– А вот и рука. Может, приложим указательный палец к приборчику, подпишемся под актиком, да я поеду, – спросил Петька-длинный, переводя взгляд с Марьи Моревны на доктора и обратно.
– Что за подпись? – спросил доктор.
– Да это у них порядочек такой, – пояснил Прохор. – Приезжают, смотрят, что-то там у себя в планшетике отмечают, потом Трофим Трофимыч пальчик прикладывают в знак согласия, и дело с концом.
– Да с чем же тут соглашаться, с молоком голубым? Глупость несусветная, – сказала Марья Моревна и вышла за дверь.
– Пойду со щукой поговорю. Что-то плещется она, зовет.
Василиса подняла руку Бати, положила ее поверх дрожащего тулупа, распрямила пальцы батиной ладони.
– Боюсь, инспектор, – заговорил доктор, отвернувшись от окна, – согласие лица, находящегося в столь критическом состоянии, в дальнейшем может быть оспорено. Кто-то может еще пальчик приложить? У вас должен быть циркуляр на этот счет.
– Василиса Трофимовна может, – ответил Петька-длинный, – ей двадцать один год уже исполнилось.
– Но, – задумчиво продолжал доктор, – необходимость привлечения второго лица должна быть подтверждена. То есть, нужно удостовериться в неспособности первого совершить необходимые действия.
– Ну так, удостоверяйте, – съязвил инспектор, все больше обижаясь, что ему не наливают из графинчика старинного голубоватого стекла, стоявшего посреди стола на серебряном подносе.
– Ну, что же… – произнес доктор, тоже взглянув на графинчик.
Тут в горницу вошла Марья Моревна. Подошла к лавке с Батей, тяжело опустилась рядом с Василисой на колени, нагнула голову в платке и что-то зашептала на ухо Бати.
Батя как лежал, так и остался лежать. Только правая ладонь его сжалась в кулак. А в остальном все как было, так и осталось.
– Признаки жизни присутствуют, – заметил доктор, подойдя к Бате и рассматривая сжавшийся кулак величиной с маленький арбуз. – Так что, инспектор, повремените, повремените с часик. От новостей еще никто долго в обмороке не был. Это вам не сериалы.
– Да мне бы засветло выехать, в контору успеть. А то премии не видать, если отчет не привезу.
– А шум уже вроде немного не тот, что прежде, – прислушался доктор.
– Да он уже совсем не шумит, – сказала Василиса, всхлипывая, – просто без сознания лежит.
– И дергаться перестал, – добавил старичок Прохор. – Я на пульт жму, жму. А все без результата.
Марья Моревна поднялась и вышла, но тут же и вернулась – внесла на расписном блюде рюмки, какую-то снедь на блюде под белой салфеткой, поставила все на стол.
– Это дождик моросить начал, он и шумит. Из-за леса тучи нагнало. А вы, гости дорогие, угощайтесь.
– Ну, часик подожду, а там поеду, – сказал Петька-длинный и потянулся к графинчику. – Только зря вы, тетка Моревна, так долго тянули. Три месяца мер не принимали. Так и придется отчитываться.
Тут над домом так грохнуло, что задребезжали стопочки на столе. И хлынул такой ливень, какого давненько не бывало.
Старичок Прохор подскочил к окну:
– Колосья-то гнет! Так гнет! До самой земли!
Батя на лавке застонал. Он по-прежнему не открывал глаз, но кровь от лица уже ушла. В сравнении с прежней пунцовостью оно теперь казалось бледным, как у покойника. Особенно в сумраке, в который погрузилась комната при грозе.
– Что без света сидите! – в комнату вошел Иван, хлопнул в ладоши.
Зажегся свет, стало веселее.
Увидев Василису на коленях возле отца, доктора, недовольного инспектора и растерянного Прохора, он оглянулся на Марью Моревну. Та пожала плечами и кивнула в сторону Бати.
– Идите, щука зовет, чуть из бадьи не выплескивается.
Марья Моревна вышла.
Иван подошел к скамье с Батей, встал позади Василисы, нахмурился.
– Плохо, – сказал Иван и повернулся к гостям.
Хоть и не сын он был Трофим Трофимычу, но что-то узнаваемое было в этом "плохо".
– Кстати, – спросил Иван, посветлев лицом, – чья это машина в низинке. По самые фары уже провалилась.
– Как по самые фары? Пойду, взгляну, – Петька – Длинный поднялся из-за стола, кинув голодный взгляд на хлеб, сало и на графинчик, и вышел за снова пронзительно заскрипевшую дверь.
Доктор подошел к Ивану.
– Не хочу пугать, но и обнадеживать тоже не в моих правилах. Последствия могут быть самые печальные. Там, – доктор кивнул на телевизор с замершим с открытым ртом диктором, – очень высокое напряжение.
Доктор в нескольких словах сообщил Ивану все, что произошло до его прихода. Они вдвоем подсели к столу, плеснули из графинчика.
– За здоровье!
– За здоровье!
Оба выпили и посмотрели на лавку с Батей, на неподвижную спину Василисы.
Старичок Прохор пересел со своей лавки на стул за столом, к ним поближе. Стал терпеливо ждать следующего тоста.
Бесшумно раскрылась дверь и из темноты вошла Марья Моревна. В руках, как ребенка, несла бережно завернутую в мокрое полотенце щуку.
– Помогите, что ли! Василиса, подвинься!
Марья Моревна поднесла щуку к самому уху Бати. Щука раскрыла зубастую пасть, прошептала что-то. Потом подняла голову, обратилась к Марье Моревне.
– Ну, все, что могла, сказала. Теперича, если не встанет, точно помрет. Неси обратно!
– Ерунда все это, заговоры, волшебство из сказок, – сказал доктор, протягивая руку к графинчику.
– Ну, еще раз за здоровье!
– Ох! – раздалось в горнице и все разом повернули головы к лавке с Батей.
Батя сидел на лавке, ерошил скомканные волосы и с неудовольствием посматривал по сторонам. Василиса сидела перед ним на пятой, то есть мягкой точке, упершись руками в пол позади себя.