– Ты будешь вместе со мной батрачить?
– Конечно.
– Да, – ни вопрос, ни утверждение, а вялое, бесформенное «да» вылилось из уст Марины.
«И зачем нужно было вообще это говорить?», – подумал Потапыч.
За последние полгода она так часто клялась в любви, что он считал её клятвы легковесными. Но самое неприятное – ему приходилось как-то отвечать взаимностью, клясться в ответ, давать обещания, заранее невыполнимые. Сказанное Потапычем звучало настолько неубедительно, что сам он чувствовал – слова не достигают сердца Марины.
С чего начались их отношения? После Дня факультета Марина привязалась к нему, они часто гуляли вместе, но Потапыч не был щедр на поступки, хотя и догадывался о симпатии к себе, симпатии явно не просто дружеской. Настойчивый и сладкий запах духов обескураживал его – он не привык нюхать женщину, обильно облившую себя духами, видел в незнании меры признак дурного вкуса. Однажды поздним вечером Потапыч с Мариной сидели на лавочке, о чём-то разговаривали, и вдруг она потянулась к нему спелыми губами, и он сперва не понял что происходит, а когда опомнился – уже сам целовал грудь задыхавшейся от удовольствия девушки.
Спустя несколько дней он лишил Марину девственности. Потапыч слегка волновался, прежде ему такой чести не выпадало, и когда Марина простонала что ей больно, он совсем растерялся, но внезапно с ней сделалась резкая перемена, и Марина, вывалив горячий язык, оторвала голову от подушки и облизала Потапычу сосок. Перетрусил он уже после – увидел на простыне яркое выпуклое пятно крови, сорвал простыню и побежал в ванную, где в раковине усердно пытался пятно отмыть. А Марина рядом стояла под душем и ухахатывалась.
Она постепенно вошла во вкус. Если поначалу ей было больно, то не прошло и месяца, как она стала получать от секса удовольствие. К сожалению, в общажной комнате вечно торчали соседки, а родители Потапыча из дома редко отлучались, и парочка трахалась в парке под шатровыми ветвями голубых елей, и Марина из-за таких потрахушек боялась заработать цистит.
Легко шли отношения. Нежность порой скользила по сердцу Потапыча. Он полюбил, потому что его полюбили. Не полюбила бы его Марина, и он бы её не полюбил. Но со временем Потапыч стал замечать – что-то вечно ускользало от него в жестах, интонациях, словах девушки. Что-то менялось, и он никак не мог перемены уловить.
– Меня достала учёба, я не могу нормально заниматься в общаге, в нашей комнате даже стола нет, я не могу чертежи сделать, – жаловалась она, не спуская глаз с бронзовой статуи. – И соседки постоянно водят кого-то, шум, крики, смех, ты понимаешь? Меня бесит всё это! Я хочу свалить.
Закрыв глаза, Марина пропела:
Шинкарочка Галя в шинку торгувала,
Дiвчоночка Галя пиво наливала.
Ой ти, Галю, Галю молодая,
Дiвчоночка Галя пиво наливала.
Їхали козаки iз Дону до дому,
Пiдманули Галю, забрали з собою.
Ой, по?дим, Галю, з нами, козаками,
Краше тобi буде, чим у рiдно? мами.
Потапыч обвёл кладбище задумчивым взглядом.
– Не знал, что ты умеешь петь.
– Хочу быть мужиком. Я бы ходила в рейсы, трахала бы баб. Была бы боцманом. Я боцман, Серёжа, боцман. Я полыхала к тебе страстью.
– А сейчас не полыхаешь?
– Сейчас уже нет. Я как этот матрос – непоколебим.
– Посмотри «Апокалипсис сегодня». Там Марлон Брандо великолепен, гениален. А фильм такой плавный, долгий, и ты погружаешься в его атмосферу, плывёшь по вьетнамской реке, смотришь на войну, изучаешь человека на войне, можно всё хорошо обдумать. А потом Марлон Брандо рассказывает про улитку, которая ползёт по лезвию ножа.
Он говорил так, будто сам плывёт по неподвижной реке, а жизнь его – плавная, размеренная, тягучая. Марина слушала и думала: «Зачем он мне суёт свою улитку?» Бронзовый матрос, возвышавшийся над ними, был понятнее и ближе. И настойчивее становилось ощущение скорого краха. Внезапно она вцепилась в Потапыча, да с такой обречённостью, словно боялась, что он провалится вот-вот под землю.
– Прижми меня куда-нибудь к стеночке.
Они целовались и трогали друг друга, а цветущие могилы внимали тлеющей страсти.
Глава третья
Лёша Радионов умирал со скуки в своей комнате. Он хотел пойти покататься на велике, но одному глупо было идти кататься, и он остался дома играть в компьютерные игры и смотреть сериалы. Когда ничего не было, и дни проходили в безделье, Лёша страшно скучал. Однажды, совсем помешавшись от скуки, он смастерил из пол-литровой бутылки кока-колы «сухой», и выкурил остатки травы, которые с Потапычем они не осилили прошлым вечером. Курил ненасытно, втягивая раздирающий горло дым, давясь кашлем, курил в запертой комнате, оставив лишь форточку для проветривания. От жадности, а может и от плохого настроения, но ударило иначе, чем прежде – разболелась голова, и потянуло по всему нутру противной тошнотой. И долго потом Лёша рыгал желчью в пакет, а как сразу полегчало, выбросил пакет в окно.
Приближался вечер. Потапыч обещал прийти к шести, но ждал его Лёша с опозданием на минут двадцать или тридцать. В соседней комнате мама, Инна Александровна, в лёгком халатике до колен, с незажжённой сигаретой в зубах рыскала по комнате в поисках зажигалки.
– Куда ты опять её дел? – крикнула она, и Лёша выполз из своей комнаты.
Мама шарила рукой по полкам. Полку с иконами, перед которыми каждый вечер, прежде чем лечь спать, молилась бабушка, Инна Александровна пропустила. Пропустила она и полку со стеклянной вазочкой, куда бабушка складывала конфеты. Вазочка всегда была полной. Именно на той полке в глубине и лежала зажигалка.
– На. – Лёша отдал зажигалку, и проследил взглядом, как мама прошла на балкон. Не то, чтобы он не любил её, но и не то, чтобы любил. Существование матери являлось для Лёши таким же обыденным, как существование двухкомнатной «хрущёвки», где они жили. Его вырастила бабушка, и сердцем он тянулся к ней, нежели к матери. Отец развёлся с женой и сбежал от Инны на Мадагаскар развивать гостиничный бизнес. Когда Лёше исполнилось восемнадцать лет, отец прислал ему бутылку джина.
– Открой бабе, идёт она, – крикнула мать с балкона.
Не став дожидаться стука в дверь, Лёша вышел в подъезд. С первого этажа тяжко и не спеша поднималась бабушка Надя, маленькая, скукоженная, закутанная в куртку, с белым из грубой ткани платком на голове, поразительно напоминавшем о запахах ладана и тепле восковых свечей. Лёша спустился на встречу, взял сумку.
– Алёшенька, сыночек, – старое тело, спрятанное под одеждами, приобрело твёрдость.
– Проходи, ба.
Лёша и бабушка стояли в прихожей, когда Инна Александровна вернулась с балкона в квартиру.
– Ты так на улицу выходила?
Лёша не сразу понял, о чём говорит мама, но, оглядев бабушку, увидел – Надя ходила в магазин в домашних тапочках. Он помог ей подняться, донести сумку, но, узнав, что она ходила по асфальту почти босиком, ничего не почувствовал.
– Мы же купили тебе специально сандалии, – облик Инны Александровны в один миг поменялся, будто кожа её стала тусклее, а воздух вокруг женщины почернел. Она схватила с пола сандалии и потрясла ими в воздухе.
– Как так можно!
– Чего орёт, – бабушка отвернулась и прошаркала к дивану.
– Ну чего ты села. Господи, я так больше не могу. Сними куртку, мама, пожалуйста.
Лёша пошёл в свою комнату переодеться – поскорее бы уйти и оставить их со своими сандалиями. Разбирайтесь, мол, сами.
– Здрасте, – в квартире неожиданно оказался Потапыч. Лёша забыл запереть дверь, и теперь Потапыч стоял в прихожей и довольно улыбался. Приспичило же ему именно сейчас прийти вовремя! На весь дом разразился острый крик Инны Александровны:
– У нас тут что, проходной двор? Проходной двор что ли? Я в своём доме или нет?
Лёша выскочил из комнаты и бросил Потапычу:
– Жди на улице.