Василиса встала с заскрипевшего стула, поправила юбку и выскользнула за Джоном.
– Правильно, дочка, пригляди за мужичками, – сказала Марья Моревна ей в след.
Батя шумно вздохнул, посмотрел на часы, потом на Марью Моревну. Та поняла взгляд правильно, поднялась, пошла на кухню. Пискнула там чудо-печка, затопали подавальщицы.
– Смотри, не брякни кому-нибудь невзначай в деревне. Пускай пообвыкнут, а то завистников много, на прививки все время изведем, работать некогда будет.
– А то я не понимаю, – старичок Прохор обиженно вытянул губы, – санитарный инспектор – он, конечно, друг и помощник, но хворобы наши с нами рождаются, с нами и помирают.
Прохор все тер колено и кривил губы, а Батя сурово смотрел на дверь, как вдруг дверь раскрылась и вошла Василиса, придерживая руками испачканный подол. Она хмурила густые брови, доставшиеся от отца, и, поднимаясь к себе по лестнице, грозно сообщила:
– Не хотят они репу вкушать. Хотела их простоквашей напоить, так всю на себя вылила. Они все брыкаются и по-своему бормочут.
– Басурманы и есть басурманы, – ответил Прохор.
– Плохо, – сказал Батя.
Прохор хотел что-то сказать, но промолчал, задумчиво глядя наверх.
Сверху – на этот раз бойко топоча каблучками – по ступенькам сбежала Василиса – в новой юбке и фартуке. В руке держала воронку:
– Вот, у себя нашла. Помнишь, как делали, когда заблудшего лосенка отпаивали. И сейчас пригодится для этих мигрантов.
– Хорошо, – пробасил Батя, вперив взгляд в захлопнувшуюся за Василисой дверь.
Только и было слышно, как плеснула в бочке щука хвостом, да тихо зашуршала тряпичная половичка, спеша вытереть живую воду, пока не проросли доски пола.
Марья Моревна заглянула, сказала:
– Василиса всю простоквашу унесла, не знаю теперь, в чем мясцо замочить.
– Плохо, – вздохнул Батя.
– А ты в первачке, в первачке, а еще горчички. И мягкость появится, и дух попрет, – посоветовал с лавки старичок Прохор.
Марья Моревна вопросительно поглядела на Батю.
– Хорошо, – прогудел тот.
В дверь стукнули, и вошел Иван.
– Трофим Трофимыч, – спросил он. – Я у поросят пойла заберу немного, на эксперимент. Ничего эти мигранты жрать не хотят. Может, консистенция не та. И, главное, не говорят ничего. Ни слова по-нашему не знают. Сначала булькали что-то по-своему. А теперь вообще молчат. Только глазками зыркают.
– Хорошо, – ответил Батя.
Иван повернулся к двери, но, бросив взгляд на стены, увидел на крючке смотанный кнут.
– Я и кнут возьму. В прошлом году коровы клевер жевать не хотели, так кнут сильно помог.
– В прошлом году на поле с клевером летун какашки сбросил. Вот они и не паслись. А после кнута-то, молоко все в реку сливали. Рыба потом брюхом кверху плавала, – сообщил как бы невзначай Прохор.
– Да не какашки это были, а гравитационная защита на секунду раньше сработала. Коровы на взлетную полосы зашли, вот и случилось непредвиденное маневрирование. Кто знает, что там в почве синтезировалось. А то, что рыбы дохли, это – другое дело. Главное, коровы клевер жрали.
– Бери, бери, – кнут в сельском хозяйстве – первое дело, – разрешил Батя.
– Да поживее там, ужинать Марья Моревна уже собирает.
Иван хлопнул себя по сапогу кнутом и вышел. Слышно было, как хлопнула дверь на улицу.
Марья Моревна вошла в горницу, вытерла руки о полотенце, повесила его на спинку стула.
– Что-то долго возятся. Спать то где положим, работничков этих заморских? На сеновал не хочу пускать, дух попортят.
– Пустяки, Ванька им давно лавки смастерил в старом амбаре. Вот только туда подавальщицы не ходят – ступенька одна чересчур высокая. Да ладно, еду в дверях примут. Или ворота распахнут.
В сенях снова застучали сапоги, и в горницу вошел Джон. Молча сел напротив Бати, задумчиво пошевелил черным приплюснутым носом, облизнул красные губы.
– Язык у тебя, как у теленка, – сказала Марья Моревна, – проголодался? Или волнует что?
– Да не пойму я мигрантов своих. Грузились, летели – бойкие были. Даже на женщин посматривали. Без последствий, понятное дело, только головами крутили. А тут как замороженные стали. Трое уже и не встают. А остальные – как эпилептики дергаются.
– Так вот и надо было парочку противного полу прихватить, – съязвил с лавки Прохор.
– Да я думал, просил. Сказали, нету. Весной будут. А сейчас – закончились.
– Может, разница во времени или температурный режим не тот? – продолжал высказывать гипотезы Прохор.
– Да мы уже и попонами накрывали, – дрожат и не встают.
В дверь вошел Иван, смотал кнут, повесил обратно на стену.
– Еще двое кончаются.
– Может, лихорадка какая! – встрепенулась Марья Моревна. – Так надо обезопаситься!
– Правильно! Безопасность – первое дело, – Прохор перестал растирать колено и на одной ноге допрыгал до стола, сел на стул.
Вернулась Марья Моревна с подносом, на подносе – серебряные стопки дедовские и бутыль с чем-то прозрачным. Поставила поднос, разлила из бутыли по стопкам.
Батя первым протянул руку, задумчиво выпил и хлопнул себя по затылку:
– Пойти что ли, глянуть. Поросль зеленая, сами не разберетесь.
– Так я за вами, Тофим Трофимыч, и пришел. Посоветовали бы, как с народом обращаться.
– Знамо дело, как! Вон, сундук стоит. Триста лет не открывали. Там в газетах все прописано.
– Почитаем, почитаем, Трофим Трофимович. А сейчас пойдемте в старый амбар, там они все.