Хочу ненавидеть тебя

Глава 8. Аня

Псих, господи!

— Ты больной! А если бы в лицо?!

— Кстати, если тебе интересно, мой друг жив. Хотя шишка на голове приличная.

— А мне плевать! — огрызаюсь я и вскакиваю, готовая бежать от него подальше. Но сначала пытаюсь выдернуть нож из ствола. Он вошёл по самую рукоять, и у меня не получается.

— Помощь нужна? — раздаётся прямо над ухом, и я вжимаюсь спиной в дерево. Он молча обхватывает рукоятку, дёргает пару раз, глядя мне прямо в глаза, — и вытаскивает. Терминатор. Точно. А я не могу пошевелиться. Остро чувствую его близость, его жар, хотя он даже меня не касается. И делаю всё, чтобы не вспоминать, какими обжигающими были его слова и прикосновения.

— Как думаешь, далеко ты убежишь? — проводит он лезвием по моему виску, убирая спутанные волосы. Потом ниже, по щеке, и я стою, почти не дыша.

— Я хотя бы попытаюсь.

— Неужели ты меня совсем не боишься?

Боюсь, жуть как. Но я знаю: покажешь страх врагу — считай, проиграла. Ломоносов стоит так близко, что я почти не дышу. Ноги мёрзнут, а между ними — что-то запретное. Острое.

Свободной рукой он поднимает ветку с мясом и отрывает смачный кусок. Жуёт неаккуратно, но так аппетитно, что у меня самой слюнки текут.

— Точно не хочешь? Когда тебе ещё мужик мясо приготовит.

Пахнет оно так вкусно, что в голову лезут и другие, не очень приличные мысли. Но я глушу их гневом.

— Это ты-то мужик?! — лучшая защита — глупое нападение. — Вместо того чтобы пойти против отца в открытую, ты похищаешь его дочь. Кто ты после этого? Не трус?!

Я жду, что он разозлится, обидится, может, даже ударит — покажет всю свою гниль. Но он только усмехается, доедая мясо.

— А ты, значит, смелая?

— Смелая — не то слово! Я буду убегать от тебя, пока жива. Я найду способ тебя убить!

— Убегать в лес? — поднимает он брови.

— Да хоть в лес! Если бы ты не пришёл, я бы рано или поздно нашла выход.

— Ты в курсе, что здесь водятся не только тетерева? Где-то бродит медведь. Волки, лисы. А ты… — он делает резкое движение и чиркает ножом по моей ноге. Совсем чуть-чуть, но больно и обидно. — Истекаешь кровью. Но можешь остаться и подождать настоящих мужиков.

Он отворачивается, пока я стираю с бедра несколько капель крови, и я вижу, как он расстёгивает ширинку и заливает костёр. И понимаю свою ошибку. Он нашёл меня по костру. Но без костра я бы замёрзла.

Ломоносов уходит вперёд, оставляя меня в кромешной тьме. Я обнимаю себя за плечи, надеваю куртку, но холод всё равно ползёт от пяток к самому сердцу. Особенно когда где-то неподалёку начинает выть волк.

Он уходит всё дальше, и я вздрагиваю, когда слышу шум мотора. Надо решать, что делать. Может, перестать проявлять инициативу и просто дождаться отца? Может, и не было бы ничего, если бы я тогда спокойно его дождалась в машине. Дура. И дура, что иду к машине и сажусь на заднее сиденье.

— Какая послушная девочка.

— Ой, заткнись, — обнимаю себя, отворачиваюсь к окну. Он смеётся и жмёт на газ.

А я смотрю на тёмный лес и понимаю: от волков я сегодня ушла. От него — нет.

Глава 9. Богдан

Я не ожидал, что она рванёт в лес.

Не ожидал, что Дима ей откроет и так просто получит рукояткой ножа по башке.

Я уже даже зассал, что найду не её, а обглоданный труп. В этой части области ночами холодно, плюс зверьё.

Но девчонка решила согреться и выдала себя с потрохами. Я ей никогда не скажу, но, с одной стороны, она меня приятно удивила своим умением выживать. А с другой — разочаровала тем, что плохо слушала папочку.

Уж он-то наверняка говорил, что костёр выдаёт тебя с головой. Так и вышло. Пока я её искал, сам проголодался как сволочь, сбил точным броском ножа тетерева и даже пожарил. Но пленница всё равно отказалась.

Ну посмотрим, как быстро голод победит её принципиальность. А на деле — самонадеянность. Она ведь уверена, что папуля уже мчится её спасать.

Наивная.

Она сидит на заднем сиденье, подпрыгивает на ухабах и не издаёт ни звука. В прошлый раз, когда я её увёз, она орала как резаная, брыкалась и кусалась. А сейчас, кажется, подросла и поумнела.

И похорошела, чего греха таить. Одни волосы чего стоят — огненные, густые, мягкие. Одно удовольствие будет наматывать их на кулак. А глаза эти злющие. Я представлял их, пока Катя мне отсасывала. Думал о том, как это будет делать Самсонова, и кончил быстрее, чем когда-либо. Причём сейчас она заводит меня даже сильнее, чем несколько часов назад, когда в её глазищах было восхищение. Теперь в них плещется только ненависть. А ненависть всегда заводит больше, чем слепая влюблённость. Инстинкт охотника никуда не денешь. Обычно он у меня даже не просыпается.

Девки всегда на меня вешались. Мне даже улыбаться не надо было — они сами придумывали себе мой образ. А когда после ночи я уходил и отдавал видео их парням или мужьям, бесились от ярости. Были и те, кто просто просыпался и понимал, что я останусь лишь мимолётным воспоминанием.

Но для этой малышки я стану настоящим кошмаром. Таким, что будет преследовать её всю жизнь. В этом есть свой кайф — въесться в чей-то мозг так, что не вытравить. Теперь я даже думаю, что всё-таки трахну её. Чтобы запомнила окончательно. Чтобы ни один из её будущих прилизанных мальчиков не смог со мной сравниться.

И будет очень интересно посмотреть, как быстро девочка падёт жертвой собственного либидо. А оно у неё, надо сказать, сильное.

— Может, хватит на меня пялиться и начнёшь следить за дорогой? — огрызается она, бессмысленно натягивая платье на бёдра.

— Смотрю, чтобы ты из машины не выпрыгнула.

— Зачем мне это, если я сама в неё села?

— А я не знаю. Женский мозг устроен совсем не так, как человеческий.

— О, шовинизм подвезли. Как неожиданно.

— Ну а как можно было не догадаться, что я найду тебя по костру? Или ты устала бегать и хотела, чтобы я тебя нашёл? — играю бровями и чувствую, как мне нравится её бесить. Толкать на эмоции.

— Вот ещё! Сдался ты мне. И вообще, знай я, что ты просто мелкий бандит, я бы на тебя даже не посмотрела! Вместо того чтобы работать, развиваться, чего-то добиваться, ты идёшь самым лёгким путём и шантажируешь моего отца! Только деньги тебя не сделают богатым. Если ты ленивый и ни на что не способен, тебе не помогут даже миллионы.

Я терпеливый. Но если меня начать бесить, лучше прятаться. Поэтому я торможу так резко, что Самсонова чуть не слетает с сиденья. Выхожу и обхожу машину. Сначала к багажнику — за скотчем, а потом открываю дверь с её стороны.

— Что тебе?! Отвали! — начинает орать Самсонова, но я опрокидываю её на сиденье и наваливаюсь сверху.

— Тебе никогда не говорили, что ты дохуя пиздишь, при этом ничего не зная?

— Отвали от меня! Могу говорить что хочу, ты мне всё равно ничего не сделаешь! Только тронь — и не видать тебе миллионов, или чего ты там собрался просить у отца, — смело. Но глупо. Истинный Гриффиндор.

— Видишь ли, Анюта, — говорю я издевательски и провожу пальцами линию по её дрожащему, такому желанному телу. От бедра до шеи. — Твой папуля очень хочет видеть тебя живой. Просто живой. И только от тебя зависит, будешь ли ты при этом здоровой.

Сжимаю ладонью хрупкую шею и смотрю, как расширяются её глаза, как тело бьётся в попытке вырваться. Вторая рука уже внизу, ползёт по бедру вверх, задирая и без того короткую юбку.

— Не смей, урод, не трогай меня! — кричит она и царапает мне руку до крови. Дикая кошка. А какой она будет в постели, когда поймёт, что от секса можно получить гораздо больше удовольствия, чем от войны со мной?

— А что ты сделаешь? — цепляю порванные колготки и тяну на себя, срывая окончательно.

— Папа убьёт тебя, если ты это сделаешь…

— Твоему папе надо было научить тебя работать не только языком, но и мозгом, — с треском срываю с неё трусы, комкаю и заталкиваю Самсоновой в рот. Нащупываю под сиденьем скотч и залепляю ей губы.

— Вот так ты мне нравишься гораздо больше, — усмехаюсь я и поднимаюсь, поправляя в штанах вставший член. — И запомни, крошка. Ты ничего обо мне не знаешь. Ни-че-го.

Глава 10. Аня

Заклеил рот — вот уж беда. Руки свободны, смогу отлепить и сказать всё, что думаю. Я жую собственные трусы и прожигаю ненавидящим взглядом русый затылок. Умей я выжигать глазами, от его твердолобой головы не осталось бы даже головешки.

Он никогда не узнает, как сильно я испугалась изнасилования.

Я знала: если это случится, я никогда не смогу построить нормальные отношения. Такие, как у моих родителей. Или у брата с его женой. Я буду шарахаться от мужчин всю жизнь. Под страхом плена отец давал мне читать не самые радужные книги. Там было что-то вроде инструкции, как выжить в такой ситуации. Но как избежать насилия — не было. Потому что если у мужика с ножом стоит, лучше не дёргаться. Только я всё это напрочь забыла. Потому что не хочу жить как героини тех реальных историй. Без друзей, в одиночестве, в постоянном страхе. Оборачиваясь на каждый звук.

Не хочу. Но кто виноват, что я здесь оказалась? И внутренний голос — голосом отца — очень чётко шепчет: ты. Ты. Ты.

— Что-то ты притихла, — доносится спереди со смешком, а я только закатываю глаза. Ещё немного — и закрою их совсем.

Лучше отвернуться и смотреть на тёмный лес, который выхватывают фары. Машину трясёт на лесных ухабах. И уже довольно долго. Сколько мы уже едем? Получается, я далеко ушла. Спасибо беговой дорожке.

— Ну вот. А я хотел ещё послушать, какой я трус.

А что слушать? Ты и так всё знаешь.

— Может, музыку послушаем?

Он включает какой-то дебильный трек — про малиновую «Ладу» и девочку, которая мечтала о Канарах, а поехала с ним за МКАД. Под такое разве что гоп-стоп танцевать. Но за неимением лучшего я начинаю подпевать про себя, чтобы окончательно не сойти с ума от страха и злости на саму себя.

И ведь как точно. Пусть на Канары я не хотела, но куда-то далеко за МКАД — точно. И пусть он строит из себя балагура, от него веет сибирским холодом. Таким, что даже его фальшивые улыбки только сильнее обмораживают кожу.

Не знаю насчёт «холостой», но красивый — да. Да я бы и не клюнула на некрасивого, и он это, конечно, знал. Знал, что зацепит меня — запертую девочку — опасным антуражем, который создал вокруг себя. Таинственностью. Он вёл себя так, будто и клуб его, и машина его, а по факту… Сама не знаю почему, но я начинаю ёрзать сильнее.

— Тебя пчела укусила?

Я хочу задать вопрос. Вернее, миллион вопросов. Но для этого с ним придётся разговаривать. А я не хочу. Я его ненавижу. Ненавижу!

Внезапно мы тормозим. Снова у той халупы, из которой я сбежала. Теперь там горит свет — значит, всё починили. Может, и компьютер? Может, я смогу связаться с отцом? Правда, сначала нужно самой перестать быть связанной.

Ломоносов выходит из машины, а я смотрю в ту сторону, откуда мы, видимо, приехали. Далеко ли до трассы? Дверь с моей стороны открывается, но Ломоносов смотрит не на меня, а туда же, куда и я. Прикидывает, сбегу ли.

— Я думал, ты мозг включила, а ты всё туда же, — он вытаскивает меня на улицу, и я чуть не падаю: нога затекла. — Ох ты ж хромоножка.

Я уже не брыкаюсь, когда он, как мешок с картошкой, перекидывает меня через плечо и заходит в свою халупу.

— Нашёл бешеную? — слышу молодой, уже знакомый голос. На этот раз очень недовольный.

Ломоносов шлёпает меня по заднице, а я могу только мычать и молотить ногами. Урод.

— Конечно, нашёл. Эта идиотка костёр развела. Умнее ничего придумать не могла.

Они ржут, а я сжимаю челюсти. Ублюдки. Вот только папа придёт — и я потребую, чтобы на этот раз он его убил. И его дружка-очкарика тоже.

— Пожрать приготовил?

— Для себя и для тебя. Её я кормить не буду. У меня голова ещё болит.

— Тогда отдашь ей свою порцию. Не хватало ещё, чтобы она с голоду сдохла, — Ломоносов забирает тарелку и несёт меня дальше. Я лишь мельком цепляю взглядом парня, которого проще всего назвать лохматым ботаником. Меня несут туда, откуда я так тяжело вырывалась, и грубо бросают на кровать.

Он ставит тарелку с чем-то мясным на стол, а в его руке появляется нож. Отлично. А если он меня убьёт? Прямо сейчас воткнёт нож мне в шею? Ломоносов подходит всё ближе. Ближе. Ближе. Я отползаю и врезаюсь затылком в стену. Плевать. Боль — ничто по сравнению со смертью.

— Мне очень нравится смотреть, как злость в твоих глазах борется с ненавистью. Но иногда нужно сдаться, чтобы победить.

Я знаю. Это было в тех книжках. Нужно во всём потакать похитителю, даже если он захочет раздвинуть тебе ноги. Особенно если захочет. Потому что если не подчинишься, он избавится от тебя и найдёт другую.

Только Ломоносов не может от меня избавиться. Я ему нужна. Нужна.

— Ты готова проиграть?

Киваю. Со слезами на глазах смотрю на нож, который остриём чертит линию по моей щеке, даже не надавливая. Ниже, к шее, к бьющейся жилке, к груди в вырезе платья. А потом Ломоносов резко переворачивает меня на живот и одним движением освобождает руки. Не оборачиваясь, я с размаху влепляю ему оплеуху.

Он замахивается в ответ — на автомате. Но тормозит в последний момент. Я даже ждала удара. Ждала, что он покажет себя скотиной и садистом.

— Я не бью женщин, Самсонова. Но если ударишь меня ещё раз, перестанешь ею для меня быть. Я понятно объясняю?

— Понятно, — часто дышу я. От удара ломит руку. Встряхиваю её и вижу, что дверь за его спиной открыта, а нож всё ещё у него в руке. Я ужасная пленница, я не умею соблюдать правила. Просто там, на улице, стоит машина. Если я отберу нож, то смогу сбежать.

Ломоносов вздыхает, поднимается — и, прежде чем я успеваю к нему прыгнуть, захлопывает дверь и запирает её на ключ.

— Раздевайся, Аня.

Глава 11. Аня

— Раздевайся.

Что? В смысле — куртку снять? Или туфли? Так я босиком, и вообще снимать мне нечего. Я правда не понимаю этого «раздевайся». Может, он хотел сказать другое слово?

— Чего стоишь? Раздевайся, Аня. Сейчас будем спать.

Вся моя бравада, благодаря которой я смогла сбежать, хотела угнать машину и даже ввязаться в неравную драку, кончилась. Стою ни жива ни мертва и пытаюсь наскрести в себе остатки смелости.

— Раздевайся, Аня, — он уже не требует. Приказывает. Подходит близко, и теперь я вижу его горящие глаза, а его намерения становятся прозрачнее. Я тоже нападаю. Пока — словами.

— Вот ещё! Ты смешон. Мой отец наверняка уже едет сюда. Думаешь, насилие надо мной поможет тебе выжить?

Этот придурок смеётся. Нет, вы посмотрите на него. И почему от его смеха у меня мурашки? И почему он не похож на обычного гопника из сериала про реальных пацанов?

— У тебя нет выбора. Можешь бороться. Можешь даже применить свою самооборону. Но ты же понимаешь: платье порвётся. А другой одежды у меня нет, и ходить тебе будет не в чем.

— Я не буду, — упрямо говорю я, хотя понимаю, что он прав. А он запирает дверь и стягивает водолазку, демонстрируя мускулистую грудь. Ну вот почему у него такая фигура? Вроде ничего особенного, а взгляд не оторвать. И татуировка на плече — видно только часть, но хочется разглядеть целиком. — Ты зачем раздеваешься?

— Так у меня тоже другой одежды нет, — усмехается он. — А ты наверняка начнёшь её рвать, когда будешь сопротивляться.

— Я не буду с тобой спать… — меня трясёт. — Ты меня не заставишь.

Он стягивает брюки и остаётся в одних боксерах.

— Поспорим?

Сглатываю, озираюсь в поисках хоть чего-нибудь для защиты. Кухня! Даже ложкой можно убить. Бросаюсь туда, но в ту же секунду оказываюсь прижатой к его груди. Его руки обвивают мне живот и шею, перекрывая дыхание.

— Отпусти, урод! Я не буду с тобой трахаться! Не буду! — визжу как ненормальная и с этим же визгом лечу на кровать.

— Да кому ты нужна, плоскодонка, — он хватает меня за щиколотку и дёргает к себе. — Я сочных баб люблю, а у тебя даже смотреть не на что.

— Тогда зачем мне раздеваться? — кричу я, а сама думаю: от его слов должно стать легче. Но почему-то ком в горле и обидно до смерти. Мне всегда говорили, что я ладная, красивая и вообще ведьма, раз могу есть сколько угодно и не толстеть. А ему я не нравлюсь. Значит, всё, что он говорил вечером, было игрой. — Зачем мне раздеваться?

— Чтобы не сбежала, конечно. Я же знаю, что ты не угомонишься. А голая ты никуда не денешься.

Я понимаю, что он прав, и от этого брыкаюсь ещё сильнее.

— Но это нечестно!

— Самсонова, я заебался. Я хочу жрать и спать. Сейчас, пока я ем, ты разденешься и уляжешься сама. Или я просто порву на тебе эти шмотки.

— Рви. Я не разденусь, — задираю подбородок, готовая драться даже за этот блестящий клочок, обтягивающий задницу.

— Точно? А к папе выйдешь, тряся своими комариными укусами?

— Да пошёл ты! Никакие у меня не комариные укусы! У меня нормальная грудь! — он вдруг тянет к ней руку, и я хлёстко бью по ней.

— Ну а что? Должен же я проверить твои слова, — ржёт он и отпускает меня. Только кожа на ноге, там, где он держал, будто заклеймена, и я невольно её тру.

Он садится за маленький стол и быстро поглощает бурду с тарелки. А я часто дышу и думаю, что ещё придумать. Не могу же я просто сидеть и ждать?

Раз он сидит спиной, можно попробовать. Вон тяжёлый том Гюго. Беру его, на цыпочках подхожу к Ломоносову, заношу книгу над головой — и вдруг замечаю насмешливый взгляд в зеркале прямо перед ним.

Руки слабеют, томик падает мне на ногу, и я вскрикиваю от острой боли. Как дура скачу на одной ноге до кровати и еле сдерживаю слёзы.

— Ты вообще неугомонная? Мне казалось, ты пай-девочка, — Ломоносов подходит и берёт мою ногу посмотреть, и как я ни пытаюсь вырваться, не отпускает.

— Когда кажется, креститься надо! Ты вообще обо мне ничего не знаешь!

— Всё я о тебе знаю, Аня, — поднимает он взгляд, и я пропадаю. Как лань, загнанная в силки. — Знаю, что заговорила ты в два. Что долго не могла спать одна в своей комнате. Что читать научилась сама, потому что мама отказывалась читать тебе взрослые книжки. Знаю, что в первом классе была ябедой, пока тебя не побили девочки. В девять упала в реку и чуть не утонула. Знаю, что тебе пришлось прыгнуть с братом в Темзу, чтобы вас не похитили. Знаю, что с матерью ты не ладишь, зато во всём слушаешься отца. Что впервые влюбилась в двенадцать — в мальчика, который оказался геем. Это, наверное, была трагедия.

— Заткнись! — ору я, а он достаёт виски и льёт мне на ногу. Больно!

— Знаю, что месячные у тебя начались в тринадцать.

— Перестань! Я даже знать не хочу, откуда тебе всё это известно.

— Знаю, что машинами и шахматами ты увлеклась, чтобы быть поближе к отцу и братьям. Знаю, что ты девственница. Что любишь шоколад и мясо. Что твой любимый торт — «Любимчик Пашка». Знаю, что ты пай-девочка и все эти два года страдала молча, никогда не устраивала папе скандалов из-за домашнего ареста. Зато плакала ночами в подушку.

Меня трясёт. Я не могу больше это слушать.

— Знаю…

— Ладно! Ладно! Я разденусь! Только закрой рот! И больше ничего не говори!

— Как хочешь. Я могу ещё много чего рассказать.

— Засунь свои знания себе подальше, — сдёргиваю куртку, задираю руку и расстёгиваю молнию.

— Но ты всё равно меня удивляешь. Дома ты столько не болтаешь. И точно не изображаешь Зену — королеву воинов, — хмыкает он, отходит к столу, берёт тарелку и ставит рядом со мной.

— Я не буду есть, — стягиваю рукава с плеч, придерживаю платье на груди, закрываюсь одеялом и снимаю остальное.

— Будешь. Кажется, ты ещё не поняла, в каком положении оказалась. Здесь хозяин я. И только я решаю, что тебе делать. Скажу есть — будешь есть. Скажу танцевать — будешь танцевать. Или ты не согласна? Хочешь драку?

— Я хочу, чтобы ты запомнил свою улыбку. Потому что как только папа до тебя доберётся, ты забудешь, как это делается. Если вообще выживешь.

— Какой смелый кролик. Боюсь, боюсь, боюсь. Жри, пока я тебе эту котлету в глотку не запихал.

Он выходит за дверь, а я смотрю на котлету, вздыхаю и уминаю её в один присест. Потом аккуратно складываю вещи и иду в туалет. Возвращаюсь и ищу хоть какую-нибудь одежду, но он не соврал: кроме пары полотенец, ничего нет. Я вздыхаю и ложусь, цепляясь за одну мысль: утро вечера мудренее. Но один вопрос не даёт мне покоя.

Откуда он знает обо мне такие подробности? Кто ему всё это рассказал?

Глава 12. Богдан

— Когда ты от неё избавишься? — догоняет меня голос Дёмыча, когда я разбираю пакеты, брошенные, когда я приехал и узнал, что Самсонова сбежала. — Алё! Лом! Почему ты ещё не связался с её отцом? Костя уже звонил.

— Завтра. Сегодня я хочу спать, — запихиваю всё в холодильник, беру вишнёвый сок и иду обратно в подвал.

— Богдан, — окликает меня друг, и я раздражённо оборачиваюсь.

— Ну что? Тебе какое дело? Она тебе чем мешает?

— Ты меня пугаешь, — отступает ботаник. — У нас был план.

— Был. Теперь поменялся.

— Она не должна была оказаться здесь. Ты не должен был с ней общаться.

— Это ещё почему?

— Да просто, блин! — он ерошит волосы. — Ты столько времени изучал всю подноготную её семьи. Её саму. Ты знаешь эту девчонку вдоль и поперёк…

— Не скажи. Она не такая…

— Это экстремальная ситуация. Тут никогда не угадаешь. Но что касается всего остального…

— Можешь сказать прямо или так и будешь своими умными загадками пиздеть?

— Да я и сам объяснить не могу! Это как всю жизнь изучать океан и не замечать его силы и величия. А потом оказываешься рядом — и равнодушным уже не останешься.

— Какой ты романтичный, — ржу я. — Как только её папаша заплатит, я отправлю её на все четыре стороны. Можешь подкатить к своему океану.

— Отправишь ли?

— А нахрен она мне? — заканчиваю я и спускаюсь в подвал. Запираю дверь и выдыхаю. Вот душный Димон. Херню какую-то лечит. — Иди сюда, дура, я тебе сок принёс. Котлету запить.

Она не отвечает. Я смотрю на кровать — и почему-то замираю.

Она спит. Вроде ничего особенного. Но волосы разметались по подушке всполохами огня. И это только начало. Как она ни заворачивалась в простыню, часть ноги всё равно осталась на виду. Маленькая ступня тридцать седьмого размера с красными ноготками. Здесь, в этой норе, Самсонова смотрится ужасно неуместно. Всё вокруг тёмное, а она — огонёк, который пытается осветить мрак.

Отставляю сок и иду к кровати. Просто сажусь и смотрю на эту дуру. Дуру… Мы ведь по сути незнакомы, но я знаю о ней всё. Я изучал всю её семью, но почему-то именно её — как одержимый. Вплоть до того, что она любит вишнёвый сок. Как она реагирует на ту или иную ситуацию. «Океан», — говорит Димон.

Нет. Ей это не подходит. Скорее вулкан, который, ты был уверен, спит. Подходишь к самому жерлу — и лава сжигает тебя заживо. И сколько бы я о ней ни узнавал, всего я всё равно не знаю. Например, какие на ощупь её волосы. Такие же горячие, как на вид?

Глупо, но я решаю проверить. Касаюсь локона, заползшего на мою сторону. И странное дело — они прохладные. Почти как шёлковые галстуки, которые я носил всё детство. И она поможет мне снова их носить.

Она спит беспокойно, чуть приоткрыв губы. Я тянусь пальцем — проверить, такие ли они нежные, как кажутся. Но не касаюсь. Останавливаюсь в миллиметре.

Димон не прав. Мне плевать на эту девку. Плевать! Капризная, послушная только своему папаше — ублюдку и убийце. Злость помогает справиться с возбуждением, но я всё равно беру одеяло и ложусь на пол. Не хватало ещё коснуться её во сне.

Завтра же позвоню её отцу. Пусть собирает бабки и забирает её. А через пару дней, загоняя член в очередную крошку из клуба Кости, я даже не вспомню, как касался этих локонов и как искрили пальцы рядом с её губами.