– У нас в группе половина уйти не может. Там кучу денег нужно для документов, у тебя их нет, вот и всё. Я даже не знаю, какое чудо должно произойти. Это нереально, забей.
«Почему он так отвечает? Вот море – броситься в него с головой и уплыть ото всех. Что может быть проще?»
У Потапыча лицо загорелое, будто бы немытое. На нём тельняшка вся замусоленная, прожжённая повсюду сигаретным пеплом. Курил он самокрутки. Покупал специальные полоски бумаги, специальные пакеты с табаком и фильтры в придачу, но порой курил и без фильтров – так сильнее било в голову. Проглядывало в Потапыче что-то боцманское, когда он затягивался толстой самокруткой, хмурил выжженный солнцем гладкий лоб, а ветер сдувал пепел на тельняшку. Марина всегда пыталась разглядеть в нём это морское, бескрайнее, солёное и свежее начало.
«Почему он не может думать так же просто как я?», – елозило у Марины в мыслях.
– У нас на кухне в общаге по оконной решётке вьётся виноград. Я готовила завтрак сегодня и увидела зелёную ветку, и мне так захотелось куда-нибудь свалить.
– Ну да, я бы тоже захотел свалить из общаги.
– А если я тебе там изменю?
– В общаге? С чего вдруг?
– В рейсе, Серёжа, я же уйду в рейс.
– Не, я сомневаюсь.
– Я шесть месяцев буду в море, всё может случиться. Шесть месяцев без мужика, – Марина не договорила, а закусила нижнюю губу и приподняла бровь, пытаясь сделать свою мысль чуточку философской.
– Ты когда бровь приподнимешь, на Сашу Грэй похожа.
Марина изобразила из себя Сашу Грэй.
– Что? Нравится? – и опять насупилась.
Ехали смотреть Братское кладбище. Марина захотела увидеть старые могилы времён Крымской войны и Первой обороны. Стоило ей пройти через ворота, как у неё вспыхнуло такое странное ощущение, словно бы какая-то часть сознания ждала приезда сюда. До боли знакомой показалась древность Братского кладбища, древность, которая погружала в историю: офицеры, матросы, огромные чугунные пушки, линейные корабли, затопленные корабли, Лев Толстой и матрос Кошка. Марина испытала чувство, как если бы вспомнила забытое, но очень приятное воспоминание.
– Живи я тогда, пошла бы на войну санитаркой. Или лучше кавалеристом – ездей на конячке и руби всех саблей.
– Или бы тебе просто снесло голову ядром, – оборвал Потапыч.
Поднимались вдоль кипарисов и могил. Столетние могилы где-то сыпались, где-то раскололись, и земля под ними провалилась, но могилы стояли, вызывая из небытия имена, чины, даты, номера и названия полков – Волынский, Якутский, 1-й Белорусский. Марина думала о солдатах и мертвецах: «Может, мертвецы слышат нас?» Она представляла себе благородных офицеров с пышными усами и преданных отечеству царских солдат.
– Там уж, смотри, там уж! – радостно закричал Потапыч, тыча пальцем в толстую коричневую змею, которая, шурша опавшими листьями, ползла среди травы. – Он такой милый! Давай заведём себе ужа, я этого так бы и забрал домой.
– Давай. У моих друзей в Черноморске паук живёт.
– Класс, у нас будет паук и уж, и они будут такие лазить везде.
– А вдруг тебя за жопу укусят?
– Не, не укусят, я буду мастером над пауками, мастером над тварями. А ещё, когда у нас появятся дети, я буду говорить им: «Дарую вам власть над всеми тварями в этом доме».
Марина пришла в восторг. Она любила подобные бредовые идеи Потапыча. Они веселили её.
На вершине стоял Свято-Никольский храм – полуязыческая серая пирамида с массивным, выточенным из мрамора крестом на макушке. На ступеньках входа в храм вылизывали лапы рыжие кладбищенские коты.
– Тебе нравится здесь? – спросила Марина.
– Ну, так, прикольно. Хотя я бы лучше погулял по району, слишком сюда далеко ехать.
– А там что? – она пошла по дорожке и увидела недостроенную часовню, а рядом козу на привязи, лениво жующую пучок травы. Напротив часовни высокий забор и запертые ворота прятали что-то интересное.
– Там эти, братки похоронены, которых в девяностые порешили, – проговорил Потапыч.
Марина заглянула через прутья ворот – чёрный мрамор помпезно обустроенных могил блестел на солнце, повсюду стояли круглые высокие беседки и широкие, точно из городского парка, скамьи.
Двинулись дальше по дорожке. Потапыча и Марину встретили два постамента в свежей белой извёстке. Засохшие капли у подножий ещё не успели стереться. На постаментах – два больших чёрных якоря. Картина белоснежных постаментов и чёрных якорей впечаталась в сознание Марины.
В этой части кладбища молодых людей вновь ждали братские могилы, но уже с иными датами: 1941— 1942. Были здесь и могилы, хранившие в себе кости одного единственного человека. Цепочки их – простые плиты – тянулись по обе стороны от входа. На ближнем надгробии Марина прочитала: «Медсестра Вера» и поразилась – ни фамилии, ни даты. Сколько лет было Вере? Где Вера родилась? Как выглядела эта молодая девушка? Если, конечно, в земле не погребена зрелая женщина, но Марина почему-то думала, что Вера – именно молодая, совсем юная девушка. И сама надгробная плита – меньше человеческого роста, и неужели под ней истлело некогда здоровое тело?
Дальше – могилы нашего времени. «Необъяснимо и беспомощно Отечество утратило АПРК „Курск“ и 118 преданных защитников» – прочитав надпись на братском захоронении, Марина вспомнила выпуски новостей из детства, и уже во второй раз её посетило чувство, как если бы нечто забытое вернулось к ней.
Чёрный гранит надгробий, извёстка, пахнущая весной, с красными звёздами могилы, наполненные костями безымянных людей – в этом есть что-то до дрожи знакомое, узнаваемое на каждом километре бескрайнего русского простора.
Но главное открытие ждало Марину впереди – литая, бронзовая, возвышающаяся над кладбищем статуя матроса потрясла её. Матрос стоял на высоком постаменте, он снял бескозырку и склонил к земле бронзовое знамя. «Что так поразило меня?», – размышляла девушка и всматривалась в скорбное лицо матроса. «Смирение перед смертью. И сколько силы в этом смирении!» Она ужаснулась, представила свою будущую смерть, но не факт смерти испугал её – ощущение неминуемого краха испугало. Нечто должно свершиться и будет это очень страшным и непреодолимым.
Кладбище заканчивалось пантеоном погибшим морякам линкора «Новороссийск». Друг напротив друга стояли каменные барельефы – моряки тушат пожар в трюме линкора. Строгие острые лица у фигур моряков, гладкие широкие плечи, прямые, точно шпалы ноги. Марина смотрит на барельефы и хочет быть среди моряков, быть такой же острой, строгой, каменной, быть среди пожара, посреди раскалённого трюма – сбежать туда от неминуемого краха.
– Хочу в рейс. Я хочу испытать, на что я способна.
– Не, в море не хочу, – ответил Потапыч. – Пойду на завод работать. Буду как настоящий мужик, который сорок лет на заводе отхерачил.
Марина внутренним взором увидела отца – у отца огромные руки, грубые, всегда грязные. Руки его могли делать чудеса – мастерить, ремонтировать. В гараже стоял станок, и Марина ребёнком любила смотреть, как отец трудится, и однажды, уже став юной девушкой, сказала: «Хочу строить корабли». Она росла с убеждённостью, что и её будущий муж должен быть похожим на отца.
Марина и Потапыч познакомились на праздновании Дня факультета. Она должна была петь какую-то песенку, а он сидел в актовом зале, и заинтересовал её своим пренебрежением к окружающему миру. С каким нескрываемым презрением Потапыч смотрел на людей! Независимый и свободный, он не походил ни на кого в актовом зале, и Марина сама подошла познакомиться, и с той минуты началась для неё жизнь, в которой она кроме Потапыча ничего не желала знать.
Именно так всё произошло? Вспоминая их встречу, Марина недоумевала – она раз за разом упускала некую деталь, настолько важную, что без неё отношения не могут быть полноценными. Неужели она сама себе придумала воспоминания?
– За мной пол общаги бегало, а я тебя выбрала. Цени это.
– Я ценю.
– Ты же можешь, ты же способный, почему ты не хочешь вместе со мной вкалывать? Ходить в моря, зарабатывать деньги, купили бы себе квартиру.
– Это тебе так только кажется, что ты отходишь в несколько рейсов и купишь себе квартиру. Да, да, да, ведь должно быть так просто, так оно и происходит. Конечно.
– Не только в квартире ведь дело, я бы отходила в рейсы и отдала бы родителям всё то, что они заслужили.
– Это нереально, так много ты всё равно не заработаешь. Забей, зачем тебе сейчас об этом думать? Закончи универ сначала, а к тому времени всё может измениться.
– Моя бабушка всегда говорила, что мужчина голова, а женщина шея.
– У вас в пгт все так говорят?
Марина выпрямилась.