Ликующий на небосклоне
— А у него есть на левом плече кобра?
— Да. Он по праву заслужил этот тавр. Аменнеф уже в юности достиг высокого сана среди жречества Амуна. Его воспитывал и обучал сам Себхотп. Но прошу тебя, не говори ни с кем об Аменнефе до лучших времен.
Мерцающие звёзды начинали тускнеть, предупреждая скорый рассвет, а светильники в доме наместника города Маамона всё ещё горели.
***
На следующий день к дому Неба подплыли роскошные носилки. Писец с широким золотым ожерельем на плечах постучал в дверь и сказал рисуту, что сама солнцеликая правительница Тейе прислала носилки для сына Куши — Хеви. Живущая истиной желает видеть его у себя в Доме Ликования.
Срочно послали за брадобреем и художником по лицам. Через час Хеви, в полном сиянии — разукрашенный и одетый по последней моде в тонкую одежду, уложенную мелкими складками, в завитом парике, — был усажен в носилки. Восемь крепких слуг подняли носилки на плечи. Амени разрешили сопровождать отца. Юноша нёс опахало из страусовых перьев над головой наместника Куши и его сандалии.
Процессия прошествовала по улице к Большому Дому правителей. За стройными рядами финиковых пальм показались высокие стены с квадратными выступами ложных башен. Высокие створки золотых ворот распахнулись настежь. Крепкие смуглые слуги держали на поводках огрызающихся пятнистых гепардов.
За воротами открылся широкий, мощённый белыми плитами двор. Базальтовые статуи лежащих баранов с позолоченными рогами образовывали аллею, ведущую к деревянному двухэтажному дворцу. Круглые колонны перед входом напоминали связки тростника, обвитые золотой лентой. Всюду на фасаде — резные украшения, всюду сверкало золото. Глазам становилось больно смотреть.
Слуги опустили носилки. Хеви надел сандалии. Резные двери растворились. Наместника встретил старик с надменным лицом и строгим взглядом.
— Пусть будут годы твои долгие и силы бесконечные, почтенный Хойе! — поздоровался Хеви.
Старик в ответ поднял сморщенную трясущуюся ладонь.
— Да сохранит тебя Йот, — проскрипел он. — Правительница ожидает сына Куши.
Когда Хеви взошёл по лестнице, старик выдавил подобие улыбки и тихо сказал:
— Солнцеликая плохо слышит, но не вздумай показывать вид, что заметил её слабость.
— Как скажешь, — смиренно согласился Хеви.
— Ты всегда был послушным и внимательным, — теперь уже откровенно улыбнулся Хойе. — Как же давно ты не появлялся в нашем городе! — Его взгляд остановился на Амени. Седые кустистые брови удивлённо поползли вверх. — Твой сын?
— Старший, — представил Хеви.
— Если б я встретил его вечером на улице, то подумал бы, что Ка твоего отца отпросилась из Дуата и решила навестить родной город. Всемогущий Йот, как же он похож на мудрейшего Себхотпа!
Вслед за стариком Хеви и Амени очутились в прохладном тёмном колонном зале. Приятно пахло ладаном. Посреди зала, в окружении каменных ваз с охапками свежих цветов, на деревянном резном троне восседала сама правительница. За её спиной перешёптывались немногочисленные старые вельможи. Всевозможные мази и бальзамы не смогли сохранить молодость божественному лицу повелительницы, но всё же она выглядела свежо. Парик казался великоват для её головы. Обруч из белого золота с головами кобры и коршуна сверкал на высоком смуглом челе. Широкое ожерелье из множества нитей стеклянных бус, бирюзы, золотых и серебряных пластинок покрывало высохшие плечи и впалую грудь.
— Он прибыл, солнцеликая! — поклонился Хойя и указал на Хеви.
Наместник Куши с сыном опустились на колени. Хеви торжественно произнёс:
— Хвала двойнику твоему, владычица Обеих Земель, освещающая Обе Земли красотой своею, мать правителя, жена правителя великая Тейе, владычица жизни доброй, в приобщении к радости, живущая истиной.
— Пусть Амун всегда будет рядом с тобой, — ответила старая правительница надтреснутым, но сильным голосом.
— Не Амун, а Йот, — громко шепнул ей на ухо домоправитель Хойя.
— Опять ты смеешь меня учить, — недовольно отмахнулась Тейе. — Если всевышний един, какая разница, как его кличут?
— Воля твоя, — покорно поклонился Хойя.
— Встань, Хеви, и подойди ко мне, — приказала правительница. — Глаза мои плохо видят. Я помню тебя юношей, когда ты увивался за маленькой Нефре. А она краснела от счастья, завидев тебя.
— Солнцеликая, ты говоришь о супруге нынешнего правителя, — вновь осмелился осторожно заметить Хойя.
— Я знаю без тебя, — поставила его на место Тейе. — Однако правитель Нахарины присылает послов ко мне, а не к Нефре. Кушиты чтят меня как их божественную заступницу. А супругу Эхнэйота они даже в молитвах не упоминают.
— Ты назвала правителя по имени, — опять вздохнул Хойя.
— Я могу, ибо устами моими говорит Амун, — раздражённо ответила правительница.
Хойя хотел её поправить: не Амун, а Йот. Но грозная Тейе метнула в его сторону огненный взгляд, и домоправитель не посмел в этот раз ей перечить.
— Наслышана, как тяжело тебе приходится в Куши, — продолжала Тейе, обращаясь к Хеви. — Ох уж эти неугомонные нехсиу! Я сама родом из земель Вават и знаю о коварстве этих чернокожих дикарей.
— Бухен стоит, Великая, — заверил её Хеви. — Я привёз тебе в подарок котят чёрной пантеры.
Слуги внесли деревянные клетки, в которых шипели и извивались зверёныши пантер.
— Обожаю этих кошек, — поблагодарила его правительница.
Она ещё долго расспрашивала Хеви про жизнь в Куши и в Вават. Её интересовало всё, что творилось у первого порога — на её старой родине. Когда же Хойя ввёл в зал супругу наместника, Нефтис, правительница Тейе совсем расчувствовалась. Слёзы потекли по её морщинистому лицу. Большие губы задрожали. Она потребовала, чтобы Нефтис после посещения столицы — Горизонта Йота осталась у неё в Доме Ликования хотя бы до следующего разлива или вообще поселилась во дворце, пока солнцеликая правительница не уйдет на Запад.
Наместник Куши и его супруга получили высшее соизволение присутствовать на обеде божественной повелительницы. Подавали чечевичную похлёбку с зеленью. Из напитков — слабое вино, разбавленное водой. После обеда Нефтис осталась с правительницей. Тейе о многом надо было расспросить Нефтис. Пожаловаться на старость и на плохих слуг. Хеви она отпустила, и он решил показать сыну город.
Они бродили по чистым белым улочкам. Хеви вздыхал, вспоминая своё детство, показывал знакомые места и рассказывал забавные истории, которые приключились с ним и его друзьями. Они побывали возле величественного храма Амуна. Нынче храм пришёл в запустение. Раньше перед его высоченными пилонами кипела жизнь. Сотни паломников со всех уголков мира стекались сюда на богослужения. Каждая семья мечтала отдать своего сына в обучение мудрейшим жрецам. Сотни писцов сновали с надменным видом, неся под мышкой свитки папируса, а в руках — мешочки с чернилами и тонкие кисточки. Но теперь только ветер гулял среди массивных колонн, а песок покрывал гранитные ступени жёлто‑серым налётом.
Они вошли в храм. Цветные рельефы украшали круглые колонны и стены. Ровные ряды иероглифов хранили память о значимых событиях в жизни страны.
— Здесь вся наша история, — сказал Хеви, нежно поглаживая надписи. — Это не просто храм, это большая каменная книга. В его стенах обитает великий дух Кемет — дух нашей страны. Вон там, в картинках, описана жизнь богов. А вот это — история первых правителей. Здесь отмечали все разливы Хапи и фиксировали, сколько собрали урожая в каждый год. Вон, видишь, — это описание великих походов.
Глаза Хеви горели детским счастьем.
— Зачем же правитель хочет его разрушить? — удивился Амени.
Хеви тут же помрачнел.
— Он не сможет этого сделать. Никто не в силах разрушить Ипетсут.
За колонным залом шла открытая галерея, ярко освещённая солнцем. Отполированные гранитные обелиски правительницы Мааткара Хенеметамон Хатшепсут и Аахеперенра Тутмоса как будто изнутри светились металлическим голубоватым блеском. По обеим сторонам галереи внимательно наблюдали за людьми статуи Осириса.
Отец и сын направились к священному озеру Амуна. Возле водоёма они отдохнули в тени акаций. Вода в озере оказалась прозрачной, несмотря на то что его давно не чистили. На хрустальной глади покачивались большие распустившиеся цветы нежных лотосов.
— По преданию, над этим озером впервые прозвучал голос Амуна, — вспомнил Хеви древнее предание.
— Что же произнёс всевышний? — поинтересовался Амени.
— Это великая тайна. Она открывается только посвящённым жрецам, когда они вопрошают: «О владыка небесных сфер, начало всякой жизни, обитающий во мраке! Ты, тяготеющий над самим собою тайною, которую носишь в себе, поведай нам эту великую тайну бытия». Причём каждому тайна открывалась по‑своему.
Отдохнув, они прошли по длинной аллее молчаливых сфинксов к пилонам храма Хонсу. Львы с человеческими головами размышляли о вечности, задумчиво глядя куда‑то вдаль, поверх голов глупых людей.
Амени затаил дыхание, когда отец привёл его к святилищу правительницы Мааткара Хенеметамон Хатшепсут. Вырубленный прямо в скалах, заупокойный храм завораживал своей строгостью и величием. Знаменитый строитель Сенмут придал храму форму лестницы. Но, несмотря на массивные квадратные колонны и мощные перекрытия, храм казался воздушным, лёгким. Лежащие каменные львицы с головами грозной правительницы провожали их к широкому пандусу, поднимавшемуся двумя уступами к покоям усопшей великой женщины, ставшей богиней. Они преклонили колени перед наосом со статуей самой легендарной правительницы Та‑Кемет и возложили цветы у её ног.
Остатки дня отец с сыном ходили по легендарному вечному городу, местами шумному и грязному, а местами тихому, задумчивому, хранящему древние тайны.
Глава 8
Погостив в вечном городе Нэ ещё несколько дней, Хеви направил караван дальше, вниз по течению. Надо было спешить, так как задул западный горячий ветер, предвещая скорый разлив. Иногда порывы достигали такой силы, что приходилось снимать паруса, иначе корабли становились неуправляемыми. Временами дыхание пустыни Сета приносило облако бурой пыли. Мельчайший песок слепил глаза и противно скрипел на зубах. Несмотря на жару, приходилось надевать длинную одежду и заматывать лицо тканью, иначе песчаные вихри обжигали открытую кожу.
Кормчие громко командовали гребцами. Гребцы дружно ухали, орудуя вёслами. Смотрители парусов метались по палубе, подвязывая и ослабляя канаты. Мачты жалобно поскрипывали. Ветер протяжно завывал в парусах. Караван продолжал плыть на север. Во главе величаво разрезал воду военный корабль со штандартом правительницы Тейе.
Потянулись серо‑жёлтые поля, подготовленные к разливу реки. Среди полей, словно островки, стояли посёлки в окружении метёлок пальм. Иногда попадались небольшие белокаменные города. Из всех строений выделялись пилоны местных храмов и высокие обелиски в честь богов. Дальше вновь необъятные поля, виноградники и фруктовые сады. Длинные шесты шадуфов с большими глиняными сосудами на концах без устали черпали воду из реки: то опускаясь вниз, то взмывая вверх. Рабочие чистили оросительные каналы, по которым вскоре побежит мутная животворная влага, оживляя иссохшую, изголодавшуюся землю.
Амени всё время проводил на палубе и наблюдал восхищённым взглядом за проплывающими мимо берегами. К нему подошёл Хеви.
— Красиво? — спросил он.
— Здесь природа совсем не похожа на Куши: кругом сады, виноградники, пашни. Очень редко я вижу дикие заросли или пустыню, подступающую к воде.
— Перед тобой самая богатая земля во вселенной, — не без гордости сказал Хеви. — Люди честно трудятся в этом благодатном крае и не знают нужды. Хапи питает землю, земля кормит людей — так длится с сотворения мира. В былые времена даже боги занимались земледелием.
— Но что важнее: земля, которая кормит людей, или Хапи, который оживляет землю? — задал каверзный вопрос Амени.
— Хапи, — не задумываясь, ответил Хеви. — Наши предки тысячелетиями поклонялись божеству реки как прародителю всего живого. Когда я учился в Доме Жизни, мы заучивали наизусть гимн, посвящённый Владыке реки. Послушай, как красиво он звучит:
Да живёт благой бог, возлюбленный Нуном, Хапи, отец богов и Девятки в волнах! Пища, питание, еда Та‑Кемет, Оживляющий всех своим питанием! На его путях — изобилие, на его пальцах — пища, И люди ликуют, когда он приходит. Ты — единственный, сотворивший самого себя, И не знают твоей сущности! В день, когда ты выходишь из своей пещеры, Радостно каждое лицо! Ты — владыка рыб, обильный зерном, Дарующий Кемет птицу и рыбу! Не ведает твоей сущности Девятка, А ты — их жизнь! При твоём приходе удваиваются их жертвы, И наполняются их алтари. Они приветствуют тебя кликами, Ибо ты возрождаешь их. Спешащий оживить людей, Подобно Ра, когда он правил землёй. Упокояющий Нуна, Приводящий его к миру. Весь совет его южный в радости, Когда пожелает отец Хапи сотворить благо по Возлюбленной земле, Созидая своим собственным сердцем, Постоянно стремясь доставить живущим их необходимое, Умножая зерно, как песок, Да наполнятся амбары выше краёв!— Я где‑то слышал этот гимн, — припомнил Амени. — Но слова его — богохульство. Жрецы в Солнечном храме Бухена вещали на проповедях, что всё живое дарует нам Йот. Именно он разрешает Хапи разливаться и поить землю. Именно благодаря его лучистому теплу прорастает зерно на полях и вызревают финики. Девятки богов никогда не существовало.
— Пусть будет так. Я не вправе оспаривать истину, — помрачнел Хеви и замолчал.
— Отец, почему ты мне никогда не рассказывал про Аменнефа? — вдруг спросил Амени.
Хеви вздрогнул, слегка призадумался.
— Хотп всё же проболтался, — с досадой покачал он головой.
— Зачем ты так неуважительно отзываешься о своём старшем брате? — укорил отца Амени. — Он мне рассказал совсем немного. Но ты опять считаешь меня недостаточно взрослым, чтобы хранить семейную тайну.
— Прости, — согласился Хеви. — Действительно, ты имеешь право знать об Аменнефе. Но чтобы понять, кто такой Аменнеф, тебе надо выслушать всю историю от начала и до конца, — нехотя начал Хеви.
— У нас много времени.
— Много ли тебе поведал о нём Хотп?
— Только то, что твой брат был жрецом Амуна и не предал веры.
— И всё?
— Да.
— А Хотп не рассказывал о своём друге детства? За кем он всюду следовал тенью, вечно оберегал его, заботился, как мать опекает собственного ребёнка?
— Нет.
— Тогда слушай. Мы, четверо братьев, были детьми знатного жреца Себхотпа. Я частенько перечитываю его труды и каждый раз восхищаюсь: до чего мудрым был наш отец. Очень жалею, что в детстве, а после и в юности не совсем внимательно слушал его. Мы жили всегда в достатке. Отец имел большой дом с садом. А в саду находился пруд. Да что я тебе рассказываю: ты видел этот дом. Сейчас в нём живёт Неб со своей семьёй. У нас на завтрак всегда было молоко и свежий хлеб, а на ужин — мясо или птица. Мы никогда не голодали и не знали нужды.
Так как мы были детьми высокого сановника, нам разрешалось беспрепятственно посещать Дом Ликования, где обитал правитель. Нам вообще многое дозволялось, но и обязанностей было достаточно: мы должны были прилежно учиться наукам с раннего возраста; нас заставляли носить сандалии, когда простые городские мальчишки бегали босиком. В жаркие дни дети незнатных горожан резвились возле реки, а мы зубрили древние трактаты или учились писать на глиняных табличках. При этом, несмотря на наш возраст и положение, наставники не гнушались лупить нас палками, так что спину потом невозможно было разогнуть. И попробуй пожалуйся кому‑нибудь — ещё больше накажут. Во время праздников, когда весь народ веселился, отец заставлял нас помогать жрецам совершать обряды в храме, выстаивать долгие нудные службы, а потом ещё убирать алтари после жертвоприношений. Для всех праздники — для нас мучения.
В Доме Ликования есть отдельно стоящий дворец. Его построили для детей правителя. У Небмаатра Аменхотепа Хека Уасета росло девять дочерей и двое сыновей. В этом же дворце жили сыновья вождей из Лабана, Нахарины, Куши, Вават… Нам и другим отпрыскам высоких сановников разрешалось играть с ними в детские игры, но нельзя было дружить с детьми простых горожан.
У нас со временем сложилась крепкая кучка: я, мой брат Неб, Хармхаб, нынешний наш полководец, Сети, который сейчас служит наместником в далёком Кадеше, Серет, старший брат нынешнего правителя, и тот самый вождь Руну — отец твоего друга Паитси.
— А сам Эхнэйот? — не удержал вопроса Амени.
— Тише! Не произноси имя правителя вслух, — предостерёг его Хеви. — Называй: «Тот, кого любит Йот».
— Я понял тебя, отец, — извинился Амени.
— Так вот, Того, кого любит Йот, звали, как и отца, Аменхотепом. Ещё в те детские годы он отличался от нас, сверстников, какой‑то взрослой рассудительностью. Ему науки давались очень легко. Причём он не просто зубрил тексты — он их понимал и мог пересказать своими словами. Учителя нередко удивлялись его способностям. Мы не могли не то что соперничать с ним, а даже приблизиться к нему. Единственный, кто мог идти более‑менее вровень с Сыном Йота, — наш старший брат Хотп. Он был его товарищем во всём. Они вместе размышляли над древними трактатами, целыми днями не вылезая из библиотеки. Ночи напролёт проводили в обсерватории Дома Жизни, всматриваясь в звёздное небо. Колдовали над заморскими солями и сплавами из металлов. В общем, были неразлучными друзьями.
Впрочем, мы все любили младшего Аменхотепа. Он никогда не зазнавался, не кичился тем, что ему выпала честь быть сыном правителя. Никогда ни в чём нам не отказывал, даже помогал. Когда задания наставников по математике или по письменности никак не выходили, мы бежали к нему. Он легко расправлялся с любой задачкой. А иногда наставников по философии и истории ставил в тупик своими вопросами.
Но Тот — бог мудрости и знаний — помимо ума наградил его болезнью. Страшной болезнью. Приступы скручивали Аменхотепа Младшего в ужасных судорогах. Его всего трясло, а изо рта выступала кровавая пена. Никакие заклинания самых мудрых магов и жрецов не помогали. Наш отец специально обучил Хотпа, как поступать в таких случаях. Брат неотступно следовал за Аменхотепом Младшим, всегда имея с собой кожаную подушечку, набитую перьями, чтобы во время приступа класть её ему под голову, и деревянный валик, который он вставлял в рот больному, чтобы тот не прикусил язык.
— Аменхотеп сильно страдал? — сочувственно спросил Амени.
— Очень сильно. Хоть приступы и случались нечасто, но смотреть на скрученного в судорогах мальчика было жутко. После его била дрожь. Он мёрз, даже если на улице стояла жара. Его укутывали в шкуру льва, и он сидел неподвижно, глядя бессмысленно вдаль: никого не слушал и ни с кем не говорил. Мог просидеть так до самого заката. Но каждый раз, когда выходил из оцепенения, требовал, чтобы к нему позвали наставника по имени Аминхотп. Великий мастер бросал все дела и спешил к Аменхотепу Младшему, неважно, чем он занимался в это время. Однажды случился приступ, когда мастер находился далеко от Нэ, на строительстве храма. Он бросил важную стройку, несмотря на опасность разгневать жрецов, и примчался на колеснице, загнав коней. Вдвоём с учителем они обычно долго сидели и о чём‑то тихо беседовали. Для всех их ночные разговоры оставались тайной. Но на следующий день Аменхотеп Младший становился прежним. Глаза его вновь горели жизнью. Он снова был общительным и даже шутил.
Его никогда не наказывали. Наставники даже не смели на него кричать. Гнев или любое переживание мог вызвать новый приступ. Но он не был дерзким или капризным, наоборот — всегда спокойный и внимательный. Только иногда вдруг на него накатывало безумие, и Аменхотеп Младший становился совсем другим человеком — своевольным и неуправляемым.
— Как же Сын Йота стал правителем? Ведь ты сказал: у него был старший брат Серет.
— Это очень интересная история, можно даже сказать — загадочная. Я помню явственно до сих пор, как всё произошло. Жрецы тогда кричали на всю Та‑Кемет о чуде, свершившемся в храме Амуна. Конечно, можно назвать это чудом. Всё получилось странно и неожиданно. Во время праздника Животворящего Амуна на площадь храма Ипетасу выносили золотой трон. Правитель с супругой обязательно появлялись на службе. Собиралась вся верховная каста жрецов. Приглашали на церемонию высоких сановников. По преданию, на трон спускался дух Амуна и незримо присутствовал среди собравшихся. Нам, детям из Большого Дома, отводили честь помогать жрецам во время жертвоприношений.
В этот день Аменхотепа Младшего с утра невозможно было узнать. Он ходил мрачный и молчаливый. Его раздражало всё вокруг: то он жаловался на жару, то молоко к завтраку казалось ему кислым, новые сандалии натирали ноги, одежда колола спину. Лучше в такие дни было держаться от него подальше.
Во время одной из церемоний вдруг Аменхотеп Младший спросил у Эйи, тогда ещё жреца невысокого сана:
— Что будет с простым смертным, если он сядет на трон Амуна?
Вопрос прозвучал вполне серьёзно. Если б спросил я или кто‑нибудь из моих братьев, то получил бы увесистую затрещину и в наказание провёл бы неделю в ночных службах. Но спросил Аменхотеп, сын правителя. Эйя растерялся и не знал, что ответить. А вопрос услышали почти все присутствующие, потому что Аменхотеп Младший намеренно спросил громко. Рядом оказался мой отец, мудрый Себхотп, и выручил Эйю. Он объяснил, что, если простой смертный сядет на трон бога, его испепелит молния, которая грянет прямо с ясного неба. Вот и всё! На глупый вопрос ребёнок получил такой же ответ.
Тем временем перед троном Амуна поставили жертвенный стол, на который выставили золотые вазы с фруктами и серебряные чаши с напитками. Жрецы приготовились к обряду жертвоприношения. Хор затянул гимн Всевышнему. Как вдруг двенадцатилетний Аменхотеп Младший у всех на виду подошёл к трону и уселся на место бога. Все открыли рты, с ужасом и удивлением уставившись на мальчика. Даже хор жрецов сорвал гимн. Сам правитель и его супруга Тейе пребывали в изумлении. А мальчик взял с жертвенного стола горсть фиников и принялся их нагло жевать. Потом с удивлением оглядел собравшихся и спокойно сказал:
— Продолжайте службу. Амун проголодался.
Я заметил, как мой отец вопросительно посмотрел на Небмаатра Аменхотепа Хека Уасета. Тот гневно повёл бровями: мол, выручай! Отец ткнул локтем Эйю в бок и закричал:
— Амун указал нам наследника!
Эйя тут же завопил:
— Мудрость Амуна безгранична! Он указал, в кого перевоплотится и будет мудро править Обеими Землями! Слава Амуну, воссиявшему на небосклоне!
Все тут же подхватили.
— Неужели всё так и произошло? — не совсем поверил Амени.
— Да. Так всё и случилось. После этого Небмаатр Аменхотеп Хека Уасет долго гневался на моего отца и на Эйю. Правителю пришлось объявить наследником Аменхотепа Младшего, а не старшего сына, Серета. Неизвестно, как бы сложилась судьба пророков, если бы не вмешалось жречество. Возможно, Себхотпа и Эйю могли услать куда‑нибудь в западные дальние храмы доживать остаток жизни среди бедных пастухов. Но мой отец занимал высокий пост при Доме Жизни, да и Эйя слыл прилежным последователем учения Амуна. Каста горой встала на их защиту. А Небмаатр Аменхотеп Хека Уасет побаивался касты. Да и жречеству Амуна было всё равно, кто наденет корону Обеих Земель после Небмаатра Аменхотепа Хека Уасета. Они контролировали практически всю жизнь государства: армию, торговлю, сборы урожая, даже внешнюю политику. Что Серет был скромным учеником в Доме Жизни, что Аменхотеп Младший, как они ошибочно считали, был болезненным безвольным мальчиком — оба в представлении жрецов будут послушными воле мудрейших.