Весло невесты. Побег второй, провинциальный. «Уйти, чтобы…»
— Не понимаю, о чём Вы.
— Вот и прекрасно. Значит, договорились: бокал белого вина, а вода у меня уже есть.
Салат был почти съеден, когда опять заиграла музыка. Медленная. И громко. Какая именно звучала композиция, я не отразила. Расслабилась. Точно, что пел Челентано. Вдруг почувствовала, что на меня кто-то смотрит. Внимательно смотрит. И взгляд этот начинает приближаться. Подошёл довольно молодой и слегка подшофе человек.
— Разрешите на танец? — сказано было бодро.
Формального повода для отказа не нашлось. То, что свитер на нём никакой, штаны — барахло, а ботинки, блин… Простите, но комментировать дальше не буду, потому как это ещё по инерции автоматически включается внутренний калькулятор. Стиля.
— С удовольствием, — салфетка легла на стол.
И тишина. В смысле, разговор прекратился с началом танца. Музыка звучала хорошая — Челентано явно старался. «Танцует он не очень, не Челентано, мышцы как струны натянуты», — внутри молчать я не могла, поэтому паузу заполняла разговором с самой собой.
— Вы ждёте кого-то? — вопрос прозвучал на пике мышечного напряжения моего партнёра.
Про себя я успела только задать вопрос: «Имеет ли смысл врать?» Обдумать ответ не успела, потому что затягивать такое мышечное напряжение рядом с собой — просто опасно.
— Нет.
Ему сразу стало легче. И моей руке тоже.
— А зачем тогда здесь? — в его голосе неожиданно прозвучала нотка вызова.
Так обычно и бывает: мужчина хочет, чтобы женщина была свободна, а узнав, что она свободна, сразу начинает задаваться вопросом «почему». Искать причину-изъян, настораживаться и подозревать. Я уже начала жалеть, что сказала правду. Надо было его расслабить через разочарование.
— Ужинаю, — решила не дразнить зверя и дать нейтральный ответ.
— В ресторане?! — кроме удивления в его голосе послышалось ещё и разочарование, причём сильное.
— А что, разве сюда с иной целью приходят? — в моём голосе проскользнуло лёгкое раздражение. Я начала поглядывать — не несут ли мою рыбу.
— Ну, точно не ужинать, — кавалер даже и не думал замечать изменения в моём голосе. Он упивался несуразностью, как ему казалось, моих ответов.
— А зачем? — степень моего раздражения была усилена с квадрата до куба.
— Отметить, если повод есть, или сняться, — он будто рассуждал сам с собой, потом случайно посмотрел на меня и «запнулся» о мой взгляд. «Запнулся» так, что мысленно протер брюхом на скорости пол и врезался башкой в барную стойку, — извините, конечно, я не Вас имел в виду, в смысле, хотел сказать — познакомиться. Вы извините, пожалуйста.
Я настолько обалдела, что даже не прервала танец, а продолжала механически двигаться под музыку.
— Спасибо за предупреждение, что здесь есть не принято, — хотела ещё добавить «пару ласковых», но почему-то решила его не добивать и даже не долбить больше и почти миролюбиво продолжила, — своим поводом поделитесь.
— Получка у нас на комбинате, — он расплылся в широкой бесхитростной улыбке, как мальчик на утреннике.
Удивительно, какое действие оказывает на него слово «комбинат» — как рукой сняло все его подозрения. Жаль, что не знаю, кому подарить столь ценное наблюдение, самой-то мне оно, увы, без надобности.
— Потрясающий повод. Поздравляю, — уже очень хотелось к рыбе.
Слава Богу, музыка закончилась. Меня вернули столику. Рыбу еще не принесли. Кавалер удалился восвояси.
Иногда сильно жалею, что не курю. Вот сейчас бы эффектно так затянуться. Томно взглянуть. Сразу бы успокоилась. Не от сигареты, конечно. А от сознания того, как томно и красиво я затянулась. Так ведь не курю…
Рыба продолжала задерживаться. Опять предательски громко заиграла чудесная медленная песня. Челентано был в ударе. И опять ко мне направился во всей своей красе фабричный герой. Мне прёт. К гадалке не ходить — ангажируют второй танец подряд. Я не поняла, почему не отказала и во второй раз. Лениво что-то ему объяснять. Или было-таки приятно пусть и такое, но внимание. Я уже решила, что сразила его. Чем сразила, не успела сообразить, но что сразила наповал — к гадалке не ходить. Опять мы проживали минуту молчания. Кавалер определённо испытывал трудности с началом разговора. Первая фраза давалась ему каким-то немыслимым мышечным напряжением. Опять руку мне сдавили, и очень хотелось, чтобы кавалер что-нибудь, наконец, изрёк. И он выдал:
— От Вас так вкусно пахнет!
Вот и ответ — чем. Сразила… Смешно, конечно. Куда моему «кэжуалу» и зализанному хвосту против здешних бархата и локонов. И тут, на свой хребет, решила сострить:
— Спасибо. Это «Черутти 1881».
Кавалер мой напрягся, но не как обычно, в смысле перед первой фразой. Как-то по-другому напрягся. Неужели он в курсе, что эти духи уже давно вот так с гордостью не носят?
— Я же не спрашивал, сколько они стоят, — прозвучало испуганно и обиженно.
Я начала тихо смеяться. Тоже мне, продвинутый кавалер. Он, бедный, совсем перестал понимать, что происходит. Даже остановился. Я тоже больше не могла продолжать изображать танец.
— Духи так называются — «Черутти 1881». Извините. И спасибо за танец.
— А-а-а…
Что там было после длинного «а», слушать не стала и без провожатого дошла до своего столика. Макс тут же принёс рыбу.
— Урод… — сказала сама себе тихо и без злости, но с остатками раздражения.
— Что Вы сказали? — Макс явно уловил нотки раздражения, но не понял, к чему они относились.
— Уроды, говорю, они такие, как Паша, — говорила я громко и внятно, в упор глядя на Макса, — только страшные. Рекламу помните?
— Нет, — Макс хихикнул.
— А я вдруг вспомнила, — глотнула вина, — хорошее вино, спасибо.
— Белое, как просили. Приятного аппетита, — Макс удалился, почему-то продолжая похихикивать.
Рыба оказалась вполне ничего себе, съедобная. Кофе тоже славный. Комбинатовский кавалер попытался ещё раз за чем-то подкатить, но, наткнувшись на взгляд, получил нокаут и вернулся за свой столик. Пришлось попросить ещё бокал вина и опять процитировать рекламу про «уродов и Пашу». Макс уже не хихикнул, а хохотнул.
— Что с Вами, молодой человек? Странно реагируете — извольте объясниться.
— Потом, пожалуйста, — Макс даже как-то засмущался, — это я так, потом, в общем.
Пришло насыщение, и потянуло в сон. Макс принёс счёт. Я положила денежку. Он протянул руку к папочке, но я сыграла на опережение и прижала папочку ладонью к столу.
— Нуте-с, молодой человек, извольте удовлетворить любопытство дамы: почему «уроды и Паша» Вас так смешат?
Макс опять хохотнул.
— Понимаете, меня на самом деле не Макс зовут, — неМакс улыбался.
— А как? — вопрос тупой, но я искренне в тот момент не догоняла, что к чему.
— Меня по правде Паша зовут, — экс-Макс заулыбался ещё шире.
Я протянула ему папку с денежкой:
— Там без сдачи, — в тоне моём не было реакции на то, что неМакс только что сказал.
— Спасибо.
Я поманила его пальцем. Макс-Паша наклонился и услышал:
— И всё-таки я настаиваю: уроды — они такие, как Паша, только страшные, — дальше говорить было трудно, потому что невозможно бесконечно сдерживать смех.
Тихо похохатывая, мы распрощались с Максом-Пашей. Так у меня появился второй хороший знакомый в Шмелёве. Совсем не плохо для одного дня.
Внешнее
Следующий день был потрачен на перерождение. Внешнее. На выходе из парикмахерской настроение стало чудесным. Давно меня так не уродовали — тем лучше. С практической точки зрения. Теперь я стопроцентно сливаюсь с толпой. Пока не открою рот, правда. Есть ещё над чем поработать. В вербальном плане.
Обменяв одну стодолларовую купюру на много денег, я купила себе гардероб. Весь. И прониклась окончательно: здесь — рай. Ещё купила газету. Надо бы завтра-послезавтра начать прицениваться к жилью и к работе. Кстати, ещё о гардеробе. Часа три ушло на отработку одного ценного навыка. Не «зависать» над выбором. Заходить в магазин, взглядом «выцеплять» нужную вещь, примерять на соответствие размера и брать. За эти же три часа, можно сказать, чудом излечилась от застарелой болезни — регулярного шопинга. В этом отношении магазины Шмелёва лечебнее минеральных вод европейских курортов. А всё почему? А всё потому, что здесь шопинг теряет всякий смысл. Бывают такие магазины, которые как музеи. Не потому, что в них всё дорого. А потому, что вывеска «Одежда» есть, а одежды, в понимании жителя мегаполиса, там нет. Устав от трёхчасового выбора, когда выбирать не из чего, понимаешь, что освоила самый трудный вид выбирания. В столице мы избалованы совпадением шрифтов на страницах глянца и на этикетках в магазинах. А здесь с журналами ходить бесполезно. В каждом магазине свой шрифт.
Вот, например, вещица с именем знакомым, но шрифт, которым имя бренда написано, я не знаю. Берём кофточку от «Шанель». Так отвратительно «Шанель» сидела на мне только в раннем студенчестве. Когда отдыхали в маленькой турецкой деревне. Тогда две сотни долларов составляли бюджет на весь отпуск. А так хотелось «шанели» или «дольче-габбаны»! А если честно, то сразу и обеих. Нестерпимо хотелось. И поэтому странность шрифтов я старалась не замечать. Какое это было счастье — так сильно чего-то хотеть. Помню, мерила-мерила, но так и не купила ту «Шанель» — очень уж она была страшная. А сейчас купила, именно потому, что она была такая страшная. Очень уже хотелось укрепить имидж, созданный парикмахером.
Вернулась в гостиницу. У меня попросили документы — не признали. Сочувственно смотрели, когда сличали меня с фоткой на паспорте. Ура! Значит, всё получилось. Только в ресторан теперь одну и без бархатного платья не пустят. Ну, и ладно. Буду питаться дома. Буду варить кофе. И чай буду варить. И делать бутерброд с маслом. Буду обязательно. Только дома у меня пока нет. Значит, прессу на предмет жилья будем изучать не завтра-послезавтра, а сейчас.
Так-с, к местной прессе так к местной прессе. Открыла страницу со скудным количеством объявлений про жильё и присвистнула. Судя по предложениям, здесь точно рай: цены на жильё сказочно низкие. Только сейчас я поняла, что такое «сказочный»! Вот ведь, надо не принцессой-красавицей стать, а облезлой бомжеватой кошкой, чтобы попасть в сказку. Как интересно всё-таки жить. Может, сразу купить? Это всего-то пара месяцев хорошей работы в Москве. Мне бы одной моей, ну, не моей, а подаренной мне банковской карточки хватило. И ещё бы на зимний гардероб осталось. Может, сгонять за пластиком? В Москву? Но, почему-то, нет. И меня там нет, не будем. Не будем рассуждать как инвестор, пока таковым не стала. Будем жить в предложенных обстоятельствах. То есть без пластика.
Что мне нужно? Квартира. Однокомнатная. Чтобы была кровать, ванна и плита — варить кофе. А соседи или хозяйка? Нет. Только чтобы «без никто». Ещё желательно в центре города и с хорошим видом из окна. Это в больших городах все стремятся поселиться за городом, а жить в центре считают проклятием. В центре Шмелёва дышится как в лесу. Двадцать минут ходьбы до любого края города. Чудесно. Будем искать вариант именно в центре.
Стоп. Кто-то мне про квартиру в Шмелёве уже говорил. Кто-то что-то говорил… И тут случайно посмотрела в зеркало — картина «Приплыли». Какой великолепный ужас!
Показалось, что даже рост и фигура изменились. Стала как-то выше. Или просто штанишки на мне слишком мешковатые и короткие. За прибавку к росту штанишки поглотили задницу. Она и так была не весть какой великой, но была. Дальше — больше. В кофточке безвозвратно потерялись талия с бюстом. Считать ли их невосполнимыми потерями? Короткая стрижка добавила шее несколько сантиметров. Хорошо это или плохо? Критерии красоты сильно изменились. Ответить сейчас про хорошо или плохо — сложно. Надо в новом имидже пожить день-другой, тогда всё и прояснится. Как трактовать новые углы и прямые линии. Минус каблуки — плюс один угол. Минус задница. И грудь с талией — плюс прямые линии в фас и профиль. На что-то это похоже: то ли Гаврош, то ли кубизм. Всё блёкло, и только блестят глаза из-под дурацкой, но по-прежнему рыжей чёлки.
Чёлку мне сделали почти ровную, как и остальные линии стрижки. Почти стрижки. То ли от моей почти стрижки, то ли от болотного цвета костюмчика глаза очень уж позеленели. Они и раньше, конечно, были не голубыми и не карими. Но такой зелени на лице не было давно. Если бы осмотр начала не с обуви, то ниже глаз опуститься бы не смогла. Потом смогла, позже, но не сразу. И зелень весьма облагораживает новоявленные углы и прямые. Благородный американский налёт появляется в облике.
— Так сходят с ума. Стоять и любоваться своими же глазами. Радоваться почти лохмотьям и умиляться, как похорошели глаза, — бред. «Полный бред», — моё в общем-то слабое «я», но с сильным критическим началом, не могло смолчать.
— Ну и что! Перед просветлением помрачение — обычное дело. И потом, лучше уж замечать, какие у тебя прекрасные глаза, чем не замечать этого, — сильное «я» особо не собиралось спорить, чувствуя свою правоту.
Чтобы девчонки не поругались на ровном месте, почти силой оттащила себя от зеркала. На чём нас прервало зеркало? Важнее моих прекрасных глаз, конечно, ничего нет, но это было что-то не столь значимое, но и не совсем бессмысленное… Что же, кто же… Квартира! И говорил мне про неё Пётр Петрович. Как всё-таки активизируются умственные процессы, когда возвращается блеск глаз. Чем ярче женщина смотрит, тем лучше она думает. По крайней мере, с памятью у неё становится лучше — это точно.
Нашла бумажку с номером ПП. Он взял трубку буквально сразу:
— Слушаю, дорогая гостья.
— Добрый день, Пётр Петрович, Вы про квартиру что-то говорили — вот, созрела. Поможете?
— Быстро созрела, пиши телефон: 5 — 12 — 25.
— А дальше?
— Что дальше?
— Мне кажется, цифр мало.
— В самый раз, хозяйку зовут Алевтина Александровна, записала?
— Спасибо, Петр Петрович, Вы — настоящий, — хотелось сказать Петровичу что-то доброе.
— Вот только давай без волшебников, Ярослава Львовна, — Петрович бурчал, но был явно доволен.
— Ну, какой Вы волшебник! Волшебник — как-то буднично. Вы, — какое-то слово вертелось на языке, но никак не говорилось, — Вы, Петр Петрович, летний Дед Мороз! Вот Вы кто! Ну, вот, например, в «Огниве». Волшебник — это кто? Ему что говорят? Хочу принцессу прямо сейчас, хочу денег тоже сейчас, хочу отгадать загадки и изменить решение суда тоже срочно — это же проза! Никаких чудес на самом деле от волшебников сейчас не ждут. А Дед Мороз — всегда праздник и подарки. Потому что раз в год. И только зимой. А Вы — исключительный Дед Мороз. Возможно, даже круглогодичный. Пока точно сказать не могу, но то, что летний — точно!
— Ну, лиса! — Петрович млел. — Любого заговоришь и уговоришь.
— Ну, совсем чуть-чуть, вот совсем чуть-чуть, честное слово! И только на хорошее.
Ну надо же! Это я опять о своём. Как всё-таки возвращение блеска глазам активизирует умственную деятельность! Придумать такое чудесное имя Петровичу — с менее зелёными и блестящими глазами было бы невозможно. А тут — пожалуйста! Надо изобрести какое-то средство для ухода за блеском глаз, на манер зубной пасты. Пришлось опять подмигнуть второй, имитирующей слабость, скрупулёзной «я», чтобы пометила где-нибудь: «Средство для поддержания блеска в глазах. Для женщин. Изобрести. Не забыть!»
Хозяйка
Когда один говорит «хозяин» и делает паузу, то другой обычно продолжает «жизни». Привыкли или просто хочется говорить вместе эти слова: «хозяин жизни». Со словом «хозяйка» история обычно выходит другая. Если Вы скажете кому угодно «хозяйка» и многозначительно замолчите, и даже если будете вращать глазами, никто не скажет «жизни». Скажут «дома», «квартиры». Могут сказать «ушла» или «хорошая», но «хозяйка жизни» — никому в голову не придёт связать эти слова. Почему? То ли «хозяйки» такие, то ли «жизнь». Есть ещё вариант, что устойчивость словосочетаний в русском языке повышенная. Не реагирует оперативно на изменения в жизни. Шмелёвским реалиям устойчивость словосочетаний не противоречит. Совсем. «Хозяев жизни» в здешней природе не водится вовсе, а вот «хозяйки квартир» встречаются. И даже хозяйки хороших квартир редко, но попадаются на пути.
Рекомендованная Петровичем хозяйка квартиры явно ждала моего звонка. Алевтина Александровна извиняющимся голосом хотела назвать сумму, а получилось у неё спросить и замереть. Чувствовалось, что она всё ещё не верит в возможность чуда — удачу сдать квартиру. Своё «предложение» она давно считала «риторическим», и надежды услышать что-то, кроме «спасибо», у неё не было. Уже не было. Получить СТОЛЬКО денег, нет, не так — получать столько денег и регулярно — запредельное желание по здешним меркам. Да-да, в каждом раю свои лимиты.
— Хорошо, я сейчас подъеду, — поняла, что сказала что-то не то или не точно, — подойду, я хотела сказать.
— Правда? — Алевтина Александровна не верила своему счастью.
Через пятнадцать минут я подходила к её дому. По дороге, глядя на все здания, думала: хотела бы я здесь жить? Взглянув на дом Алевтины Александровны, сказала себе: именно здесь я хочу жить. Трехэтажный дом. С лепными украшениями и коваными балконами. Он был необычного асфальтового цвета. Выглядело строго и благородно. И снаружи было видно, насколько высокие потолки внутри.
Алевтина Александровна встречала меня на улице. Милая женщина лет шестидесяти. Волосы цвета регулярной в течение лет тридцати окраски хной собраны в пучок. Брови выщипаны до едва заметной ниточки. Вневременное удивление застыло в них. Ресницы не тронуты тушью, потому что она строго придерживалась правила: акцент либо на глаза, либо на губы. Выбор был сделан в пользу губ — буйно красные, тщательно прорисованные, как и брови. Ещё меня впечатлили аккуратные гипюровые рюшечки у шеи. Невысокий рост и нетипичная для провинциальных дам в таком возрасте стройная фигура. Что ещё? Была в ней некая странность. Конкретнее сказать сразу было трудно. Не во внешности — тут всё очень по-шмелёвски. Странность проявлялась в её манере говорить и двигаться. Она как-то слишком чутко чувствовала, что хочет собеседник, и старалась угодить. Мне в тот момент совсем не хотелось разговаривать, и она молчала. Я была ей так благодарна за молчание. И понимание. Хотя самой Алевтине Александровне очень хотелось поговорить. Когда поднялись на второй этаж, я пересилила своё настроение и спросила:
— Алевтина Александровна, можно ли будет похозяйничать в квартире? Переделать что-то, вещи переставить или вообще убрать подальше какие-то предметы?
— Конечно! Я почти ничего не трогала после смерти мамы. Всё, что было мне дорого, я забрала в свою квартиру, поэтому можете смело хозяйничать.
— А когда умерла Ваша мама? — обстоятельство смерти меня озадачило.
— Полгода назад, — Алевтина Александровна будто прочитала беспокойство в моих глазах, — не волнуйтесь, она умерла в больнице.
— Извините, Алевтина Александровна.
— Ничего-ничего, я понимаю, мне бы тоже это не понравилось, — она доставала ключи от входной двери, — я сильно скучаю, мы были так привязаны друг к другу, поскольку своей семьи у меня не сложилось.
Теперь стало ясно, что удивляло в Алевтине Александровне — повышенная дочкость. Так, конечно, не говорят, но она слишком долго была дочкой. Точнее, она всю жизнь была только дочкой и больше никем, вот откуда это её умение ловить чужие желания и привычка подчиняться и соглашаться. В ней категорически не было собственного «я», всё только отражённое.
— Спасибо за доверие, — успела сказать я, пока хозяйка открывала дверь.
Разговор на этом прервался. Мы вошли в квартиру номер двадцать. Сразу в прихожей я отдала хозяйке деньги за месяц вперёд и попросила ключи. Алевтина Александровна не поняла, что произошло, но спросить не решилась. Просто это была моя квартира. Точнее, это будет моя квартира через несколько дней, как только я сделаю в ней ремонт. Алевтине Александровне я сказала, что обязательно зайду к ней на днях, и мы получше познакомимся. Она ушла. А я осталась.
Сразу из коридора от входной двери был виден балкон. И площадь вся в солнце. И голуби. И маленькая девочка что-то собирала или рисовала на асфальте. Просто, светло и очень трогательно. Всё соответствовало моему настроению.
И даже показалось, что захотелось секса. Точно захотелось. Какой-то стремительный восторг пронёсся по телу. Только так быстро прошёл, слишком быстро, но зацепить успел. И удивить. И стало жаль, что только показалось. Хотя и такая малость — уже хорошо. Пусть очень короткая, но здоровая воля организма. Это значит, что организм потихоньку просыпается!
Возможно, если бы квартира лучше сохранилась, то и желание длилось бы дольше. Потому что, кроме вида из окна, всё остальное можно охарактеризовать одним словом — загажено. Извините за прямоту. Когда ты сам «заэто самое» свою квартиру, то так остро и в лоб всё не воспринимаешь. А тут. Когда кто-то до тебя и за тебя, а тебе здесь жить — обидно очень. И выражения выбирать не хочется.
Пол во всей квартире кто-то нещадно устлал коврами, ковриками и дорожками. Пока перечисляла, успела свернуть одну дорожку. Назвать их все хотелось «ковришками», потому что на ковры они давно не тянули. Эти «ковришки» не сочетались ни по цвету, ни по орнаменту, ни по размерам, ни по форме. Никак. Именно поэтому, наверное, они жили все вместе, долго и вполне счастливо. Рассуждая, я методично сворачивала ковры, готовя их к эвакуации. Как там «бухгалтеры» от спецназа считают? «Минус один, минус два, минус три, ещё три минуса — чисто».
Освободив пол, принялась за другие горизонтальные и вертикальные поверхности. В доме не было ни одного свободного сантиметра. Кругом — множество утвари. Половник, ситечко, сито и дуршлаг — их было несколько комплектов на кухне и пара комплектов на балконе. На балконе они висели на двух соседних крючках. Причём ситечко и дуршлаг висели на одном крючке с хлопушкой для ковров. Ещё обнаружились два совершенно одинаковых пылесоса «Урал». Один прятался в шкафу. Другой стоял рядом со шкафом. Видимо, на стрёме. Оба пылесоса оказались сломанными, поэтому без раздумий стали кандидатами на выселение.
Взгляд поднимался всё выше, перешёл на потолок и замер. Не поверила, что такое бывает. Заглянула в комнату, потом на кухню, потом в ванную и в туалет. Везде «пластиковые» или «пенопластовые» плитки. Смотришь на потолок, а видишь пол. Любовь к плиткам, как и к половникам, не знала границ, поэтому они были не только на потолке, но и на стенах тоже. Например, на кухне. Свет на кухне включался в шкафу. Это обстоятельство повергло меня в продолжительный шок. Я села на табуретку и уставилась на открытый шкаф, в котором красовался выключатель. Смотрела как заворожённая на выключатель в шкафу и заметила какое-то движение.
В углу за шкафчиком жил паучок. Довольно крупная особь. Он сплёл плотную паутину и вообще выглядел весьма бодрым. Как ко всему этому относиться? Шкафчик можно выбросить, тогда выключатель окажется на свободе. Теперь паучок. Вообще, паучок — это плохо или не так однозначно?
Паучок, в принципе, это почти косиножка. А косиножка — это, всем известно с детства, к письмам. Писем мне ждать не приходится, но могут же быть в моей жизни новости, известия, вообще какая-то информация. Новая информация. Она мне нужна? Конечно, к новой стрижке мне нужна новая информация. Только бы не такая ужасающе прекрасная. Получается, паучок в хозяйстве мне необходим. Но надо что-то для него придумать на время ремонта.
Не уверена, что удастся быстро научить его держать кисть и молоток. Хотя конечностей у него как у индийского бога. Но много конечностей — не всегда полезно для хозяйства. Надо его куда-то временно поместить, чтобы потом предложить место в новом интерьере.
Поместим его, пожалуй, в хлебницу. Она мне как хлебница не нужна. Пройдёт немало времени, прежде чем я начну ходить по утрам в булочную и покупать хлеба на несколько дней. И хранить его в хлебнице. Сил выбросить её сегодня уже нет. Устала бороться с коврами. Держать пустую хлебницу — плохо. Переведём хлебницу из склада в жилое помещение для паучка. И дадим ему имя, например, Ка. Паучок Ка — звучит? Звучит. Почти как удав в «Маугли». Только удав большой и поэтому у него в имени две «а», а у моего маленького паучка будет одна «а». Имя позитивное, значит, новости должны приходить хорошие.