Весло невесты. Побег второй, провинциальный. «Уйти, чтобы…»
Не знаю почему, но почему-то очень важно было выйти из дома рано. Чтобы было уже светло, но ещё рано. Хотя, конечно, классически побег принято совершать ночью. А у меня блажь какая-то — после рассвета и всё тут!
Благодаря будильнику утро побега началось вовремя. Не сказать, чтобы сборы были бодрыми. И слишком решительными они не были. Сборы были быстрыми. Вещей с собой брать почти не предполагалось. Во-первых, когда лирический герой или героиня обдумывают побег, они же рассуждают о высоком, а не о зубной щётке и тёплых вещах. Во-вторых, здесь моего почти ничего нет, всё — сплошь подарки. Что-то из подарков взять, а что-то оставить — окончательно обидеть человека их дарившего. Он ведь всё от души дарил. С любовью даже или может быть. Пришлось ради справедливости стукнуть себе по губам — конечно, с любовью.
Из «своего» нашла немного. Сумку выбрала попроще и побольше: чтобы формат А4 помещался. Почему именно так — не знаю, но знаю, что А4 должен входить обязательно — без А4 мне никак. Из вещей захватила несколько единиц белья, нижнего, разумеется. Трусы, показалось, могут стать важным моментом для начала новой жизни в чужом краю. Какую такую особую роль они должны были сыграть в жизни №3? Из сумки, с которой выходила вчера, вытряхнула всё содержимое в ту, что волею судьбы избрана сопровождать меня в странствиях провинциальных.
Если скажу, что даже не взглянула, что именно отправляется со мной в путь — ясно, что совру. Заглянула-таки в сумку: косметичка есть, кошелёк есть. Проверила присутствие в нём банковского пластика — выложила все, а попутно с ними и все дисконтные карточки выкинула на тумбочку. Вроде бы всё. Вру. Одну банковскую оставила. На ней была зарплата, которой раньше никогда не пользовалась. Пришло время. Присела на дорожку. Ну, все — пора. Окинула взглядом квартиру — куда доставал глаз. И увидела чашку. Чайную фарфоровую. С дурацким рисунком: жёлто-золотым и к тому же цветочным. Она меня всегда возмущала. Потому что бесила. Откуда взялась — не помню. Было смутное ощущение, что она была прихвачена впопыхах. Возможно, когда так же с пустой сумкой я уезжала из родного города. Хотя вру, тогда я уезжала даже без сумки.
Да, тогда я была идеалисткой, а сейчас — прагматик до мозга костей: о трусах подумала. Если без сумки, то чашку прихватить не могла. Тогда откуда она здесь? Купить такое безобразие я тоже не могла. Даже давно. И её мне не дарили — это точно. Разбираться времени не было. В общем, чашка упала в сумку — должны же быть в новой жизни и отрицательные эмоции тоже, так пусть они будут предсказуемы. Конфликт был исчерпан. Осталось решить вопрос с ключами. Оставить или забрать. Забрать или оставить. Не так. Вопрос звучал не так. Ключи — это возможность вернуться. До этого надо ещё дожить. Опять не то. Эту возможность надо ещё заслужить. Ближе к правде. Ключи тихо приземлились на тумбочку рядом с карточками.
Вроде бы всё? Уходить насовсем без тёплых вещей — не убедительно. Надо, конечно, налегке, но что-то из тёплого прихватить. Я окинула мысленно взглядом всё, что с октября по апрель является вещами первой необходимости. Второстепенного нет! Шуба — предмет первой необходимости. И вторая, и короткая тоже. И вторая короткая — без вопросов. Сапоги на каблуке — да. И каждый вид каблуков по-своему, но жизненно необходим. Сапоги без каблуков — как без них прожить? С октября по апрель. В категории «без каблуков» есть три жизненно необходимых модели и еще две модели «жизненно важных».
Вот этим минимумом «жизненно необходимого или всего лишь важного» и приходится как-то обходиться. А специальная зимняя сумка?! В количестве пяти штук?! Можно поседеть. Но из неподарков я нашла только один предмет. Единственной тёплой вещью, придающей солидности и серьёзности отъезду, оказался зонт. Он по-дурацки приехал с моей исторической Родины. Вот так же случайно тогда из всех вещей взяла зонт. Внезапный отъезд с малознакомым мужчиной мама ещё поняла, но почему из всех вещей с собой надо брать зонт — было уже выше её понимания. И она пошла пить валерьянку.
А зонт вот он: по-прежнему огромен и чёрен. Ручка всё так же изогнута, рыжа и деревянна. Кованый наконечник, как обычно, упирается в небо или в пол. «Золотое» кольцо готово в любой момент захватить края спиц. Оно думает, что самое главное, потому что блестит. Но, как большинство блестящих предметов, ошибается. Главные, как и в старые добрые времена, — пуговка, колечко и резинка. Маленькая черная пуговка с четырьмя дырочками. Она пришита на одном краю резинки, а на другом — маленькое кованое колечко. Резинка обычная бельевая, только черная и сделана в Англии. «Липучка» или кнопка — это не то. Настоящий зонт должен застегиваться на пуговку. С четырьмя дырочками. Пуговка должна быть пришита на одном конце резинки, а колечко — на другом. Только такой зонт считается правильным в моём ортодоксальном учении о зонтах.
«Пуговку» беру с собой. Однозначно. Тем более сейчас никому объяснять не нужно, что в этой «пуговке» такого жизненно необходимого. Появилось ощущение команды, и сборы пошли быстрее. Точнее, логично подошли к концу. Опираясь на зонт-трость, почти как Пётр I на известной картине, ещё раз обошла квартиру, обдумывая на ходу не столь великую, но столь же решительную и радикальную реформу. Завершила обход — круг замкнулся. В голове щёлкнуло: «Теперь точно — всё».
Выражение лица было — лучше бы его не было. Правда, обошлось без слёз. Уходила по сухому варианту. Но слёзы, возможно, даже украсили бы. Бывают такие моменты, когда слёзы красят. А слабо засмеяться сейчас, без перехода, с места в карьер? Раз-два-три. Не получилось. Дать себе вторую попытку? Наверное, лучше сразу третью, и закрыть эту тему. Я смотрела на себя в зеркале. Чем хороший портрет отличается от плохого? Художником — ответ неверный. Размером полотна — тоже мимо. Глаза — самое главное в портрете. Живые глаза — хороший портрет. Нарисованные — плохой. Из зеркала на меня смотрели глаза нарисованные. И не просто нарисованные. Они были очень плохо нарисованы.
— Рыжая, рыжая, рыжая, бесстыжая, — голос предпринял попытку подправить глаза, но понял, что не случилось, — какой от тебя толк, рыжая с плохо нарисованными глазами? Ни заплакать, ни засмеяться — ни на что ты не годишься! Уходи!
Обе части меня оказались на удивление солидарны и гордо, ничего не ответив, открыли дверь и закрыли с другой стороны. Точнее, просто захлопнули. И я ушла.
На дворе было начало седьмого утра. А я уже выходила из дома. Ещё позавчера, даже вчера! — подъём раньше десяти утра казался нарушением прав человека. Вообще этим утром пришлось вспомнить многое из основательно подзабытого. А точнее, из подзабытых нелюбовей. Например, метро. Моя «нелюбовь номер один». Сколько бы ни говорили, что метро — это очень удобно, я его не любила. Причём всегда. Может быть, не само метро, а то, что оно сжирало столько времени. Ещё не нравилось, что в метро так много всех. С детства не любила, когда вокруг чего-то или кого-то много. В метро много людей. Всегда. Поэтому я всегда не любила метро. Не любила, когда жила в своем родном городе. Не полюбила и когда переехала в столицу. Ещё, когда постоянно ездишь в метро, получаешь в награду такой же постоянный насморк. На все времена года. Просто — навсегда. До сих пор вспоминаю с «благодарностью» о метро своей юности, когда после первого глотка горячего чаю тянусь за носовым платком. Зимой и летом одним цветом — это? Носовой платок! Летом и зимой всегда со мной — это? Носовой платок!
Хотя почему именно «не любила», почему в прошедшем времени? Хочется сказать, что сейчас я не просто не люблю, а ненавижу многолюдность. Хочу, но не могу. Потому что не испытываю столь сильных эмоций. Вообще чувств не испытываю. Только вспоминаю их. Все реакции организма свелись к непереносимости, то есть к аллергии и насморку. Спасибо изобретателю одноразовых носовых платков. Он достоин нобелевской премии по литературе, ведь его изобретение связано с бумагой, в буквальном смысле поглощающей эмоции человеков.
Ещё одно воспоминание о моей «нелюбви за номером два» — вокзал. И эту нелюбовь я испытала давно. Как-то сразу поняла, что не люблю ездить поездом. Охотно верю, что кто-то действительно отдыхает и отсыпается в дороге. И что стук колёс очень кого-то успокаивает. Наверное, мне просто несколько раз не повезло с поездами. И я запомнила только странно сыроватое бельё, жуткую духоту и неопределённость: опасаться за свои шмотки или нет. Но поезд был необходимостью. Сначала поездки в гости к родне, потом — на учёбу и в командировки. Переехав в столицу, я ни разу никуда поездом не ездила. Только самолётом. И ко мне никто не приезжал поездом. Никто. Ко мне вообще никто не приезжал из моей первой жизни в родном городе.
Вокзал я не полюбила не только за поезда. Сам по себе он меня пугал. Всегда. Сгусток непонятной и чужой мне энергии — так я чувствовала вокзал. А видела — сами всё знаете. Беспризорники, бомжи, бомбилы — всё на вокзале казалось на букву «б». Помню страх, который охватывал при входе в здание вокзала и отпускал только в купе. И то отпускал не совсем.
И вот я снова вхожу в вокзал. В ближайший от моего дома. От моего уже бывшего дома. От моей второй жизни. Здесь всё изменилось — я про вокзал. Хотя именно на этом вокзале я никогда не была. Сравниваю с вокзалом из первой жизни — разница есть. И есть хорошая новость — страха нет. Есть интерес или, как минимум, любопытство.
Начинаю скользить глазами в поисках кассы. Натыкаюсь на газетный киоск, церковную лавку, сигареты-шоколадки, сумки, колготки. Сначала куплю билет, а потом прикину, сколько журналов и шоколадок надо брать.
В расписании-табло разобраться без «полбанки» невозможно. В кассе меня довольно тактично послали в окошко с именем «Справка». Внезапно вспомнила, что стиральная машина осталась с тремя килограммами белья и ненажатой кнопкой «пуск». Чувство долга как-то вдруг наполнило сердце и даже желудок. Даже желудок захотел домашней манной каши. И ноги готовы были показать, где здесь «выход». Но разброд и шатания остановил зонт. Он крепко упёрся кованой верхушкой в каменную плиту пола, и образовалась плоскость. Этой новой плоскости было перпендикулярно до манной каши и чувства долга. Локти легли на стойку, над которой красовалась надпись «Справка».
— Доброе утро, — улыбка на моём лице появилась спонтанно, а в окошечке на неё отреагировали недоумением.
Ярко-жёлтая блондинка пристально смотрела в монитор. Её карие глаза были накрашены так аккуратно и красиво, что доброта в них была бы избыточной. А контур красиво-красных губ улыбкой был бы непоправимо нарушен, поэтому, чтобы не извести красоту окончательно, девушка держалась и не улыбалась ни глазами, ни губами.
— Здравствуйте, — точку она ставила перед первой буквой, а не за последней.
— Мне нужна Ваша помощь, — улыбка на моём лице перешла в режим автономного автоматического сохранения, — нужно уехать в какой-нибудь маленький город часах в двадцати или чуть больше пути отсюда. И, желательно, ближайшим поездом.
— Шмелёв. Двадцать три часа в пути. Отправление поезда через пятьдесят минут, — она отвернулась и продолжила внимательно изучать монитор.
Серьёзная блондинка явно не собиралась больше со мной говорить. Я не стала её утруждать. Хотя очень хотелось дать ей совет, насчёт макияжа, разумеется, но удалось сдержаться и сказать универсальное и ни к чему не обязывающее, особенно в данной ситуации:
— Спасибо.
Всё-таки иногда правильно не решиться что-то сделать или сказать. Хотя все говорят о пользе решительности. Для здоровья в целом и для пищеварения в частности. Шутка. Про пищеварение, конечно.
Итак, город Шмелёв — цель наша. «Мохнатый шмел на душистый хмел» — так сказать, так сказать. Не споёт эту песню грузинский мальчик. Или просто я не услышу её в его исполнении, потому что у нас — Шмелёв. Целый день в пути: что будем читать? Деловая пресса — ноу, найн, нихт. Тогда что? А не спросить ли нам совета у профессионала? И мы с зонтом перешли к следующему окошку.
— Доброе утро, скажите, пожалуйста, что хорошо читается в поезде? — я надела улыбку, но уже поскромнее.
Женщина лет пятидесяти в очках, надёжно прячущих глаза, скромно улыбнулась в ответ.
— Странно, что спрашиваете, — голос был тих и интеллигентен.
— Почему? — мои брови сделали «домик».
— Потому что у науки нет ответов на интересующие Вас вопросы! — продавец журналов развела руками.
— Вы меня заинтриговали, честное слово. А у жизни есть?
— Вы меня тоже удивили, — женщина с доброй улыбкой пережила шок, что к ней обратились с вопросом не о цене, и задумалась, подняла глаза к потолку. Тоже сложила брови домиком. Под крышей родилась мысль, и она ею поделилась: — Возьмите то, что Вы любите читать, и что-нибудь, что обычно не читаете. Тогда приятные моменты будут Вам обеспечены в любом случае. И, возможно, даже приятные открытия.
— Неожиданно! Спасибо за совет. Тогда мне VOGUE, ESQUIRE и какие-нибудь кроссворды.
— В разгадывании кроссвордов есть своя прелесть, вот увидите!
— А Вы уверены, что именно кроссворды — экспериментальная часть покупки?
Улыбка стала мне ответом.
— Спасибо.
— Счастливого пути!
В соседнем киоске купила шоколадных конфет и батончиков. Уже пошла было на перрон, но вернулась к газетному киоску. Протянула чудесной моей собеседнице шоколадку.
— Это Вам, ещё раз спасибо за мудрый совет, — так приятно, когда спонтанно делаешь то, что сию минуту показалось важным. — Вкусеая, с миндалём.
— Что Вы! Ни к чему это! — чудесная продавщица прессы подняла руки, будто решила сдаваться.
— К чему, поверьте, — я положила шоколадку как можно ближе к ней, потому что было ясно: она хоть и сдаётся, но прямо сейчас ничего не возьмёт из моих рук.
— Спасибо, и храни Вас Бог, — она опустила руки, но ещё не взяла шоколадку. Интеллигентный человек отказывается до последнего и, даже оставшись наедине с собой, продолжает мучаться трудным для себя выбором. А не слишком интеллигентствующий прохожий забирает шоколадку, или занимает место в транспорте, или делает что-нибудь ещё, спасая интеллигента от муки выбирать. Поэтому я положила шоколадку дальше от рук проходящих мимо, чтобы больше шансов было у миндаля быть съеденным на пользу тонких структур интеллигентного мозга, а не просто вместо сахара.
Вторая попытка дойти до перрона. Опять остановка. Увидела перед собой иконы. Маленькие и большие. Много. Тут же в голове повторилась фраза «Храни Вас Бог!». И я опять не вышла из здания вокзала, а принялась внимательно изучать предложение церковной лавки.
— Скажите, а что это за кулон? — я показала на небольшой медальон, один из многих, издалека не отличимых друг от друга.
— Это ангел-хранитель, — женщина в платке, ещё более кроткая, чем те, что ходят в парандже, отвечала, не глядя на то, что я ей там показывала.
Хотелось пошутить, как-то вроде: «Прямо настоящий?». Но удалось задать вопрос более дурацкий:
— Серебро? — разницы особой — серебро или нет — не было, но надо о чём-то поговорить, пока я решу: можно ли купить ангела-хранителя.
— Серебро, конечно, — женщина пыталась говорить со мной на моём же языке, как она себе его представляла, и сохранять доброжелательность.
Сознание выхватило слово «конечно», и решение было принято.
— Вот кто мне сейчас нужнее всего. Будьте добры кулон и … — глаза скользили по витрине с цепочками.
— Цепочку? — женщина в платке уже протянула мне кулон и подставку с цепочками.
— Да, именно — браслет.
Глава 2. Разведка боем
Шмелёв — городок небольшой. Его размеры мне охарактеризовали так: «За сорок минут можно от края до края пройти». Здесь слишком хорошо заметна граница: где город ещё есть, а где его уже нет. Понять, когда заканчивается Москва или Питер, бывает крайне сложно. Только указатели помогают сориентироваться, что ты уже за пределами столиц. Здесь всё просто: там, где города уже нет, его нет совсем. Поле какое-то. Потом виден лес. А потом, сильно дальше, на холме или за рекой, или ещё дальше — маленькие домики с трубами. И окошки в них горят, как в старой песне: «Бьётся в тесной печурке огонь. Пам-пам-пам. За окошком снега да снега. Пам-пам-пам. До тебя мне дойти нелегко…» Дальше в песне что-то про нежизнь, но я настолько эгоистична, по крайней мере сейчас, что как Джульетта не смогу. Жизнь для меня гораздо больше любви. Больше любви Джульетты и Ромео. Больше меня самой — во что верится пока с трудом. Вот так я чувствовала себя по приезде в город с чёткими границами.
Кафешек оказалось мало. Ещё одно удивительное наблюдение. Так мало, что совсем нет. В эту пору поесть — мы о вечере не самом позднем — только в ресторане. Меня пустили. В ресторан. В джинсах и кепке. И тёмных очках. Интересно, женщину во мне хоть заметили? Чтобы не расстраиваться, уточнять ни у кого не стала. Стала осматриваться и думать. В непривычных обстоятельствах начало и течение мыслительного процесса ощущается физически.
Похоже, что меня приняли за чужую, за приезжую. Вопрос: «Что не так?» Надо просто посмотреть вокруг… Ясно. Здесь женщины в это время года и в эту пору суток не носят таких волос, таких сумок, весь этот мой европейский «кэжуал» — здесь ТАК вообще не носят… никогда. Конечно, чтобы это понять, вовсе не обязательно было переться в ресторан. Даже лучше было бы этого избежать, потому что в Шмелёве в ресторан ходят нарядными. В столице в ресторан об эту пору надевают вечерние платья, а здесь надевают что-то невыносимо нарядное. В первый вечер эта разница видна очень. Если вы не понимаете, чем нарядное отличается от вечернего, то вы — счастливый человек. И не надо вам ничего узнавать об их различиях. Живёте вы в столице или провинции — тоже не важно. Одинаково вам не надо об этом знать, потому что вы — одинаково счастливы. И не улучшайте конструкцию, как говорят.
Но! Всё-таки, про ресторан. В столице люди забыли, что бывают рестораны без рестораторов. Это хорошая форма амнезии, если амнезия бывает хорошей. В провинции можно изучать особенности ресторанного дела в России в период с после НЭПа и до перестройки. С научной точки зрения, можно собрать информацию бесценную. С житейской — особой приятности не найти, да и пользы, откровенно говоря, тоже.
В любом городе России, ещё с советских времен есть ресторан. Есть статус города — есть ресторан. Насколько населенный пункт на самом деле город — не важно. Если наткнулись на ресторан, то можно с уверенностью говорить, что попали в город.
Кафешки я не нашла, но увидела вывеску со знакомым до боли словом «Ресторан». Поскольку он был единственный отдельно стоящий — не при вокзале и не при доме культуры — то лучше всего его позиционировало не имя, а назначение — ресторан. Над названием никто не задумывался. Зачем? «Ресторан» — для шмелёвцев само по себе имя собственное. Это в столице всякие «Обломовы», а в Шмелёве всё строго, гордо и по делу — «Ресторан».
Интерьер зала концепта в себе не содержал. Он, как и название, отражал предназначение: столики со стульями, барная стойка с барными стульями, эстрада для музыкантов, арка на кухню и место для танцев. На столах были скатерти, наборы «соль-перец-салфетки» и пустые вазочки для цветов. И, конечно, между столиками чинно ходили официанты: молодой человек и две девушки.
Девушки ещё как-то иногда улыбались, а молодой человек играл неподдающегося. Он понимал, что является украшением и гордостью заведения, а потому старался не забывать о своём высоком предназначении и нести себя среди этих скатертей и пустых вазочек достойно, с высоко поднятой головой и серьёзным выражением лица, чтобы клиенты не расслаблялись. Иногда он смотрел на себя в зеркало, оценивал: достаточно ли серьёзно выражение его лица, — оставался доволен или добавлял серьёзности. Делал он это не зря: ему всегда оставляли хорошие чаевые, в отличие от девушек.
Девчонки тоже пытались время от времени серьёзничать, но на их чаевых это сказывалось в сторону уменьшения, поэтому от экспериментов они отказались и ближе к счёту начинали интенсивно улыбаться клиентам. Они всё время играли в одну и ту же игру: угадай, кто будет платить. Новенькие всегда проигрывали, а наработав стаж пару-тройку месяцев, начинали выигрывать. Просто все клиенты к этому моменту были изучены, как таблица умножения, равно как и даты активного отдыха шмелёвцев в ресторане. Поэтому счёт без наводящих вопросов приносили тому, кому надо, и получали свои законные чаевые. Не за улыбки, как думали они, а за понятливость, как объясняли своим дамам платёжеспособные клиенты.
Я присела за свободный столик. Официанты на противоположном конце зала оперативно провели производственное совещание и делегировали к моему столику молодого человека. Заведение решило с гордо поднятой головой принять гостью в бейсболке. Гарсон чинно подошёл и протянул мне меню.
— Добрый вечер, — интонации в его голосе не было.
— Добрый, — я сделала вид, что погрузилась в меню.
— Вы кого-то ожидаете? — гарсон начал разведывательную операцию, продолжая демонстрировать выправку по неотмененной команде «смирно».
— Как Вас зовут? — я предприняла молниеносную контратаку.
— Макс, а что? — контратака удалась — в его голосе прозвучал интерес.
— Отлично, Макс. Я буду ужинать одна, — закрыла меню и подняла глаза на Макса, — что Вы можете мне предложить из еды?
— Меню перед Вами, — он попытался вернуться в положение «смирно».
— Мне трудно читать — буквы не все ещё знаю, — не отпуская его лица своими глазами, — так что Вы можете мне предложить?
— Желаете мясо, птицу, рыбу? — Максу хотелось свериться с зеркалом — достаточно ли «одето» его лицо, но он не мог выскользнуть из-под моего взгляда и нервничал.
— Рыбу, — ради победы в этой «схватке» я даже перестала моргать.
— Салат? — он слегка изогнулся вбок, думая, что таким образом сможет выскочить.
— Да, — мой взгляд спокойно говорил, что фиг проскочишь.
Первый раунд остался за мной, потому что он попросил внеочередной перерыв:
— Я понял, сейчас всё принесу, — Макс, не поднимая на меня глаз, рванул на кухню.
Начала играть музыка. Показалось, что людей в ресторане много, хотя из десяти столиков заняты были всего пять. Публика, как и говорила, нарядная — это про женщин. У мужчин другой дресс-код: в основном без галстуков и в большинстве своем без пиджаков. Главное требование местного дресс-кода к мужчинам — наличие денег. А вот как меня такую, по местным меркам «облезлую», пустили — загадка. Значит, большим городом прёт за версту, а принадлежность к большому городу говорит о потенциальном наличии денег, что автоматически снимает проблему ненарядности и вопрос половой принадлежности.
Макс через минуту сервировал стол. Делал он это быстро и молча. Снова стремительно помчался на кухню, почти на ходу бросив:
— Минералку или напиток? — ухо как хобот слегка вытянулось, чтобы услышать ответ, только бы телу не задерживаться у столика.
— Минералку.
Ещё через минуту на столе стояла бутылка минералки и бокал, а Макса — и снова стремительно — след простыл. Ещё через пять минут он принёс салат и задержался на десять секунд:
— Это лучший салат из сегодняшнего меню.
— Спасибо, Макс, — медленно развернув салфетку, взялась за приборы. — Вы уже начинаете мне нравиться.
— Второе будет готово минут через тридцать. Сразу подавать?
— Сразу подавать — начинаете читать мои мысли.
Макс окончательно понял, что, будучи снобом, он ничего на мне не заработает и стал избавляться от «маски величия».
— Долго планируете здесь пробыть?
«Вот и заговорил как нормальный человек», — промелькнуло в голове.
— Ещё минут десять, Макс, и мы в Вас влюбимся.
— Вы — это кто? — он уже не удирал от стола как ошпаренный.
— Забавно, а «влюбимся» Вас не смущает?
— Я ж не президент, мы не на моей пресс-конференции, и Вы не из Владивостока, чтобы я засмущался. Надеюсь.
— На что?
— Что Вы не из Владивостока.
Скорость его адаптации к меняющимся обстоятельствам меня поразила.
— Отличный ответ. Так вот, если вино не разбавлять, то минут через десять нас будет уже двое. Мне очень нужна компания, Макс — не разбавляйте вино, плиз. Просто посчитайте за два бокала, а принесите один бокал вина и один стакан воды, не смешивая.