встречного схватить за воротник и силой — я бы даже сказал, пинками — загнать на тропу добродетели, хотят те такого или нет. Прости, мамочка, что перебил.
— Сестра же его Елена на тот же срок будет водворена для обучения в рекомендованную Вами Школу и Пансион для Молодых Девиц, носящую, как мне помнится, подходящее случаю наименование «Приют Монахинь». Прошу Вас, милостивая госпожа, озаботиться их принятием и размещением. Оплата Ваших любезных услуг будет произведена мною на тех условиях, которые Вы означили мне в одном из Ваших предыдущих писем (три фунта и десять шиллингов в месяц).
Кланяюсь Вашему достопочтенному сыну мистеру Септимусу и Вам, милостивая госпожа, и остаюсь Ваш любящий брат (во Благотворительности) Лукас Хонитандер.
— Что ж, мамочка, — говорит Септимус, почесав за ухом, — я думаю, что у нас найдётся место для одного постояльца, а у меня найдётся время и желание обучать его. Хорошо, что это будет не сам мистер Лукас Хонитандер. Хотя, наверное, так было бы невежливо говорить, ведь я его никогда не видел. Скажи, мамочка… ведь он, без сомнения, представительный собой мужчина?
— Более чем, — отвечает миссис Криспаркл. — Но голос у него ещё более представительный.
— Чем он сам?
— Чем кто бы то ни был еще.41
— Ага! Вот, значит, как… — раздумчиво говорит мистер Криспаркл, и так же раздумчиво заканчивает завтрак. Создаётся ощущение, что после этих слов матери яичница с беконом, гренки и китайский чай потеряли для него значительную часть своего вкуса.
С мистером Хонитандером — «профессором Благотворительности», как он отрекомендовался при первой же встрече — миссис Криспаркл познакомилась в Лондоне, в доме своей сестры. Вторая миссис Фарфоровая Пастушка, как две капли воды похожая на первую (так как они были близнецами, да и одевались тоже почти одинаково), была женою советника одной из столичных корпораций, и от избытка свободного времени (поскольку была бездетна) все свои силы отдавала делу благотворительности. Дело это было несложное: следовало сначала добыть подходящих сироток, а затем усиленно набивать им животы сладостями, а голову религиозной чепухой — вот и вся благотворительность, как её понимали обе Фарфоровые Пастушки. Сам же преподобный Септимус, слава богу, считал и считает иначе:
— Я думаю, мамочка, самое главное, чтобы этому молодому человеку было у нас хорошо. Потому что, если ему будет с нами хорошо, то и нам с ним никаких забот не будет. Я вспоминаю, мамочка, что как раз в эти дни у нашего хормейстера Джаспера гостит его племянник, молодой Эдвин Друд. Он очень милый и воспитанный юноша, а молодое тянется к молодому; поэтому я думаю, что было бы здорово пригласить его и мистера Джаспера к ужину. С нашими подопечными это будет четверо. Позовём ещё мисс Твинклтон и юную невесту мистера Друда, это будет шесть. Добавь ещё нас двоих, мамочка. Как ты полагаешь, восемь персон поместятся за столом?
— Девять было бы уже чересчур, — заметно нервничая, отвечает пожилая дама.
— Я же сказал, всего восемь.
— Ну хорошо, это мы ещё осилим, Септимус, дорогой мой. Но, пожалуйста, не приглашай больше никого.
На этом и порешили. После завтрака миссис Криспаркл отправляется в «Приют Монахинь» предупредить мисс Твинклтон о приезде новой ученицы и заодно пригласить директрису и двух юных леди в гости; а младший каноник усаживается писать в штаб-квартиру Благотворительного фонда письмо с инструкциями: как именно мистеру Невилу и мисс Елене лучше всего выехать из Лондона, чтобы вовремя поспеть к ужину.
В те времена в нашем городке ещё не было железнодорожной станции. При этом, некоторые горожане — и первым среди них был мистер Сапси, имевший долю в бизнесе дилижансов — утверждали, что такая станция нам и вовсе не нужна. Железнодорожная линия, связывающая Лондон и курорты Танбридж-Уэллса, проходила в стороне, миль за десять от Клойстергэма, поэтому все путешествующие вынуждены были сходить на неприметном полустанке посреди полей и уже оттуда добираться до города дилижансом.42
В назначенный час мистер Криспаркл ожидает прибытия гостей из Лондона у каретного сарая станции дилижансов, что расположен на задворках южной окраины Клойстергэма, в паре бросков камнем от знакомой уже нам ночлежки «Койка за два пенса». С некоторым опозданием на горизонте появляется небольшой омнибус, влекомый парой лошадей. На переднем сидении рядом с возницей, практически зажав того в угол скамьи своей массивной, почти квадратной, фигурой, восседает представительного вида господин с весьма недовольным лицом — определённо, это и есть профессор Благотворительности мистер Лукас Хонитандер. Когда карета останавливается, пассажир презрительно окидывает взглядом окрестные дома и небольшую группу встречающих.
— Это и есть Клойстергэм, что ли? — спрашивает он громоподобным голосом.
— Точно так, — полузадушенно говорит возница, пытаясь выбраться из-под придавившей его к поручням туши. — И я давно не был так рад увидеть его снова. Я уж и не надеялся.
— Тогда скажите вашему начальнику, что он должен сделать сиденье пошире! — гремит в ответ пассажир. — Это его моральный долг — заботиться об удобствах для ближних. Иначе эти ближние должны будут подать на него в суд и взыскать с него штраф — да такой, который его разорит!
Возница благоразумно воздерживается от спора; вместо этого он сползает с сиденья на землю и, охая и кряхтя, принимается разминать кости, пытаясь восстановить кровообращение в конечностях, слишком долго остававшихся зажатыми в неудобном положении этим требовательным пассажиром.
— Я что, на вас сидел, что ли? — интересуется тот.
— Немножко, — отвечает возница. — Так, совсем малость.
— Вот, возьмите эту брошюру, друг мой.
— Не хотелось бы показаться невежливым, мистер, — говорит возница, бросив беглый взгляд на брошюру, — но на кой она мне?
— Прочтите и сможете вступить в наше Общество.
— И что я с того получу?
— Братскую любовь! — с угрозой в голосе говорит пассажир.
— Благодарю покорно, — фыркает возница. — Я у мамы один, и мама говорит, что с неё и меня хватит. Не нужны мне никакие братья.
— Но вы со всех сторон окружены братьями, — гремит пассажир, постепенно распаляясь, — хотите вы того или нет! Например, я тоже ваш брат!
— Эй-эй, полегче! — говорит возница, уперев кулаки в бока, — Не берите на себя слишком много, мистер! А то, знаете ли, всякому терпению…
— Джо, дорогой мой, не забывайся, прошу тебя! — выходит вперед мистер Криспаркл, примиряюще поднимая руки. — Где же твоё гостеприимство? А Вы, сэр, я полагаю, мистер Хонитандер, не так ли?
— Это я, сэр.
— Меня зовут Криспаркл.
— А! Преподобный мистер Септимус! Рад познакомиться, сэр. Невил и Елена сидят внутри. А мне что-то захотелось подышать свежим воздухом. Засиделся, знаете ли, в конторе! Но вечером уже назад. Значит, Вы и есть преподобный Септимус Криспаркл? — говорит прибывший господин, осматривая младшего каноника с головы до ног критическим взглядом. — Я представлял Вас себе значительно старше!
— Я ещё наверстаю, сэр, — с легкой улыбкой ответствует мистер Криспаркл.
— Э-э… что? — таращится на него мистер Хонитандер.
— Нет, ничего. Просто неудачная шутка. Не обращайте внимания.
— Шутка, вот как! Шуток я не понимаю, сэр, — говорит мистер Хонитандер, почёсывая лоб. — Со мной шутить бестолку, да и опасно. Эй, да где они там застряли?! Невил, Елена, немедленно вылезайте! Мистер Криспаркл пришел с вами познакомиться!
Неожиданно красивый невысокий юноша и, под стать ему, очень симпатичная молодая девушка появляются из дилижанса: юноша придерживает рукой дверцу, помогая сестре спуститься по ступенькам.43 Лица у них очень смуглы; девушка красива какой-то особой, экзотической, почти цыганской красотой; волосы у обоих иссиня-чёрные, густые, цвета шкуры пантеры. Да и в движениях их ощущается что-то неукрощённое, дикое, пугливое и вместе с тем опасное — равно готовое как спасаться бегством, так и нападать и биться до последнего вздоха. И конечно невозможно с первого же взгляда не заметить их необычайную похожесть, почти идентичность, чрезмерную даже для близнецов, каковыми они, без сомнения, и являются. Таковы были первые впечатления мистера Криспаркла от его новых воспитанников.