Сиреневое счастье

Посвящается Симбирску-Ульяновску и его жителям

В глуши, во мраке заточенья

Тянулись тихо дни мои

Без божества, без вдохновенья,

Без слез, без жизни, без любви.

А.С. Пушкин

Глава 1. Пятница XXI века. Фиделия

Когда наступает счастье? Фида не знала наверняка, но она знала точно, что её несчастье начинается по пятницам. Вечер перед выходными значил, что будет полно пьяных посетителей, которых ей — официантке — надо обслуживать. Так, мужчина у окна выпил уже всю бутылку и нараспев начал кричать:

— Фиде-елия-я! Где-е моя Фиде-елия-я?!

Он запомнил имя. Похоже, что начнёт приставать.

Фида нехотя подошла к нему, стараясь вдыхать зловоние как можно меньше. Ей хотелось облить этого мужлана чем-нибудь погорячее и навсегда уйти из кафе, но ветер всё громче свистел в карманах.

— Принеси мне ещё, — заплетаясь, пробормотал он и схватил Фиду за руку, когда она стала отходить. — Девушка, а вы замуж не желаете? — спросил он, глядя туманным взглядом мимо Фиды.

Он больно сжал запястье грубыми пальцами, и Фиде захотелось вырваться и убежать, но она удержалась и сурово ответила:

— Нет.

Она хорошо знала: чем меньше говоришь с такими, тем больше шансов быстро уйти. Но этот, по-видимому, был не из понятливых.

— Девушка, а почему? — допытывался он, качаясь на стуле. — Я не нравлюсь вам?

Фида дёрнула руку и вырвалась их лап завсегдатая.

— Моя Фиделия! — вопил он на всё кафе, пока Фида сбегала.

— Как вы надоели! К чёрту, к чёрту всё! — воскликнула она, спрятавшись в туалете. — Ухожу!

Фиделия умылась холодной водой и посмотрела на наручные часы. Смена кончалась через тридцать минут.

— Господи, как их пережить? — простонала она, глядя в потолок, на котором дым от сигарет нарисовал желтоватое дерево с качающимися на ветру листьями. Они двигались до того плавно, что Фида засмотрелась и сама успокоилась, после чего вышла в зал.

Майское солнце почти село, когда она возвращалась домой. Шла быстро, сжимая руки в кулаки и кутаясь в прохудившуюся кофту. Как и всегда после таких посетителей ей всюду мерещились маньяки и призраки. Силуэты деревьев превращались в людей, готовых напасть на несчастную Фиду из-за своих коварных целей, а тени в окнах становились неприкаянными душами, которые вынуждены вечно скитаться по миру и искать приют.

Первые звёзды пульсировали в такт сердцу, резонируя с ним. Они, казалось, вырисовывали тайный рисунок на небе и в душе, передавали загадочный шифр, который человечество ещё не скоро разгадает. В такой час даже сирень пахла как-то особенно, кружа голову и навевая туманные мысли о будущем, о счастье, которое Фиделия всё время ждёт, но которое никак не наступает. Эти мысли плыли по воздуху вместе со сладковатым запахом сирени и медленно рассеивались, заглушаемые мрачными думами о понедельнике и пьяных посетителях.

Фида свернула во дворы и пошла ещё быстрее, чтобы успеть добраться до дома, пока тьма не задушила слабый свет фонарей. Но вот они погасли, и ночной город зашумел, тени забормотали, призраки покинули окна и потянулись к Фиде…

Подъезд.

Фиделия проскользнула в дверь, и тут же по телу пробежали мурашки: тепло обволакивало, обнимало, словно добрый друг, который однажды придёт и обязательно поможет. Поможет выбраться из этого чудовищного сумасбродного мира, в котором она живёт.

В мерцании лампы можно было разглядеть хрупкую на вид Фиду с глазами цвета травы, с удивительно светлым и чистым лицом, которое омрачалось морщинками на лбу, хотя их хозяйке было всего двадцать три. Тёмные волосы стягивала резинка, сдерживая их в тугом узле, от которого болела голова. На площадке Фида высвободила их, и длинные пряди рассыпались по узким плечам, укрытым материнской кофтой.

Фиделия отперла потёртую дверь и, глубоко вздохнув, вошла в квартирку. Внутри, на первый взгляд, жила та же тьма, что и на улице, но на самом деле эту темноту Фида приручила ещё в детстве. В этом ей помог отец, который развесил по всему дому ночники, чтобы Фида могла включать их всякий раз, как испугается. А пугалась она часто. То у стены стоял клоун, то из окна лился загробный свет от призраков, то из-под кровати выползали тени. Со временем Фиделия научилась укрощать монстров, угрожая уничтожить их с помощью включенного света. Потихоньку они смирились со своей участью и перестали тревожить Фиду. Лишь один угол до сих пор пугал её, но призраки тут были ни при чём, и свет делал ещё хуже, потому Фида редко зажигала его во всей комнате.

Её квартира была на первом этаже. У самого окна — рябина. Окна смотрели на запад, на железную дорогу. Рядом вокзал, где слышно по ночам, как тормозят поезда, как прицепляют вагоны и объявляют посадку в далёкие чудесные края. Позади — Лес. Большой и древний. Прямо посреди города.

Фида жила здесь словно всегда.

Стены давно были увешаны картинами: охристые стволы сосен, убегающие ввысь; зимние полянки, окружённые кустами со снежными шапками; бледные цветы диких яблонь, что пахнут всегда слаще садовых. И, наконец, осенние листья с густыми мазками акварели, подобной маслу на этих рисунках.

Однушка Фиделии была почти без мебели. Да ей она и ни к чему. Два табурета, один из которых всегда занят пакетом или сумкой, стол, где она и ест, и творит. Кровать и шкаф. Ни диванов, ни кресел — минимализм, как говорит Фида тем редким знакомым, что заходят в кафе.

По вечерам, когда она только отворяет дверь и переступает порог, на неё порой нападает тоска. И тут ни соседский полосатый кот, ни рисунки не могут помочь. Утром чуть легче: она встаёт, чтобы увидеть солнце, отражённое от окон дома напротив. Ведь её собственные глядят на запад. Да и солнце бывает в квартире всего четверть часа. Высотка впереди слишком большая, зато яркая: с красно-желтыми балкончиками.

Тем вечером Фида, как обычно, пошла в ванну, нащупала включатель, и свет залил узкую комнату. Плитка давно потрескалась и кое-где отвалилась, ванна же напоминала старое желтое корыто, а единственным красивым предметом была фотография над зеркалом. С фото улыбались молодожёны: модница восьмидесятых годов и усатый мужчина. Тогда её родители ещё были счастливы.

«И что есть это ваше счастье?» — подумала Фиделия и отправилась спать. Во сне она видела рощу, которая на что-то жаловалась, а Фида кивала ей и отвечала, что обязательно во всём разберётся и поможет. Роща успокаивалась, и ветви её деревьев изгибались в улыбке.

«Завтра», — бормотала во сне Фида и уже слышала, как громадный Дуб шелестел юной листвой.

Он говорил, что рос здесь всегда. Видел, как люди из племени ходили вокруг костра и жгли особые травы. Как первые крестьяне добирались к реке сквозь заросли. Помнил поколения дворян, что сменяли друг друга, и всадников на конях, что мчались мимо него, и то, как здесь, в самом сердце Природы, воевали в окопах и пили воду из мшистых родников.

Дуб помнил всё. Его древние корни прочно держались за землю, а ветви по-прежнему тянулись ввысь, к солнцу.

Он был мудр, но стар. Его ствол не выдерживал, и Дуб знал, что однажды наступит день, когда он рухнет. И тогда… Что будет с дубравами в западной части, с милым родничком в низине, с купелью в самой глуби? Что будет тогда?

Дуб не ведал.

Глава 2. Весна тысяча девятьсот четырнадцатого года. Дмитрий

Дмитрий Иванович — высокий мужчина двадцати с небольшим лет — сидел в гостиной своей дальней родственницы Екатерины Максимилиановны Киндяковой. Он, как и всегда, был одет во фрак, а во рту держал дедовскую трубку, дым которой причудливо вихрился и поднимался. Тёмные волосы он тщательно зачесал, так что не выбивался ни один волосок, что выглядело если не забавно, так по меньшей мере странно в сочетании с торчащими в стороны усами. Глаза Дмитрия Ивановича флегматично скользили с болтливого собеседника на предметы дорогой мебели и обратно. Мысли его уплывали в сад, прилегавший к дому, где уже зацветала сирень, и дальше — в рощу, где его ожидала прекрасная незнакомка.

— Так придёте, Дмитрий Иваныч? — в сотый раз спрашивал Семён Ставрыгин противно высоким голосом.

— Не думаю, что там будет нечто новое.

— Так зачем же новенькое? Будут всё те же и всё то же. Лизонька, говорят, проберётся тайком, — сказал Семён Семёнович и подмигнул.

Дмитрий Иванович вздохнул и отложил потухшую трубку. Ставрыгин ужасно надоел, но отказать ему — всё равно, что запереть перед собой все знатные дома Симбирска. Ставрыгин — невзрачный и тощий дворянин. Он считает, что будущее России давно не в руках дворянства и что надо покинуть эту страну как можно скорее. Однако он, к сожалению Дмитрия Ивановича, её не покидал, а продолжал нести чиновничью службу и обыгрывать Дмитрия в карты.

— Я что вспомнил, вас Екатерина Максимилиановна просила.

— Как? Меня? — Ставрыгин встрепенулся. Если к Дмитрию Ивановичу он относился фамильярно и порой пренебрежительно, то Екатерину Максимилиановну по-настоящему уважал за её добродетели, ум и особенно — богатство.

Семён, не прощаясь, вышел из комнаты, а Дмитрий, довольный своим обманом, отправился в рощу, пока Ставрыгин не вернулся.

Листья уже распустились, и от этого вековые деревья казались совсем юными. Птицы заливались пением, окрыляя всякого, кто их слышал. Тропинка, вдоль которой желтели лютики и блестела на солнце трава, свернула и вывела к скамеечке над самым обрывом, где росли кусты сирени. Отсюда открывался вид на могучую Волгу и строящийся мост, который должен был возвыситься над рекой и связать меж собой два берега. А в августе обещали пустить поезда с левобережья на Урал и в Сибирь. А там и по мосту проложат пути. Тогда, быть может, он наконец побывает среди Уральских гор.

Дмитрий поёжился от холодного ветра и внимательно посмотрел на скамейку, которая с недавних пор стала для него волшебной, ведь именно на ней появлялась незнакомка.

Со спины — тень от сиреневой шляпки, изящный изгиб шеи, обнажённые золотоватые плечи, грациозные руки с тонкими аристократичными запястьями и узкая спина, обтянутая тонкой тканью. В профиль — прикрытый шляпой лоб, аккуратный нос и удивительная бледность лица, подчёркнутая едва красными губами; плавно вздымающаяся грудь, полуприкрытые платьем колени. Последнее Дмитрия удивляло и одновременно с этим будоражило. Из-под шляпки не вылетало ни локона, так что нельзя было узнать, какого цвета её волосы, хотя Дмитрию казалось, что непременно золотые. Воздушные ткани, кружева, декольте — её наряды были подобны тем изысканным и причудливым платьям, что носят актрисы столичных театров, возвращаясь домой под руку с кавалерами и при этом искусственно краснея от всякого комплимента. Должно быть, прекрасная незнакомка прибыла именно оттуда, из края роскоши, славы и бесконечного восторга.

Однако она была столь тонка и хрупка, что, когда дул ветер, Дмитрий боялся, как бы она не улетела вслед за ним, как бы мираж не рассеялся. В такие моменты ему особенно сильно хотелось обхватить её за талию и прикоснуться губами к изящным запястьям, а после… Целовать до скончания века, пока оба они не обратятся в пепел.

Но одна красота не смогла бы надолго очаровать Дмитрия, потому он наслаждался тем, что девушка никогда не сидела просто так. Незнакомка проводила линию за линией, создавая противоположный берег, она касалась кистью, и весь нарисованный мир оживал и светился. Она, что было для Дмитрия несомненным, обожала искусство. Да ведь она актриса, так и должно быть.

По субботам или воскресеньям Дмитрий издали наблюдал за её движениями и молча восхищался, вопреки своей натуре, которая сразу требовала всё, что ей приглянулось.

Но завтра всё изменится. Он уже решил.

А пока Дмитрий закурил трубку и отправился к масонскому храму, прозванному в народе Статуйкой. Это была высокая беседка из красного кирпича. Храм украшали четыре портика и купол, над которым возвышалась фигура Иоанна Крестителя. Статуйку построил ещё в восемнадцатом веке его предок, и о ней ходило немало легенд. Поговаривали даже, что это вовсе не масонский храм, а часовня над могилой юной Киндяковой.

Дмитрию представилась его незнакомка, лежащая под этим огромным зданием, придавленная кирпичами и позабытая всеми, кого она знала и любила. Одинокая, несчастная, обречённая оставаться на этом самом месте веками. Дмитрий встряхнул головой и повернулся, чтобы уйти, но, к своему несчастью, увидел Лизу Искоеву, которая в последнее время всё чаще появлялась рядом: то в роще, то у Ставрыгина, то у Екатерины Максимилиановны.

У Елизаветы — Лизоньки, как звал её Семён, — плотное, малооформленное тело, которое не спасают даже корсеты. У неё толстые запястья, круглое лицо с застывшим выражением удивления: чуть приоткрытый рот и широко раскрытые глаза. Вздёрнутый нос её часто морщится, и от этого на подбородке появляется ямка. У неё рыжие кудрявые волосы, которые вечно выбиваются из причёски. Лизе лет пятнадцать, на вид столько же, а вот по развитию не наберётся и на пять лет, в этом, по крайней мере, Дмитрий не сомневался.

— «Не узнавай, куда я путь склонила, в какой предел из мира перешла... О друг! Я всё земное совершила; я на земле любила и жила!» — процитировала она, склонив голову. — Ах, как красиво! Не правда ли, Дмитрий Иванович? — улыбнулась Лиза и восторженно посмотрела на него.

— Совершенно ничего красивого. Зачем вы здесь? Давно призраков не видели?

— Ах, не пугайте меня, Дмитрий Иванович, — попросила Лиза.

— Почему же? Раз вы такая несмышлёная, то надо и напугать.

Лиза потупилась и зарумянилась. Дмитрий вспомнил воздушную красоту незнакомки и её бледность, и румянец Лизы стал ему противен.

— Вы преследуете меня и краснеете всякий раз, как видите. Отчего это?

— Сегодня солнце печёт, — пробормотала девица и залилась краской сильнее. — Я хотела спросить вас… — робко начала она, не поднимая глаз.

— Действительно, — Дмитрий поглядел на серое небо и усмехнулся. — Не обгорите, Лизавета, — бросил он и ушёл.

Глава 3. В роще. Фиделия

Солнце заливало комнату тёплым светом, ветер едва шевелил листья за окном, щебетали птицы. Фиделия сладко потянулась и не спеша слезла с кровати.

— Доброе утро, мир! — воскликнула она и кивнула птицам и солнцу.

Спустя полтора часа Фида шла в рощу и по привычке думала о далёком счастье, что однажды настанет и затмит собой невзгоды, которые ей пришлось пережить. Счастье будет подобно тому, что Фида чувствует в роще: тепло в груди, лёгкость в теле и единство с целым миром. Однако в лесу всё это какое-то маленькое и слишком будничное, тогда как Фида ждёт большое и настоящее. И несомненно, что оно появится из ниоткуда, как в сказках, и остаться навсегда.

Конечно, она понимала, что мечты о прекрасном принце совсем детские. Но с собой ничего не могла поделать.

Фида быстро миновала пыльный город, замедлила шаг у забора, вдоль которого росли жёлтые акации, и остановилась у металлической арки, охранявшей вход в царство природы — в рощу. Фиделия улыбнулась арке, как старому другу, и переступила невидимую границу города и леса.

Лес…

Здесь по тропинкам бегут солдатики и жучки, на деревьях стучат дятлы, а на ветру покачиваются ветви. По пути к роднику цветут ландыши, ветреницы и чистотел. Они молоды и не застали ни Гончарова, писавшего здесь «Обрыв», ни солдат гражданской, ни окопов Второй мировой. Но лес и им, и Фиде всё показывает, словно они сами были в те далёкие времена, и видятся ей крестьяне, что копают тут, ища клад Стеньки Разина: вот они трудятся, утирают пот грязными рукавами и глядят на Фиду, а она им улыбается. Или видит масонов, идущих к храму в глуби леса. Они о чём-то тихо беседуют и даже не замечают Фиду, и она тоже делает вид, что их нет, и вскоре они исчезают.

Лес помнит гораздо больше любого долгожителя.

Все мысли испарялись, и Фида ощущала лишь мурашки и трепет в груди. Это чувство возросло, когда она дошла до обрыва, с которого виднелась Волга и другой берег. На краю — травы и колоски, а ниже, спускаясь к Волге, — кусты сирени, огромные и пахучие. Ещё ниже — гигантские тёмно-зелёные ели. Они полукругом окаймляли мутноватую Волгу, что шумела далеко внизу.

Фиделия достала альбом и механический карандаш, подаренный отцом, который всегда хвалил её рисунки. Всякий раз, когда Фида рисовала им, она вспоминала тот самый день, изменивший всю их жизнь.

Было жаркое лето. Маленькая Фида рисовала на полу. Черта за чертой, цвет за цветом, стёрка, папин карандаш, снова черта — красиво. Получался домик, почти как настоящий. Фида не сразу заметила, что вошла мама. Настоящая Снежная королева в красном платье, принёсшая с собой холод посреди лета. Фида любила её, но боялась.

— Фиделия! Ты опять ничего не сделала?! Сколько раз повторять: уберись в доме!

— Но я убралась.

— А это что? — мама носком туфли показала на разбросанные по полу рисунки. Фида не успела даже шевельнуться, а мама уже стояла в конце комнаты и открывала окно. Подул ветер, и листы с домиками, с мамой и папой, с лесом — все они полетели. Фида бросилась за ними. Мама резко обернулась, и Фиде вдруг показалось, что она вот-вот заплачет, но та лишь крикнула:

— Я проучу тебя!

Она стала вырывать рисунки.

— Брось, бездельница! Не смей рисовать! — она дернула рукой, и домик порвался. Часть осталась у Фиды, а часть — у мамы. Она кинула обрывок на пол и ушла, стуча каблуками. Потом Фида слышала, как она плакала в ванной.

В тот день папа подал на развод. Он променял их с мамой на какую-то художницу. Это она помогла выбрать карандаш. Фиде бы выбросить его, но он так напоминал об отце, что она прятала и берегла его всё детство.

Фиделия встряхнула головой и окунулась в творчество. Она старалась не слышать голос матери, который так часто упрекал и говорил, что рисование — плохое дело, особенно, если руки кривые. Фида не сердилась на её, но до сих пор чувство вины не покидало при занятиях живописью. Порыв ветра заглушил этот голос и подарил нужное спокойствие.

Фида провела слабую линию горизонта и совершенно позабыла, где она и какие проблемы её ждут за аркой рощи. Сейчас она жила. Едва заметно касаясь карандашом бумаги, она с упоением отпечатывала реальность, добавляя линию за линией, движение за движением, черту за чертой. Фиделия преображала пейзаж и себя. Когда всё было готово, Фида взялась за краски. Первый мазок — самый волнительный. Надо вдохнуть им жизнь в тусклый лист, превратив его в рисунок. Она коснулась нежно-голубым и создала небо. Ультрамарин с примесью изумрудного подарил Волгу. Темный зелёный превратил кусок бумаги в траву и деревья, от которых на землю ложилась яркая полуденная тень. Так, мазок за мазком, Фиделия превращала бумагу в кусочек своей души.

— Недурно, — заявил голос за спиной. — Кривовато, но недурно.

Фида вздрогнула и едва не испортила весь рисунок. Обернулась. Позади стоял незнакомец с дурацкими усами, с трубкой в зубах и в каком-то маскарадном бордовом костюме. Он улыбался, придерживая трубку.

Испуг сменился страхом, а тот — настоящей паникой. Мигом стало душно, воздух исчез, и в лёгкие попадал лишь едкий дым. Страх накатывал, нарастал с каждой секундой, давил и уничтожал. Ещё миг — настанет конец. Надо бежать. Бежать, как учила мама!

Фида вскочила, облилась цветной водой, одним движением собрала в охапку всё своё добро. Не прошло и секунды, как она мчалась по тропинкам. Сердце бешено стучало, лёгкие болели, в животе кололо, но она бежала, пока не подкосились ноги. Падая, Фида ухватилась за ветку огромного дерева, ветка треснула.

Еле переводя дух, Фиделия прислонилась к стволу и закрыла глаза. Ссадины на руках горели, мысли путались, но паника уже отступила. Когда сердце застучало в привычном темпе, Фида попыталась отойти от дерева, но оно не отпускало: одежда зацепилась за надрезы, похожие на следы от топора. Фида осторожно высвободила кружевное платье, доставшееся от матери, и медленно побрела вверх, в сторону города.

Дома она положила рисунок и свои инструменты на стол, чтобы пересчитать их. Не хватало отцовского карандаша. Фида села на пол и заплакала, как ребёнок. Перед глазами всё ещё стоял чужак, который сегодня мог сделать что угодно, и никто бы никогда не узнал. Фида чувствовала себя беззащитной потерянной девочкой, которую никак не спасут.

Она снова вспомнила те дни.

— Попроси забрать заявление, — сказала мама.

И вот Фида уже сидела у папы на коленях. Светило солнце. Тепло от кухонного окна, папина грудь, на которую можно опереться, горячий чай — ничто не вязалось с тем, что нужно было произнести. Но Фиделия справилась. Ведь она обещала. Ведь она хорошая.

Отец ответил что-то невнятное, что нельзя вроде как забрать заявление, что там бумажки и всякое такое. Фида ничего не поняла. Но он взял его. Вот только больше не вернулся к маме.

Она никогда не запрещала с ним видеться и любить его, но в каждом слове просачивалась то ли обида, то ли полное непонимание. Мама так и не приняла развод. И Фиде всё меньше хотелось быть с отцом, словно это он был виновен, что семья распалась. В какой-то момент она перестала звать его папой. Потом начала, но слово это звучало как-то иначе, оно стало холодным и пустым. Пропало то, что наполняло его — любовь. Верней, не пропала, нет, но спряталась глубоко-глубоко под слоем обиды за мать, словно это отец ушёл от Фиды, а не муж от её матери. Тогда, в восемь лет, и исчезло всякое доверие к мужчинам.

Слёзы обиды перешли в слёзы одиночества, а после — в мысли, что она так и умрёт, оставшись никому не нужной и никем не понятой, ужасно одинокой и несчастной.

«Дурные мысли. От них только хуже, — подумала Фида и сняла шляпку матери. Фиде вообще нравилась её одежда.— Надо что-то делать, иначе я так сойду с ума. Но что же делать?»

Уволиться и остаться без работы она не решалась, ровно как и возвращаться в университет: утекло слишком много воды. Выходить замуж не хотелось, да и не было подходящего кандидата. Рожать и одной воспитывать ребёнка — идея ещё хуже. В итоге Фида решила начать не с личной жизни, а с искусства, и сделать выставку своих картин.

Фиделия отыскала конкурс, на который принимали пейзажи, и сразу перед глазами возник туманный, но такой желанный образ: она подле своей картины в золочёной раме, а на полотне — акварельный древний лес с тайнами и чарующим миром, к которому Фида едва посмела прикоснуться кистью, но всё же посмела, и вот стоит теперь у лучшей работы, и ей уже предлагают сделать выставку, и она уже улыбается в ответ, и вот огромный зал с лесными пейзажами, с её пейзажами…

«Но тогда я должна вернуться туда, в рощу. Я не могу рисовать другое место, в нём просто нет той силы, какую я могла бы отразить на бумаге. И мой карандаш… Как его оставить? — думала Фида. — Но как же маньяк? Хотя, может, он и не маньяк вовсе? Но кто ещё ходит по утрам в лесу, кроме маньяков и спортсменов? Впрочем, надо побороть и этот страх, хотя бы ради выставки, ради моего пейзажа. Главное, не забыть баллончик. На всякий случай. А пока… Да, подготовить всё и явить миру удивительные картины».

Глава 4. Знакомство. Дмитрий

Целую неделю Дмитрий гадал, что сделал неверно. Всё случилось так быстро, что он не успел даже представиться. «Какая пугливая, — повторял он про себя и крутил в руках позабытый ею карандаш. — Это не назойливая Лиза и не ветреная Верочка, она даже на Картин — о моя Катрин! — даже на тебя не похожа эта незнакомка, даже ты так не пугалась. Нужен иной подход. Совершенно иной. Но какой же?»

Дмитрий перебирал в памяти все ухаживания и подарки, какими одарял женщин, и не находил ничего подходящего: ум никак не хотел отвечать, он лишь выдавал картину таинственной и очаровательной незнакомки с альбомом в руках. Для такой не подойдут простые цветы или глупые комплименты, и Дмитрий не придумал ничего лучше, кроме как вернуть потерянный карандаш.

Воскресным утром Дмитрий оставил его на скамейке, рядом положил букет сирени, сам же спрятался за отдалёнными деревьями, через листву которых давно наблюдал за незнакомкой. Он много курил, пока ждал, но вот она пришла. На ней не было длинного прямого платья, какие носили теперь все дворянки. Напротив, одета она была немодно и как всегда нескромно: в белый сарафан до колен и с роскошным вырезом и всё ту же сиреневую шляпку. Атласный пояс стягивал тонкую талию, а обувь — до чего странная: без каблука, без изящных ленточек — походила скорей на мужскую, нежели на женскую, и держали её плотные белые шнуры, подобные бечёвке. Однако обувь ничуть не портила девушку, а делала её ещё легче, будто была создана специально, чтобы незнакомка не улетала, оторвавшись от земли. Её полувоздушный образ будил заснувшие чувства, хотелось сей же час подарить цветы и забрать с собой. Дмитрий так бы и сделал, не будь девушка слишком пуглива.