Хочу ненавидеть тебя

Глава 13. Аня

Мне снится дом. Вон мама у крыльца, а папа её обнимает. Идеальная семья, идеальные отношения. Я хочу такие же. Хочу быть такой же счастливой, как они. Как Алёна с Никитой. Вон он, мой брат, целует жену. Они счастливы, машут, улыбаются, зовут меня к себе. И я бегу со всех ног, всем существом понимая: там мой дом, моя семья, там я буду в безопасности.

Но передо мной вдруг вырастает столб огня. За пару мгновений он испепеляет всю мою семью — они исчезают с застывшими улыбками. Я кричу, рвусь к ним, но огонь не пускает. Мне остаётся только срывать горло, раздирать ногтями лицо и смотреть, как они превращаются в пыль.

В бессилии падаю на колени — и просыпаюсь.

Дышу часто и шумно, вспоминая каждую деталь сна. Он снится мне уже третий раз.

Встряхиваюсь и быстро вспоминаю, где я. Обвожу взглядом полумрак. Его разбивает единственный источник света — работающий ноутбук. И вдруг тишину прорезает протяжный храп. Я вздрагиваю, поворачиваю голову и зажимаю рот рукой, чтобы не закричать.

Этого следовало ожидать. Это чудовище легло со мной. Следовало ожидать, а всё равно неожиданно. И, наверное, не стоит выяснять, почему Ломоносов без трусов.

Почему-то я замираю и разглядываю его спину, увитую тугими мышцами. Смотреть на него приятно. Так приятно, что сердце застывает, а горло перехватывает. Я не могу отвести взгляд от татуировки: белый ревущий медведь. Странный выбор. Тигр или змея — вот это ему подошло бы. Но медведь?

И какой-то он странный. Приглядываюсь — он в броне. Медведь в броне. Мне это что-то напоминает. Где-то я это видела. «Совсем очумела?» — ругаю себя. Похититель спит голый, а ты сидишь и рассматриваешь его спину?

Ещё на задницу посмотри. Блин. Посмотрела. Ну зад как зад. Тугой, светлее, чем спина. И эта полоска на границе светлого и тёмного так и тянет её коснуться. Дура!

Так. Где его джинсы?

Ключи он точно держит там. А если не там, то где? Не в заднице же.

Тихонько сползаю с кровати, не забыв про простыню, и начинаю в темноте шарить. Мне улыбается удача: с замирающим сердцем обыскиваю карманы. Презервативы, сигареты, какая-то карточка. Ключей нет! В бессильной злобе швыряю джинсы в сторону.

Заворачиваюсь в простыню и иду к двери, мельком взглянув на неподвижный зад. Пытаюсь нащупать в темноте хоть что-то. Где-то же должен быть ключ. Ну хоть где-нибудь. Ну пожалуйста. Ощупываю каждую трещину, каждый выступ над дверью. Опускаюсь на пол — вдруг он по традиции сунул ключ под коврик. И там пусто. Быстро ползу к компьютеру, но и на столе ничего.

— Как же ты заебала, — вырывает меня из мыслей голос, и я бьюсь головой о стол. Даже там нет. Оборачиваюсь: Ломоносов сидит на кровати. В тусклом свете видно, что он раздражён, но не зол. И самое главное — не то, что я вижу его торс и кубики. Не то, что сейчас он выглядит сонным и расслабленным настолько, что хочется к нему под бочок, а не ключи искать. Самое главное — ключи. Он держит их в чуть поднятой руке.

Засада.

— Поиграем?

— В смысле? — напрягаюсь я, не сводя глаз с ключа, болтающегося у него на пальце. Ниже лучше не опускать. Я точно помню, что он голый, а значит… — Как поиграть?

— Забери у меня ключ, и я тебя выпущу.

— И ты думаешь, я тебе поверю? — он поднимается во весь рост, а я отворачиваюсь и, дура, снова бьюсь головой.

— Не проверишь — не узнаешь. Схватишь ключ — выпущу.

— А если нет?

— Перестанешь будить меня посреди ночи своими бесполезными попытками сбежать и будешь спокойно ждать, пока я договорюсь с твоим папашей, — он трёт глаза. — Нормально же спали.

— Ты храпишь, — бешусь я, совершенно не понимая, есть ли смысл пытаться. Он такой крупный и опасный — почти паук, плетущий сети. А я муха, которая сама в них влетела.

С другой стороны, какой у меня выбор?

— А ты во сне слюни пускаешь. Я же молчу.

— Ладно! Только надень трусы.

— У себя дома я люблю ходить без них. Или боишься случайно упасть ртом на мой член?

— Да боже мой! Кому сдался твой ломик, — выбираюсь из-под стола и, подумав, сбрасываю простыню. Она будет мешать. И есть шанс, что моё «некрасивое», «плоское» тело его отвлечёт.

Глава 14. Аня

— Посмотрим, как ты отвечаешь за свои слова, — перевожу на него взгляд и замечаю замешательство: он смотрит на мою грудь. Я бы всё отдала, чтобы мои соски-предатели не торчали так упорно, словно иглами впиваясь в моё благоразумие.

Меня ещё колотит, а Ломоносов уже пришёл в себя и манит меня ключом.

— Ты забери, а я отвечу.

Смело делаю шаг, а он не двигается. Я ищу, как напасть неожиданно, поэтому не спешу.

Подкрадываюсь, как змея. Надо его отвлечь.

Чем-то, кроме груди, на которую он будто боится смотреть. Да и я ниже его лица, высвеченного экраном, как рампой на сцене, взгляд не опускаю. Зато чуть выпячиваю грудь — никогда так не делала. Странное чувство — ходить голой. Даже в такой абсурдной ситуации. Но стыда нет. Наоборот: смесь неуправляемого адреналина с запретным возбуждением.

— Почему медведь?

— А, ты уже заценила?

— Откуда этот медведь? — подбираюсь всё ближе, а он стоит на месте. Упорно смотрит мне в глаза.

— Скажи, что возбудилась, и я, может, расскажу. Хотя ты сама должна знать.

— Откуда?

— Даже обидно, — он не двигается, и тут я резко хватаю с кровати покрывало, набрасываю на него и прыгаю сверху.

Одной рукой беру его в захват за шею и роняю всю его тяжёлую тушу на пол, второй шарю внизу — и вроде бы что-то нахожу. Торжествующе кричу:

— Нашла! — сжимаю крепче и тут понимаю, что это не ключ. Далеко не ключ. И даже не брелок.

Под покрывалом ржёт Ломоносов, а я отдёргиваю руку, прекрасно понимая, что трогала.

— Ну, это тоже может стать ключом, — ржёт этот придурок, сбрасывая покрывало и держа ключ уже в другой руке. А я совершенно случайно натыкаюсь взглядом на гордо стоящий член, которого случайно коснулась. Совершенно случайно.

Перевожу взгляд на ключ и делаю резкий бросок, но все мои попытки Ломоносов блокирует со спокойной, можно сказать, ехидной улыбкой.

— Даже стыдно. Папа ведь учил тебя самообороне. А ты только сиськами трясёшь, — смеётся он и бесит меня ещё сильнее. Я больше не церемонюсь: звонко бью его по щеке, другой рукой заезжаю по уху и уже почти вцепляюсь в ключ — но Богдан неожиданно группируется и одним движением валит меня на пол. Я тут же яростно сопротивляюсь, пока не чувствую бедром его стояк. Пугающих размеров.

Я замираю. Он замирает надо мной. И мы, чёрт возьми, оба голые. Пиз*ец. Почему мне не хочется двигаться? Почему хочется, чтобы он отшвырнул этот ключ и поцеловал меня?

Это неправильно. Я не должна даже думать о таком!

— Слезь с меня, — требую я, а он помахивает ключом над моим лицом.

— Сдаёшься?

— Никогда! — отпихиваю его и снова бью по щеке. Себе тоже очень больно.

— Помнишь, я говорил, что будет, если ты ещё раз меня ударишь? — и я, уже не думая, бью снова. Хочу его спровоцировать. Хочу, чтобы нега, растекающаяся внизу живота, прошла. Чтобы я перестала думать, каково это — почувствовать в себе что-то такое большое.

— Ну давай! Давай! Ответь мне! — новая оплеуха, и на его щеке расползается пятно. — Покажи, какое ты дерьмо! Ударь меня! Хватит строить из себя полудурка, ты такое же животное, как твой папаша!

— Рот закрой! — он блокирует один удар, второй, отталкивает меня, но я тут же вскакиваю. Мне мало, меня трясёт не на шутку! Я не останусь здесь больше ни минуты.

Я не хочу его хотеть! Не так! Не его!

— Не закрою! Или тебе правду слышать не хочется? Не хочется знать, как твой папаша избивал твою мать? Поэтому она и сбежала!

— Я сказал, закрой рот! Она нас бросила! — он толкает меня к стене и сжимает пальцами горло, а я царапаю его руку и смеюсь ему в лицо.

— Любая бы бросила ублюдка, который подвешивает её к потолку и избивает плёткой! Ну скажи, ты такой же извращенец?

— Аня, сука, я же предупредил! Нахуя ты сейчас врёшь? Чего добиваешься?

— Хочу донести до тебя правду! Чтобы ты знал, каким уродом был твой отец и что ради такого не стоит совершать преступления! — он сильнее сжимает горло, перекрывает воздух, а я уже не двигаюсь. Чувствую, как проваливаюсь в омут его мерцающего взгляда, как по телу хлещут огненные плети желания. И он это видит. И злится так же, как и я!

— Больная! — отталкивает он меня с рёвом.

— Ублюдок! — кричу я, и от ярости и готовности его убить внутри всё холодеет. — Отпусти меня, не будь идиотом! Отец тебя убьёт, и никакие деньги не помогут тебе потом скрыться.

— Ну конечно. Твой папа — карающий хуй этой страны. Ты, наверное, думаешь, что он герой, раз убил моего злобного папашу.

— Да, именно так! Он самый лучший. В отличие от твоего садиста, — он резко подаётся ко мне. Замахивается, и я торжествующе кричу:

— Ну же! Ударь меня! Бей! Только трусливые ублюдки бьют женщин!

— Такие, как твой папаша? — смеётся он, и его кулак так и не касается моей щеки — врезается в пол рядом.

— Мой отец никогда…

— Ну конечно. Святой Самсонов. Тебя считают таким ничтожным членом семьи, что даже не рассказали великую историю любви Самсоновых? Моя-то мать хотя бы сбежала. А твоя живёт с человеком, который её избивал и насиловал.

— Враньё! — ору я как ошалелая и подкрепляю крик очередной пощёчиной. Это не может быть правдой. — Наглая ложь! Думаешь, я тебе поверю? Такому червю, как ты? Никогда!

Бью снова и снова, а он только смеётся. Уворачивается, падает на кровать, и я — на него. Впиваюсь ногтями в его лицо, готовая расцарапать в кровь эту лживую морду. Зачем? Зачем он это сказал?!

Он вдруг перехватывает одну мою руку, другую, резко переворачивается — и я оказываюсь под ним, плотно прижатая к кровати.

Мы часто и шумно дышим, не отрывая друг от друга тяжёлых взглядов. Я ненавижу его за ложь и мелочность. Я его терпеть не могу. Я должна снова ударить, сопротивляться тому, что его член уже ёрзает по мне, а вторая рука ползёт вверх по бедру. Сопротивляйся, Аня. Сейчас же!

Он должен сказать, что соврал. А он молчит и смотрит на меня. На губы, в глаза. Одной рукой держит мои запястья, но я даже не вырываюсь. Почему я не вырываюсь? Почему тащусь от его терпкого запаха? Почему смотрю, как вздымается надо мной его мускулистая грудь?

Он первым приходит в себя. Сжимает кулак.

— Думаешь, удивила? Думаешь, я не знаю, что вытворял мой отец? Он хотя бы никогда мне не врал. Он всегда меня защищал. Учил жить и думать головой. А чему научил тебя твой? Ты же ничего не можешь. Ты мошка, которую я легко прихлопну.

Я часто дышу, пытаясь унять чувства. Но его стояк теперь упирается мне в лобок, и контролировать себя всё труднее. Не могу вспомнить, о чём он говорит. И тут на бедре — холод металла. Я возвращаюсь в реальность. Выдёргиваю ключ и со всей силы отталкиваю Ломоносова.

— Ключ у меня! Ты сказал: если я заберу ключ, то смогу выйти! — кричу я уже у двери, а он рядом. Хватает меня и швыряет на кровать. Стоит надо мной, и член у него торчит колом, словно стрела, нацеленная в меня. — Ты сказал…

— Я соврал.

Глава 15. Аня

Я словно в клетке из эмоций. Прутья из колючей проволоки всё толще, не дают ни вдохнуть, ни отвести взгляд. Я ведь знала, что он соврёт. Я не настолько наивна, чтобы думать, будто моё тело в безопасности надолго. И теперь срок вышел, а Богдан всё ближе. Ведёт пальцами по коже ноги. Вверх, по колену. А я не могу пошевелиться. Оттолкнуть. Сказать что-то обидное. Знаю ведь, что не поможет. Знаю, что он всё решил. Решил, что будет со мной делать.

Уже много раз сделал это мысленно. Мне остаётся только принять. Бежать некуда, а противный внутренний голос всё громче твердит, что я и не хочу бежать. Не хочу даже сопротивляться. Потому что мне нравится, как он меня касается. Нравится, как смотрит. И тело его мне тоже очень нравится.

А завтра я его, может, больше никогда не увижу. И никто не узнает, что здесь было — в заброшенной халупе далеко от города. Может, не стоит поддаваться этим неуместным желаниям. Но ведь я больше никогда не узнаю, каково это — так хотеть мужчину. Хотеть и ненавидеть одновременно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.