Хочу ненавидеть тебя
— Нет, — смеюсь я. — Сегодня день необычных мест и необычных людей.
— Это я-то необычный? — он пропускает меня вперёд, подталкивает к столику в самом углу. Потом приносит кофе и кусок торта «Любимчик Пашка». И самое смешное — это мой любимый торт. Это даже может показаться подозрительным.
— Почему ты взял этот торт?
— А что? Не любишь? — он берёт ложку и разламывает кусок пополам, отправляя половину в рот. — Мой любимый. Всегда сюда за ним езжу. Его хрен где найдёшь.
Я даже поднимаюсь. Потому что не бывает таких совпадений. Отец учил меня не доверять людям, и я иду к кассе, где сидит уставшая от жизни продавщица. Она поднимает глаза.
— Что тебе, девочка?
— Простите, а «Любимчик Пашка» ещё есть? А то мой… друг мне не оставил.
— Она врёт! Тут ещё целый кусок! — кричит Богдан со своего места.
— Сегодня уже нет. Десерты привозят в восемь утра. Сегодня всё разобрали. Особенно Пашку.
Поразительно.
Возвращаюсь и вижу, как этот гад нацелился на последний кусок.
— А мне?
— Открой рот, — делает он одолжение и поднимает ложку с квадратиком торта. Я поджимаю губы, а он пинает меня под столом. — Открой рот, а то сам всё съем.
Вздыхаю и размыкаю губы. Он подносит ложку и снова командует:
— А теперь высуни язык.
— Ты издеваешься?
— А что? Попытка не пытка. Да и когда тебя ещё покормят самым вкусным тортом в мире? — он подносит ложку, я обхватываю её губами и сразу прикрываю глаза: печенье и крем тают на языке. Облизываю губы — и их вдруг касаются другие. Жёсткие, упрямые и такие желанные.
— Я могу смотреть на это вечно, — отстраняется Богдан, а я понимаю, что его губы со вкусом торта — самое невероятное, что было в моей жизни.
— Что бы тебе подарить на день рождения, — задумывается Богдан и бросает взгляд за стекло, туда, где стоит его сногсшибательная машина. И я знаю, чего хочу. Богдана, конечно. И посидеть за рулём его машины.
— Что?
— Можно порулить?
— Нет, конечно. Ещё я девчонкам свою ласточку не доверял.
— Но я умею. У меня и права есть.
— Да ладно?
— Да серьёзно! Хочешь, поспорим?
— О как. Споры я люблю. Но за руль всё равно не пущу.
— Ну Богдан, ну пожалуйста. Я очень хочу за руль, совсем чуть-чуть проехаться, — строю я глазки, а он закатывает свои. Берёт меня за руку и тащит из кафе. Подводит к машине, открывает водительскую дверь. И садится сам. Я хмурюсь.
— Садись, — он отодвигает кресло назад, освобождая место у руля.
— Куда?
— Ко мне на колени. Ты когда последний раз такой аппарат водила?
— Никогда, — признаюсь я, и он усмехается.
— Вот именно. Так что садись, буду тебя учить.
— Ты больше похож на студента, чем на учителя. Кстати, а сколько тебе лет?
— Отличный вопрос. Отвечу, когда усядешься, — он дёргает меня за руку, и мне ничего не остаётся, как устроиться у него на коленях.
— Теперь берись за руль.
— Он такой гладкий, твёрдый, — задыхаюсь я от удовольствия. Сколько я об этом мечтала. Сколько грезила.
— У тебя отлично получается держать руль, крошка. Прекрати ёрзать задницей. Иначе тебе начнёт мешать кое-что другое.
— Рычаг переключения передач? — резко выдыхаю я, когда сидеть у него на коленях действительно становится неудобно. — Я думала, ты лучше себя контролируешь. Ты ведь такой взрослый.
— С тобой контроль летит к чертям, — шепчет он мне в ухо, а я резко выдыхаю и трогаюсь. Нас дёргает вперёд, и Богдан шипит, будто ему больно. — Не так резко, Аня. Плавно. Так же плавно, как я скоро буду в тебя входить.
В голове шум, в глазах почти слёзы. Мне так хорошо, что хочется кричать и плакать. Он вдруг откидывает спинку кресла, проводит рукой по моему животу, ниже, разводит мне бёдра. Мне бы сопротивляться, сказать, что я хотела порулить, а не лишиться девственности в машине. Но он проводит кончиками пальцев по белью и тонкому капрону, и я дрожу от предвкушения. От его слов, от мыслей о том, как он будет двигаться во мне.
Он поворачивает моё лицо к себе и целует — по-настоящему. Касается моего языка своим, уводит в неизвестные дали. И я понимаю, что лучшего первого поцелуя, чем в машине мечты, не придумать. Но тут ему звонят, и он собирается ответить. Лезет за телефоном, а я удерживаю его руку — не хочу портить такой момент.
— Не отвечай…
— Не могу, детка, — чмокает он меня в висок, снимает с колен, выходит и закрывает меня в машине. Сама не знаю почему, но я разочарована. Тем, что он променял такой момент на телефон. Наверное, потому, что папа тоже вечно занят. Ему вечно некогда меня выслушать, поговорить о важном для меня. Например, о том, что я не хочу учиться в другой стране. Не хочу!
Снова вибрирует телефон, который за последний час я даже не слышала. На этот раз открываю сообщение. Отец прислал видеофайл.
Короткая подпись: «Узнаёшь?»
Глава 5. Аня
Сначала я не могу понять, что это. Но, вглядевшись в чёрно-белую запись, различаю девушку в машине. Девушку. В машине. Господи. Рука сама тянется к груди, где всё быстрее стучит сердце. Это я. Я. Я?..
Я смотрю на себя в прямом эфире. Трансляция идёт на каком-то порносайте, и сверху подпись: «Богатые девочки тоже сосут». Я холодею. Не решаюсь посмотреть туда, откуда снимает камера, только перевожу взгляд на Богдана, который курит, сидя на капоте.
Он знает? Нет, он не мог. Он ведь не знал меня, не знал, кто я…
Или знал?
Открываю переписку с отцом, ожидая увидеть только ругань. Но он, видимо, стёр с десяток сообщений и оставил главное.
Папа: Мне не звони. Вида не подавай.
Аня: Что происходит? Почему меня снимают?
Стыдно вспомнить, что транслировалось несколько минут назад. И это видел папа. И ещё несколько тысяч человек, судя по счётчику.
Папа: Рядом с тобой Ломоносов.
Что?! Я до боли закусываю губу. Тот самый. Который два года назад устроил моё похищение. Который мечтает отомстить отцу и почему-то выбрал разменной монетой меня. Его фотографий нигде не было. По описанию он был блондином. Но ведь Богдан не блондин. То есть он стрижен почти под ноль, и вроде русый…
Аня: Это точно?
Не хочу верить. Не хочу.
Папа: В себя приди, дура! Он не будет с тобой цацкаться!
Я не дышу, не отрываю глаз от экрана. Слёзы капают прямо на стекло, я стираю их пальцами. Снова смотрю на Богдана. Он столько обо мне знал. Знал, как меня соблазнить, а я оказалась чертовски лёгкой добычей. Полной дурой. И теперь я неизвестно где и не понимаю, как спастись. Но папа знает. Папа поможет.
Аня: Что мне делать?
Папа: Посмотри, есть ли в бардачке пистолет.
Открываю — пусто. Знаю, что на той стороне экрана он сейчас смачно выругался, как умеет только он.
Папа: Тогда жди. Мои люди уже едут.
Аня: Мне драться с ним?
Папа: Не смей. Он на улице убивал с одного удара. Делай вид, что ничего не знаешь.
Отлично, папа. Очень нужная информация. Я ведь и так мало боюсь.
Аня: Как?
Папа: Так же, как лихо садилась в тачку к незнакомому мужику, потому что в одном месте чешется.
Отлично. Меня сейчас убьют, а папуля находит время на меня орать, пусть и в сообщениях. Но его вспышка вызывает злость, и именно она помогает прийти в себя.
Два года назад я так и не разглядела его лица. Даже голоса не запомнила. На празднике мелькала сотня человек обслуги, и организатор был одним из них: кепка, гарнитура, «Анна Юрьевна, вам сюда». На мой шестнадцатый день рождения машину мечты подняли на подиум под фейерверки. Прокатить меня должен был Никита, но организатор праздника, вежливый парень по имени Слава, уговорил его остаться с гостями и сел за руль сам — в шлеме с тёмным визором, как настоящий гонщик. Так было задумано шоу. Я помню, как мы сорвались с места. Помню, как меня грубо вытащили из машины где-то в лесу, связали и бросили в багажник. Нашли меня быстро: он был недостаточно влиятелен, чтобы тягаться с моим отцом. Остаётся верить, что за два года ничего не изменилось. Когда меня нашли, я хотела, чтобы отец убил этого мстительного ублюдка. И тогда папа признался, что виноват в смерти Ломоносова-старшего. Поэтому просто отпустил его сына.
Я была вне себя от ярости. Этот придурок держал меня сутки без воды и еды, даже в туалет не выпускал. Он похитил меня и остался безнаказанным, а узницей сделали меня. Страшно представить, что ждёт меня теперь. Мне нужно играть роль, делать вид, что ничего не случилось. Но стоит Богдану сесть в машину, как я вся сжимаюсь. Желание сделать ему больно заполняет сознание целиком. Последнее сообщение отца я читаю мельком.
Папа: Держи себя в руках.
Но я не могу. Особенно когда пальцы Богдана касаются моего колена и по телу проходит сладкая дрожь. Я ненавижу его ещё сильнее за то, как легко ему удалось меня в себя влюбить.
— На чём мы остановились, детка?
— Вот на этом! — кричу я и запускаю телефоном ему в голову. Выскакиваю из машины и бегу в лес. На ходу стягиваю неудобные каблуки и, не обращая внимания на ветки и колючую траву, бегу дальше. Меня подстёгивают адреналин, страх и злость. Я хочу, чтобы ему было больно. Хочу, чтобы отец нашёл меня поскорее. Он ведь найдёт?
— Анечка, ну что же ты такая идиотка? Трахнулись бы прямо сейчас, решили бы всё миром. Не хочешь по-хорошему — будет по-плохому.
Да пошёл ты… Бегу дальше, стараясь держаться за толстыми стволами. Падаю, не заметив поваленное дерево, но крик боли так и не вырывается — его заглушает голос Богдана.
— Ну куда же ты? Уже забыла, как хорошо нам было? А знаешь, как давно я хотел тебя трахнуть? Ещё на твоём дне рождения, когда ты задницей перед одноклассником крутила.
Ничего я не крутила. Мы просто дружили.
Проползаю чуть вперёд и прячусь за кустом дикой малины. Замираю, почти не дыша, готовая молчать сколько понадобится. Он меня не спровоцирует.
Но Богдан тоже замолкает. Ни звука, хотя я отчаянно вслушиваюсь. Секунды превращаются в минуты, сердце замедляется, а по телу от влажной земли бегут холодные искры. Сначала я ничего не чувствую, но вскоре понимаю, что так недолго и воспаление лёгких подхватить.
И вдруг вдалеке вспыхивает режущий глаза свет. Это отец, точно. Он уже кричит в рупор:
— Аня! Аня!
Я уже готова выдохнуть и заорать, что я здесь, но в тот же миг мне на лицо ложится тяжёлая ладонь, а тело придавливает к земле весь вес Богдана.
Я отчаянно дёргаюсь, пытаюсь укусить его — но к виску прижимается ствол, и я слышу характерный щелчок.
Ему ничего не нужно говорить. Я всё понимаю. Только слёзы застилают глаза, и сквозь них я вижу папу. Вижу, как он в панике ищет меня повсюду. Но место слишком неприметное, слишком удачное, и вскоре он садится на квадроцикл и уезжает дальше. А я рыдаю в голос, потому что впервые осознаю, в какую жопу попала.
Особенно когда вместо ладони к моим губам прижимается влажная тряпка, пропитанная снотворным.
Глава 6. Богдан
Холодно, блин. Зря я решил выпендриться без куртки. Хотел показать девчонке классический набор плохиша. Все на это ведутся: крутая тачка, сигареты и мышцы. И Самсонова не стала исключением. Лёгкая добыча — особенно когда знаешь все её слабые места.
Осматриваюсь, прислушиваюсь, но её папаша уже далеко. Поднимаю девчонку на руки — какая же она всё-таки лёгкая — и несу к нужной поляне. Там под ветками спрятан старенький внедорожник, собранный буквально по запчастям.
Быстро скидываю ношу в багажник, накрываю брезентом, а сам напяливаю дебильную панаму и накладку с кривыми зубами. Если остановят, подумают: фермер-дурачок на «Ниве».
Сажусь, завожу мотор, но фары не включаю. Тихо, стараясь не шуметь, выбираюсь из леса на дорогу и сразу набираю скорость. Лечу по трассе, мимо машин с мигалками. Я готов ко всему, но знаю, что меня не остановят. Кто повезёт дочку такого человека, как Самсонов, в обычной серой «Ниве»? Проскакиваю все посты и мчу к жилищу, которое последние полгода было домом мне и моим друзьям.
Ровно столько я планировал операцию «Богатые девочки тоже сосут».
Я всего лишь хотел заснять, как золотая девочка лишается девственности, и пустить её папаше прямую трансляцию. Отличная была бы месть, хотя Димон считает, что детская. А потом шантажировать его этим видео, чтобы вернул то, что причитается мне по праву.
Я долго думал, как это сделать, лелеял план с юности. Скрупулёзно следил за их семьёй в перерывах между работой. И понял одну простую вещь: для Юрия Самсонова нет ничего ценнее этой рыжей девочки. Фиг знает почему, но именно ей он потакает во всём, именно её посадил под домашний арест после прошлой неудачной попытки. Тогда я успел увезти её на одну хату, но её быстро нашли, и шантажа не вышло. Я был уверен, что при встрече он меня убьёт. А он пожалел.
Ведь он чувствует вину за смерть моего отца. Только мне плевать на его жалость. Тогда я был глупым, действовал в одиночку и наделал немало ошибок. Больше такого не повторится. Теперь у меня есть пацаны, которые тоже хотят разбогатеть. И кое-какие связи в преступном мире. Я, так сказать, змей-искуситель. Если мужику надоела баба и он не знает, как от неё избавиться, он находит такого, как я. А я играю влюблённого идиота, который за пару часов доводит любую недотрогу до измены. Но это копейки. А мне нужны реальные бабки.
Так что если Самсонов выложит за свою девочку пару сотен миллионов, я, может быть, оставлю её сердце нетронутым.
Взгляд сам собой скользит к зеркалу заднего вида. Не должна задохнуться. Идиотка. Сама повелась на первого встречного, сама и виновата.
Проезжаю сотню километров, сворачиваю на нужный просёлок, добираюсь до заброшенной деревни Оленьки и загоняю тачку в ржавый гараж. Забираю Аню из багажника и несу в дом. Он больше похож на хижину и потому не привлекает внимания. Кухня и две спальни. Одна из них моя — в подвале.
— Это что? — встречает меня на пороге Димон. Мой кореш. Мы познакомились, когда я в очередной раз сбежал от очередных так называемых опекунов. Ни одному из них я не был нужен, когда все счета отца арестовали, а дед, который всегда был мне защитой, махнул на меня рукой. — Лом, ты что натворил? Одно дело шантаж, но похищение… Бля-я…
Димон немного пугливый. Одно слово — ботаник, и выглядит соответственно. Вон очки трясутся от страха. У него навязчивая идея, что за ним следят, зато он точно знает, как заглушить все сигналы. А значит, никто и никогда не вычислит это место.
— Мой косяк. Не отобрал у неё телефон, и она мне им заехала, — боли я особо не чувствую. Отбили чувствительность, когда я первый раз загремел на малолетку. Но лучше стать отбитым мясом, чем чьей-то «женой», — это мне ещё отец объяснял.
— Ты моё мнение знаешь. Предлагаю подумать, как заработать по-другому.
— Нет, Димон. Она будет здесь, пока её папаша не вернёт мне каждую копейку, которой меня лишил.
— Ты думаешь, он вернёт тебе хоть что-то, если ты его дочь изнасилуешь?!
— Да на кой она мне сдалась? Ни кожи ни рожи.
— Да что ты мне лечишь? А чего ты тогда пялишься на её фотки по десять раз на дню?!
— Да я медитировал! Чтобы правдоподобно сыграть интерес. К тому же это может сыграть на руку. Её будет проще контролировать, если влюбится.
— Я видел, как она в тебя телефоном кинула. В следующий раз это будет нож или камень. Какая любовь?
— Она уже втюрилась, расслабься, — несу её в подвал и продолжаю слушать недовольное бурчание Димаса.
Да, он считает, что я совсем поехал, раз выбрал разменной монетой именно дочку Самсонова. Но она всегда была сочетанием всего, чего лишился я. Училась в той же школе, куда готовили меня. Начала заниматься шахматами. Даже машину на день рождения выбрала точно такую, о какой мечтал я. Она сама решила свою судьбу.
Я не бедствую, кое-что могу заработать и сам, но это крохи. А мне нужны нормальные деньги. Чтобы встать на ноги и вернуть дом, который у меня отобрали. Найти мать, которая меня бросила. И стать тем, кем меня хотел видеть отец, — главой его бизнеса.
А сейчас я кто? Отброс, который пытается играть на бирже и выполняет для уродов грязную работу. Я пытаюсь подняться, стать как отец, но для этого мне нужны мои деньги. Деньги, которых меня лишили.
И никакая баба не заставит меня свернуть с намеченного курса.
Бросаю Аню на кровать и вместо того, чтобы уйти, сажусь в кресло. Смотрю, как она спит. На длинные ноги, на огненные волосы, которые, словно пламя, горят вокруг её головы.
Ненавижу эту капризную дрянь.
Она жила так, как всегда должен был жить я. И больше всего бесит, что она любит всё, что когда-то любил я. У неё всегда было то, чего лишили меня. У неё были и отец, и мать, а ей, видите ли, мало. Свободы ей хотелось. Вот теперь она поймёт, что её прежняя жизнь и была свободой.
— Не будешь насиловать, да? — заглядывает в спальню Димон, и я закатываю глаза. Чего-чего, а найти себе бабу для секса я мог всегда. Та же Катя уже два года вьётся вокруг меня и никак не поймает на крючок. Я её трахаю, а она делает для меня буквально всё.
И сейчас она может пригодиться. Чтобы перестать думать о том, как приятно смотреть на Анины губы. В какой удобной позе она лежит. Как легко было бы порвать на ней бельё и взять её, чтобы не думала, что живёт в сказке, где плохиши на самом деле добрые парни, которые подвозят до дома. Дура.
— На неё даже не стоит, — вру я, как дышу. — Лучше к Кате съезжу. Дверь я запру. Когда проснётся…
— Понял. Дверь не открывать. Ты надолго?
— Утром вернусь.
— А с отцом её когда будешь связываться?
— Через денёк. Пусть мужик промаринуется. Представляешь, что с ним сейчас творится? Прямо вижу, как седеет его лысая голова, — ржу я, и Димон усмехается.
— Жратвы только привези. И к Косте заедь. Ты ему ещё за помощь в клубе и за тачку должен. Её на штрафстоянку отогнали.
— Понял, мамочка, всё сделаю, — машу я рукой, иду в гараж, сажусь в машину и вместо того, чтобы ехать, зачем-то пересматриваю видео, где Аня сидит на мне и ёрзает задницей. Все они одинаковые. Готовы раздвинуть ноги перед тем, кто залезет им в душу и поймёт, что им нужно. И если её папа думал об Ане хорошо, то сегодняшний вечер всё изменил.
Надеюсь, теперь он понимает, каково это — терять тех, кого любишь.
Только почему-то на седьмом просмотре я смотрю уже не на её задницу. А на то, как она закрывает глаза, когда я её целую.
Глава 7. Аня
Первая мысль: я больше никогда не буду пить. Вторая: надо позвать маму, чтобы принесла таблетку от головы. И только третья: мамы рядом нет, а я неизвестно где.
Именно это заставляет меня открыть глаза и вскочить.
Осматриваюсь и чувствую, как меня затапливает паника. Подвал. Опять подвал. Ничего умнее этот урод придумать не мог?!
Часто дышу, пытаясь справиться с приступом. Зажимаю рот руками и кричу, стараясь не издать ни звука. Кусаю ладонь, слёзы градом катятся по щекам. Минуту, другую меня трясёт от ненависти к этому мстительному ублюдку.
Но ещё — к себе.
За глупость. За то, что не послушала отца, хотя он предупреждал. Как я так легко повелась — просто по щелчку пальцев? Жаль, что я не убила его тем телефоном. И злость снова придаёт мне сил. Я осматриваю помещение. Стол с кипой счетов, ноутбук под паролем. Холодильник, забитый пивом. Ещё один стол, два кресла, а под столом внушительные стопки книг. Здесь живёт мужчина. На мой взгляд, очень педантичный, только странно, что вещей почти нет. Ни шкафа, ни комода. Хотя вот дверь… Господи, туалет. Здесь есть туалет! В прошлый раз мне пришлось… Лучше не вспоминать.
Подхожу к входной железной двери и тихонько дёргаю. Бесполезно. Сильнее — тот же результат. Осматриваюсь ещё раз и начинаю простукивать стены, как учил отец. Если где-то есть пустота, может найтись второй выход. Но полчаса стука и сбитые костяшки ничего не дают. Смываю выступившую кровь и сажусь на кровать. На ноге приличный синяк после вчерашнего забега, а рука в порядке. Даже не болит.
Я долго смотрю на единственный источник света — лампочку, которая чуть покачивается от сквозняка из небольшого вентиляционного люка. К ней тянется провод из розетки. Туда же ведёт провод от ноутбука.
Шумно выдыхаю, пытаясь сообразить, как отсюда выбраться. Пока не появился Ломоносов, шанс есть. Он, конечно, может притаиться за дверью, но шанс есть всегда.
Подхожу к импровизированной кухне. Нож, вилка и банка недоеденной тушёнки. О еде думать не хочется, особенно о такой, но пригодиться может всё. Беру нож и иду к кровати. Наматываю на рукоятку наволочку. Затаив дыхание, выдёргиваю вилку ноутбука и — пока не осталось сомнений — резко втыкаю нож в розетку.
Искрит, меня бьёт отголоском тока, и я как можно громче кричу, изображая боль. Не знаю как, но главное получилось: свет гаснет, и комната погружается в кромешную тьму.
Хочется порадоваться маленькой победе, но не выходит. Я беру тот же нож, пробираюсь к двери, сажусь у стены и жду.
И, хвала богам, дверь со скрипом открывается, и в комнату вбегает чья-то тень.
— Что тут…
Я тут же прыгаю на него сверху, бью по голове и слышу, как он мешком валится на пол. С трудом ориентируясь в темноте, поднимаюсь по лестнице и вижу полосы света. День. Господи, какое счастье, что сейчас день.
Осматриваю маленькую комнату в поисках хоть какого-то оружия, но ничего не нахожу. Хватаю все телефоны со стола и выбегаю на улицу.
Прикрываю глаза от слепящего солнца и оглядываю убогую халупу и лес вокруг.
И вот теперь становится по-настоящему страшно. Над деревьями — ни одной вышки сотовой связи. Вообще ничего. Пробую набрать на всех телефонах все номера, какие помню, но сети нет. Злость и адреналин душат, я с криком швыряю бесполезные железки на землю и топчу их босыми ногами.
Возвращаюсь в дом. Ещё один ноутбук — но электричества нет, он не включается.
В панике снова бросаюсь на улицу, прихватив несколько ножей, спички и единственную шоколадку. Скидываю всё в первый попавшийся пакет.
Рядом деревянная постройка с большими воротами — видимо, гараж. Открываю: пусто. И вдруг слышу шум мотора. Можно было бы предположить, что это наконец приехал отец, но рисковать я не хочу и прячусь за ближайшим деревом. А когда вижу старенькую «Ниву», сразу бросаюсь вглубь леса.
Подальше от него.
Еле переставляю ноги, когда устаю. Когда нет — бегу. Всё дальше и дальше, совершенно не зная куда.
Уже на закате понимаю, что сил больше нет, и ищу, чем развести костёр. Ветки, сухая листва — всё скидываю в ямку, которую вырыла руками. Спасибо походам с братьями.
Надо было, правда, сохранить шоколадку. А я умяла её почти сразу.
Через несколько минут мучений костерок всё-таки занимается, и я грею руки. И думаю о той ужасной на вид тушёнке. Сейчас и она показалась бы райским наслаждением. Сижу на поваленном дереве и гадаю, смогу ли поймать здесь хоть что-нибудь. В какой-то момент усталость берёт своё, и я засыпаю прямо на бревне, положив голову на куртку.
Сквозь сон слышу песню. Колыбельную. Её поёт красивый баритон. Я даже улыбаюсь, а потом понимаю, что я больше не одна. И слышу невероятно аппетитный запах жареного мяса.
Открываю глаза и натыкаюсь на ненавистную улыбку.
— Никогда не любил спать на природе. Вечно какая-нибудь зараза в задницу укусит. Но тетерев вкусный, как всегда. Хочешь?
Он сидит на другом бревне у костра. Лица почти не видно, но даже сейчас от него исходит угроза. Особенно когда он протягивает мне мясо на ветке, а я чуть не давлюсь слюной от запаха. Весь его силуэт — сплошная мужская сила. Неудивительно, что я так легко повелась. Он та самая смесь силы и сексуальности. И он мне не нужен. Неважно, что, кроме страха, я остро чувствую его присутствие.
Что бы я ни ощущала, я ничего не приму от этого гада. Сажусь и ищу глазами ножи.
— Потеряла что-то? — Ломоносов поигрывает одним из них, ловко крутит в пальцах и не сводит с меня настырного, пробирающегося под кожу взгляда. А потом вдруг бросает. Так резко, что всё внутри обрывается.